Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

== Отдел первый. Деньги как творение правопорядка (Кнапп) ==

<blockquote>«Гораздо раньше экономистов представление о золоте, как простом знаке, о лишь воображаемой ценности благородных металлов было пущено в ход юристами, которые, выполняя лакейскую службу для королевской власти, в течение всех средних веков право королей фальсифицировать монету обосновывали традициями римской империи и теми понятиями о деньгах, которые выражены в пандектах». ''К. Маркс.''
</blockquote>

=== Глава I. Есть ли у Кнаппа теория денег? ===


==== 1. «Критерий признания» теории ====

Харталисты совершенно справедливо жалуются на то, что изрядная доля возражений их критиков основана на недоразумении. Поскольку дело касается буржуазных металлистов, этот упрек совершенно справедлив: критика по недоразумению занимает у них столь же почетное место, как и критика по существу. В этом выражается лишь беспомощность буржуазного металлизма.

Из всех подобных недоразумений наиболее неприглядную картину представляет спор о том, является ли учение Кнаппа теорией денег или оно должно быть отлучено от экономической церкви. Повод к недоразумению, как и в большинстве случаев, дан самим Кнаппом, который в нескольких местах различает «государственную» и «экономическую» теорию денег, заявляя, что его интересует лишь первая. Эта уловка, к которой Кнапп прибегает для того, чтобы отделаться от необходимости отвечать на неприятные вопросы (например, о ценности денег) принимается кое-кем из критиков за чистую монету. Отсюда делается вывод, что никакой ''теории'' денег у Кнаппа нет, что он занимается лишь юридической стороной дела, рассматривая деньги лишь как объект регулирования государственной власти, как отрасль государственного управления<ref>Пожалуй, в таком же смысле хочет «истолковать» Кнаппа наиболее характерный представитель ''декаданса'' хартальной теории — К. Эльстер. По его мнению, деньги являются одновременно феноменом хозяйства и права. «Бессмертная заслуга» Кнаппа, в том, что он обратил внимание на необходимость изучения правовой стороны в явлении денег. Но «не все категории денежной теории являются ''одновременно'' юридическими и экономическими». Современное понятие денег (Geldbegriff) по мнению Эльстера носит двойственный (экономический и юридический) характер. Но «остальные категории денежной теории либо являются одновременно двойственными, (как, например, понятие платежа), либо они носят только экономический характер, (такова покупательная сила), или же только юридический характер, (таково, между прочим, понятие значимости — Celtung). Эльстер считает, что «государственная теория денег» занимается только вопросами юридической природы денег («Kaufkraft und Geltung», статья в Conrads, Jharbuch, В. 60 243-248).

В таком «толковании» Кнаппа остаются две неясности: во-первых, являются ли «юридические свойства» денег чем-то таким, что нуждается в теоретическом изучении? Могут ли быть установлены определенные закономерности, причинные связи теоретического порядка в этом отношении, — или, быть может, следует отграничиться простым лишь описанием государственной деятельности в области денежного устройства; короче говоря — возможна ли вообще государственная теория денег в том толковании, какое придает ей Эльстер. — Во-вторых, возможно ли в действительности уложить все построения Кнаппа в специально ad hoc созданное Эльстером прокрустово ложе, какой-то неэкономической не теории. Как видно из текста, мы в этом сильно сомневаемся. — Мы не говорим уже о том, что при таком толковании «бессмертная заслуга» Кнаппа становится еще более проблематичной, чем на самом деле. Подобный подход к основоположнику теории чрезвычайно характерен для эпигона той же теории. Эльстер, по нашему мнению, знаменует ''декаданс'' хартализма во всех отношениях: 1) у него выветривается социально-объективный подход; 2) он фактически, как мы увидим далее, изменяет абстрактно-теоретическому подходу хартализма (происходит это, что занятнее всего, при попытке логического доведения до конца хартальной теории — здесь оправдывается своеобразным путем диалектический закон превращения в противоположность), и вследствие этого 3) ближе всего подходит к синкретически-тавтологической премудрости количественников, представляющей полный отказ от какой бы то ни было теории.</ref>. На долю читателя остается лишь недоумение по поводу того обстоятельства, что имя Кнаппа фигурирует в каждом современном денежно-теоретическом произведении в отличие от имен других юристов или государствоведов.

По нашему мнению, нет оснований отказывать теории Кнаппа в признании, тем более, что те экономисты, которые не хотят признать ее de jure, все-таки признают ее de facto уже одним тем, что разбирают ее в своих теоретико-экономических трудах.

Для разрешения данного вопроса необходимо, на наш взгляд, обратить внимание на два — и только на два — обстоятельства: на ''предмет исследования'' и на ''способ рассмотрения''. Бесспорно, что предметом исследования Кнаппа являются ''деньги'', денежное обращение, при том взятое, во всяком случае, не с юридической только стороны. Такие явления, как акцессорный лаж, интервалютарный курс и экзодромия, не говоря уже об отчасти вынужденной главе о ценности денег, — все это, как будто, имеет мало общего с наукой о праве, и уж во всяком случае относится не только к области права. Вторая сторона — это способ исследования; здесь возможны, в основном, два подхода: идеографический (описательный) или номографический (пытающийся установить, раскрыть ''закономерности'' явлений). Но и здесь мы решительно отказываемся считать одним лишь описанием такие положения, как, например, исходные тезисы Кнаппа о правовой природе денег, о номинальном характере единицы ценности или его дальнейшие изыскания насчет лажа и т. д. С таким же правом, в конце кондов, можно было бы говорить об идеографическом характере наиболее абстрактной первой главы из «Капитала» Маркса на том, дескать, основании, что Маркс там «описывает» товар, двоякий характер труда и т. д. Это означало бы безнадежное смешение метода изложения и метода исследования.

Реальным, хотя по большей части неосознанным основанием для отрицания теоретического характера труда Кнаппа, является то обстоятельство, что Кнапп подходит к разрешению своей задачи — познания закономерностей явления денег — совершенно особым, весьма своеобразным путем. Основания этих закономерностей он ищет не там, где их ищут почти все экономисты, без различия направлений: не в экономической (все равно, в данном случае — индивидуально — или социально-хозяйственной) жизни, а в области права. Это своеобразие подхода Кнаппа к теоретической проблеме денег оказалось столь роковым в смысле отлучения его от экономической церкви лишь благодаря, тому обстоятельству, что как раз в этой проблеме среди экономистов давно и безраздельно господствует твердое убеждение в необходимости экономического, хозяйственного подхода (все равно — индивидуально или социально-экономического). Однако, благодаря этому обстоятельству отлучение Кнаппа не становится более справедливым. Это должно быть в особенности ясно с нашей марксистской точки зрения.

Ведь с нашей точки зрения ''правильным'' подходом к исследованию экономических явлений может служить лишь метод Маркса, соединяющий в себе, прежде всего, две основные черты: социально-объективный материалистический подход и исторически-диалектическую точку зрения. Всех остальных экономистов, в таком случае, можно было бы игнорировать как «мертвых псов», употребляя излюбленное выражение Маркса. Не только Джевонс со своей астрономической теорией кризисов, но и Бем-Баверк со своей индивидуально-психологической теорией ценности, не только Тюрго со своей теорией естественной производительности в проблеме распределения, но и Штольцман и Туган-Барановский со своими социальными теориями распределения должны быть в таком случае отлучены от экономической церкви. В такой постановке вопроса ошибка очевидна: в самое ''определение'' теории, в самый ''критерий «признания»'' мы априорно включаем предпосылку о ''правильности'' методологических ''исходных пунктов'' данной теории. Такая постановка сильно уменьшила бы количество теорий на свете и значительно облегчила бы задачу той науки, которую немцы называют «Dogmengeschichte». Именно таков подход тех, кто «не признает» теории Кнаппа. Насколько ошибочен этот подход — мы считаем очевидным. Но этот подход, кроме того, очень вреден. В частности, поскольку дело касается Кнаппа, отрицание его теории делает невозможным (если быть последовательным) признание той совершенно справедливой критики, которой он подвергал фетишистический металлизм.


==== 2. Предпосылки денежной теории у Кнаппа ====

Таким образом, мы считаем, что нельзя отказать Кнаппу в признании его теории на том лишь основании, что его исходные пункты 1) представляются необычайными даже буржуазным экономистам эпохи декаданса буржуазной науки, вообще говоря видавшим виды в отношении диких методологических затей, и 2) абсолютно неверны с точки зрения марксизма. Здесь же необходимо подчеркнуть, что только при большой теоретической близорукости можно настаивать на том, что исходные положения Кнаппа о правовой природе денег, о номинальности единицы ценности являются лишь постулатами чистого разума; по меньшей мере наивно предполагать, что эти положения появляются как deus ex machina, вне всякой связи с общими взглядами Кнаппа на природу современной общественной экономики. Совершенно правильно т. Бухарин, говоря о методологических основах австрийской теории, обращает внимание на следующее обстоятельство. «Дело в том, что политическая экономия есть ''общественная'' наука и в основе ее — ''сознают или не сознают это экономисты'', в данном случае для нас безразлично — лежит то или иное представление об обществе и о законах его развития вообще… Эти предпосылки могут быть ясными или смутными, ''выработанной системой'' или «''неопределенными взглядами''», но они должны все же быть в наличности<ref>''Бухарин''. — Политическая экономия рантье, стр. 31. В первом случае — курсив автора, далее — наш.</ref>.

Действительно, австрийцы не могли бы создать своей экономической теории, не имея в качестве логической предпосылки некоторого мировоззрения социально-философского характера. Точно так же совершенно очевидно, что Кнапп не смог бы построить свое, во всяком случае, довольно стройное здание денежной теории, не имея под собой ''почвы'' в виде более ''широких воззрений'' на природу современного хозяйственного строя. По отношению к австрийской школе т. Бухарин замечает, что «она не имеет законченной и более и менее точной социологической подосновы; зародыши последней приходится конструировать из экономической теории австрийцев»<ref>''Бухарин''. — Политическая экономия рантье, стр. 31.</ref>. Пожалуй, это верно также по отношению к Кнаппу. Мы находим у него скорее «неопределенные взгляды», чем «выработанную систему». Учение Кнаппа о номинальности единицы ценности, о существе платежного средства, его замечания об обществе, как Zahlgemeinschaft, где возможна передача притязаний к Zentralstelle — все это, пожалуй, лишь слабые зародыши общей теоретико-экономической системы современного менового общества. Но из этих зародышей можно конструировать всю систему, и мы были бы вынуждены сделать это самостоятельно, если бы дальнейшее ''развитие'' хартальной теории ''Бендиксеном'' не избавило бы нас от этой необходимости.

Бендиксен ''в общем и целом'' выполнил эту работу: исходя из «неопределенных взглядов», имеющихся уже у Кнаппа, он строит свою «выработанную систему», о достоинствах которой можно, разумеется, спорить, но которую ни один строгий критик не решится отлучить от церкви теоретической экономии<ref>Очень характерно отношение ''Бендиксена'' к теоретическим построениям ''Кнаппа''. В дальнейшем у лас об этом говорится подробнее. Сейчас отметим только, что в отличие от ''Эльстера'', воззрения которого по этому поводу не страдают излишней ясностью, Бендиксен постоянно подчеркивает, что теория Кнаппа нуждается в «хозяйственном дополнении», но что ''основу'' для всей теории (в том числе и для «дополнения») дает ''Кнапп'', что ''почва'' для этого создана ''самим Кнаппом''. (См., напр., ст. Бендиксена Zur Frage der Definition der Zahlungsmittels und der Werteinheit, Conrad’s Jahrbuch, B. 60, s. 129). Дополнение Кнапповской теории, Бендиксен понимал, именно, как ''дальнейшую'' разработку, развитие, детализацию, подробную выработку теоретической постройки на ''основании'' Кнапповского ''фундамента''.</ref>.


=== Глава II<ref>Материал второй и четвертой глав нами частично использовав в статье, помещенной в журн. «Соц. Хозяйство», № 2 за 1925 г.</ref>. Право и экономика в проблеме денег ===

<blockquote>«Исследователи, изучавшие явления денежного обращения односторонне на обращении бумажных денег с принудительным курсом, не могли понять основных законов денежного обращения. В действительности эти законы выступают в обращении знаков ценности не только превратно, но и скрытно». ''К. Маркс.''
</blockquote>

==== 1. Постулат Кнаппа о правовом характере денег ====

Кнапп называет свой труд попыткой ''открыть душу'' денег. Еще в предисловии он объявляет несостоятельным и устаревшим всякое исследование, исходящее из «einer staatslosen Betrachtungsweise» и во всех дальнейших рассуждениях клеймит этот способ, как металлистический и достойный профанов. Открытая Кнаппом душа денег предстает перед нами уже в знаменитой первой фразе книги:

«Деньги являются созданием правопорядка… Теория денег может быть только историко-правовой». Этот тезис — ''основной камень'' в фундаменте хартальной теории, формулированной Кнаппом. Это — «''самый общий ее методологический пункт'', на котором возвышаются все дальнейшие теоретические построения. Необходимо с этого пункта начать анализ. Здесь же заметим, что этот основной пункт о правовой сущности денег послужил поводом к наибольшему числу недоразумений у критиков хартализма, и в этом отношении доля вины заключается в ''способе изложения'' Кнаппа, в ''способе обоснования'' им своего основного тезиса.

Вернее сказать, никакого обоснования мысли, что «деньги — творение правопорядка», мы у Кнаппа вообще не найдем. Вместо обоснования мы имеем ''определение'', заключающее в себе целую теорию. Всякое возражение о том, что деньги могут существовать и вне правового порядка, например, еще до появления государства, Кнапп отводит формально, в самом определении денег, как хартального платежного средства, причем как понятие хартализма, так и понятие платежного средства уже à priori предполагают у Кнаппа наличие правового порядка. Легко заметить, что ни приведенный в начале тезис не является обоснованием этого определения денег, ни наоборот — это определение не может считаться обоснованием первоначального тезиса; по существу, мы имеем дело с перефразировкой одной и той же мысли.

Однако, беда не в том, что Кнапп не дает обоснования своего основного тезиса в начале книги. Вся система развиваемых им положений могла бы ''заменить'' подобное обоснование<ref>Вспомним, например, с каким великолепным презрением ''Маркс'' отводит в своем известном письме к Кугельману упрек в том, что у него, мол, нет обоснования трудовой теории ценности: «Всякий ребенок знает», и т. д. (См. «Письма Маркса и Энгельса», изд. «Москов. Рабочий», стр. 152).</ref>. Здесь речь может идти лишь о более или менее удачном способе ''изложения'' теории. Действительная слабость Кнаппа начинает обнаруживаться тогда, когда он пытается провести ''грань'' между деньгами, в его смысле, и другими логически близкими понятиями, прежде всего, платежным средством и меновым благом<ref>''Кнапп'', дающий обычно четкие и ясные формулировки, здесь до того сбивчив и противоречив, что Эльстер, например, счел нужным пересмотреть определение денег, даваемое Кнаппом, и в результате этой ревизии поставил знак равенства между деньгами и платежным средством. Насколько эта поправка спасает или ослабляет хартализм — мы увидим далее.</ref>.

''Деньги'' по Кнаппу являются особым случаем платежного средства, составляющего, стало быть, более широкое понятие. Это понятие является первичным и почти не поддается дальнейшему определению, подобно тому как в зоологии понятие животного, в математике — числа и т. п. Можно предположить, что понятие менового блага предшествует понятию платежного средства, но Кнапп считает это неверным, ибо не всякое платежное средство является меновым благом (таковым, не являются, например, бумажные деньги), а с другой стороны, не всякое меновое благо является платежным средством. Вот с этого последнего пункта начинается путаница. «Кто обменивает свое зерно на весовое количество серебра, для того серебро является меновым благом; кто обменивает свое серебро на зерно — для того зерно меновое благо — разумеется, каждый раз в этой отдельной меновой сделке. Стало быть, в этом смысле понятие менового блага еще непригодно для нашей цели; ибо остается невыясненным, является ли меновое благо платежным средством; этого нельзя утверждать ни о серебре, ни о зерне, пока имеют в виду лишь эту одну меновую сделку»<ref>Staatliche Theorie. S. 3.</ref>. Здесь Кнапп описывает то, что Маркс называет простой или случайной формой ценности, и нельзя с ним не согласиться, что здесь еще не имеется налицо того, что мы называем деньгами, а он — платежным средством. Но возникает вопрос: когда, при каких условиях появляется платежное средство? Из последней фразы Кнаппа можно было бы заключить, что для этого необходимо и достаточно, чтобы вместе единичной, сделки перед нами был ряд заключенных сделок. — Кнапп совершенно неожиданно и даже несколько нерешительно вставляет, однако, в качестве необходимого условия неизвестно откуда появившийся правовой порядок, прикрывши сначала его обычаем, и беря в качестве примера общественной формы такое невинное учреждение, как государство: «Когда в общественном кругу, например, в государстве, вырабатывается обычай, — и он все более и более получает признание правопорядка, — что все предназначенные к обмену блага обмениваются на одно определенное благо, например, на определенное количество серебра, — тогда серебро стало в более узком смысле меновым благом»<ref>Staatliche Theorie. S. 3.</ref>. Далее Кнапп добавляет: «Такое “общественно” признанное благо всегда является платежным средством». Совершенно темной во всей этой истории остается необходимость правопорядка, т. е. принудительной общественной организации (и недостаточность, например, обычая, о котором Кнапп упоминает вначале) для того, чтобы меновое благо в более широком смысле развилось в меновое благо в более узком смысле, т. е. в орудие обмена или, по Кнаппу, — в платежное средство. Подобные мысли подтверждаются еще следующей фразой Кнаппа: «Всеобщее меновое благо становится тогда учреждением (Einrichtung) общественного оборота (Verkehrs); это благо, которое получило определенное употребление в обществе, сперва благодаря обычаю, а затем — благодаря праву»<ref>В другом месте, определяя платеж, как процесс перенесения от одного лица к другому определенных требований к какому-либо центральному учреждению и, указывая, что должно существовать платежное сообщество (Zahlgemeinschaft), как предпосылка для платежа, ''Кнапп'' соглашается признать подобным платежным обществом также, например, круг клиентов банка. Чековое обращение, жиро-оборот — все это, по мнению Кнаппа, относится к разряду платежных средств, которые уже перестали быть деньгами, подобно тому, как Кнаппу известны платежные средства (пензаторные), которые еще не являются деньгами. Все это подтверждает, что, если в понятие денег Кнапп уже ex definitions, вкладывает предпосылку правового порядка, то к понятию платежного средства, этот правопорядок явно притянут за волосы.</ref>.

Подобное меновое благо, ставшее платежным средством, имеет два способа употребления: реальный и циркуляторный. Опять-таки совершенно голословно Кнапп вдруг заявляет: «Возможность циркуляторного употребления (Verwendbarkeit) — явление правовой жизни». Разве необходимо ''заставлять'' людей ''принудительно'' пускать серебро в оборот, когда Кнапп сам признает, что выбор того или иного способа употребления (реального или циркулярного) принадлежит целиком владельцу и определяется, надо полагать, его экономическими соображениями. — Все эти натяжки и логические прыжки имеют место у Кнаппа по той простой причине, что он должен остаться на почве априорно построенных определений платежного средства и т. д., содержащих в самих себе объяснение этих явлений; это объяснение следовало бы, оставаясь на научном пути, вывести из этих явлений, как они даны в действительности.

Таким образом уже здесь мы можем констатировать, что положение Кнаппа о правовой природе денег заставляет его внести путаницу и неясность в родственные понятия денег и платежного средства.


==== 2. Примат права или экономики ====

Теперь перейдем к рассмотрению этого ''основного'' методологического пункта хартализма ''по существу''.

Прежде всего, несомненно, что, кроме правовой жизни, деньги играют известную роль и в ''экономической'' жизни общества. И вот первый вопрос, возникающий по существу выставленного Кнаппом положения, заключается в следующем: какова ''связь'' экономической роли денег с их правовым значением. Как ни естественен кажется этот вопрос, для Кнаппа его как бы не существует. Занятнее всего, что Кнапп при этом ''не отрицает'' экономической роли и значения денег. Каждый раз когда он встречается с этой экономической ролью, Кнапп попросту начинает сердиться и заявляет, что это ''не имеет'' никакого ''отношения'' к государственной теории денег. А во всех тех случаях, когда ему приходится объяснять явления, связанные с экономическим содержанием и ролью денег, он непременно заявляет, что, мол, здесь вступают в свои права пантополические, рыночные моменты, и правовая теория денег здесь не при чем; так обстоит дело с проблемой интервалютарных отношений, где Кнапп делает не лишенное остроумия заявление о том, что иностранные деньги не являются деньгами, а товаром<ref>«Только на мировом рынке деньги вполне развивают свою функцию товара, натуральная форма которого есть вместе с тем непосредственно общественная форма реализации человеческого труда, «in abstract», — говорит ''Маркс'', («Капитал», т. I, 116). В то время, как для ''Кнаппа'' объявление иностранных денег простым товаром, является фактически уверткой от неприятного вопроса, ''Маркс'' имеет полное право со своей точки зрения заметить здесь: «Способ их существования становится адекватным их понятию».</ref>, — далее в вопросе о лаже и в конце концов в проблеме ценности денег. Таким образом, Кнаппу приходится абстрагироваться от своего основного тезиса каждый раз, когда он хочет объяснить какое-либо из тех явлений, которые, собственно, и составляют предмет денежной теории. Это обстоятельство является решающим: не может быть верна теория, которая кое-как мирится с фактами лишь после того, как отвергнут ее исходный методологический пункт. Раскрыть несостоятельность кнапповского учения на этой основе — такова задача нашего дальнейшего анализа отдельных составных частей хартальной теории. Здесь мы ограничимся пока лишь ''методологическим'' разбором.

В сущности, перед нами вопрос о ''приоритете'' экономической или правовой природы денег, вопрос о том, какая из этих сторон является главной, решающей<ref>Собственно говоря, можно было бы вопрос о приоритете права или экономики в явлении денег поставить ''двояким'' образом: 1) о приоритете ''историческом'' и 2) о ''логическом'' приоритете. Но вопрос об историческом приоритете наименее страшен харталистам. Когда критик разрешает себе заметить, что, собственно, нет особых оснований отказывать в наименовании деньгами тем вещам, которые выполняли весьма сходные функции еще до существования какого-либо правопорядка, вне зависимости от последнего, (т. е. иными словами, когда он заявляет протест против того, что Кнапп влагает в самое определение денег целую теорию), он получает ответ вроде следующего: «Всегда пытаются, из условий, в которых деньги развивались, и из формы, в которых они выступают в начале своей истории, делать выводы о современном и будущем устройстве… Разве это более разумно, чем определение понятия конституционной монархии ставить в зависимость от античного жреческого государства»… (Singer. Geld als Zeichen, s. 5). Этот ответ Зингера, одного из последователей Кнаппа и Бендиксена, был бы вполне достаточен, если бы действительно, между деньгами и орудиями обмена, действующими вне правопорядка, было бы такое же отношение, как между конституционной монархией и жреческим государством. Таким образом, вопрос об историческом приоритете правовой или экономической сторон денег сводится к вопросу о приоритете логическом.</ref>. Этот вопрос можно рассматривать с различных точек зрения; например, с точки зрения взаимной обусловленности двух рядов явлений общественной жизни, явлений экономических и явлений правовою порядка; таким образом можно свести этот вопрос к спору марксистов с Штаммлером<ref>Так, например, ''Шумпетер'' выдвинул против Кнаппа возражение, аналогичное возражениям марксизма ''Штамлеру''. Деньги, — говорит Шумпетер, — только в том смысле являются продуктом социального порядка, как и всякий другой социальный институт — брак, частная собственность: сами правовые нормы, регулирующие брак, и т. д., должны быть объяснены из их социальной сущности. Принимая по этому пункту бой, ''Зингер'' чувствует себя шокированным и заявляет поучительным тоном, полным сознания собственного достоинства: «Когда совместная жизнь двух людей различного пола не определяется такой нормой отношений, которая противостоит им, как объективная, признанная и независимая от каждого из них власть, то понятие брака едва ли применимо, по меньшей мере, поскольку речь идет о человеческих отношениях». (Singer Das Geld als Zeichen, s. 99). — Таким образом, высшее достижение радикализма для Зингера заключается в том, чтобы не требовать внешних норм, устанавливаемых властями предержащими, для признания, например, собачьей свадьбы, но поскольку речь идет о человеческих отношениях, нельзя себе представить брак без венчания у пастора и регистрации у мэра. Правда, остается совсем пустяковый вопрос: как размножались люди (уж не при помощи ли духа святого?), когда в природе еще не существовало ни пастора, ни мэра, ни их исторических предшественников. — Нетрудно заметить, что Зингер отводит возражения Шумпетера, путем рабского копирования своего учителя. Подобно тому, как Кнапп влагает целую теорию в свое определение денег, Зингер в выдвигаемое им понятие брака априорно включает предпосылку наличия «признанной власти», а все те явления, которые не заключают в себе этой предпосылки, он отказывается признать браком, «по меньшей мере, поскольку речь идет о человеческих отношениях». И точно так же, как у Кнаппа, остается открытым вопрос о социальном значении тех явлений, которые заключаются в существовании орудия обмена вне правового порядка, точно так же, Зингер ничего не может сказать по поводу явлений совместной жизни «двух людей различного пола», не определяемой внешними правовыми нормами.</ref>, к вопросу о форме и материи социальной жизни. Такая постановка проблемы отличалась бы ''наиболее широким'' подходом и по сути дела была бы совершенно правильна: выяснив, что не правовые нормы внешнего регулирования определяют экономическое содержание общественной жизни, а напротив — экономическая «материя» определяет правовые «формы», мы тем самым противопоставили бы ''кнапповскому этатизму'' Марксов ''метод исторического материализма''. Но именно такой, общий и широкий подход к проблеме неизбежно страдал бы известной расплывчатостью и отвлек бы нас довольно далеко от разбираемой нами денежной проблемы. Поэтому, указав лишь на эту возможность, мы перейдем к разбору проблемы о правовой и экономической роли денег ''непосредственно''. По нашему мнению, этот вопрос служит в известном смысле ''фокусом'', в котором с одной стороны сходятся важнейшие предпосылки хартальной теории, а с другой стороны отображается все различие в разрешении денежной теории марксизмом, с одной стороны, — и буржуазными теоретиками всякого рода, — с другой.


==== 3. Деньги по Марксу — овеществление гетерогенных отношений товаропроизводящего общества ====

В своем анализе денег Маркс дает блестящий пример приложения своего метода в политической экономии. ''Не все'' стороны этого метода одинаково чужды буржуазным экономистам.

Если бы можно было разбить Марксов метод на отдельные приемы, то оказалось бы, что кое-что из этих приемов не чуждо и буржуазным экономистам; но как целое стройное здание, Марксова теория денег была и остается для буржуазного экономиста книгой за семью печатями.

Прежде всего, объективизм, социологический подход к явлению денег. Здесь казалось бы, имеется больше всего точек соприкосновения между Марксовой теорией, с одной стороны, и общепринятым теориям, а также и хартальной теорией — с другой стороны. На деле это не так. Конечно, если выдвигать в качестве методологического критерия голый принцип универсализма и индивидуализма в денежной теории<ref>Как это делает, например, ''Kerschagl'' в своей работе «Die Lehre vom Geld in der Wirschaft». Wein, 1922.</ref>, то окажется, что огромное большинство писателей по вопросам денежной теории рассматривает деньги, как институт социального порядка; последовательных индивидуалистов в этой области, наподобие Лифмана, окажется очень немного; как мы уже отчасти видели, даже теоретики венской школы вынуждены в проблеме денег отступить от своего традиционного индивидуализма, если они только хотят хоть что-нибудь объяснить. Что касается хартальной теории, то она придерживается довольно последовательно объективного метода при рассмотрении проблемы денег<ref>Поэтому, между прочим, следует считать ''шагом назад'' тот способ критики, который применен ''Д. А. Лоевецким'' по отношению к Кнаппу: Лоевецкий убеждает Кнаппа в наличии ценности денег при помощи избитых субъективно-психологических аргументов эклектиков типа Гейна, Гельфериха и др. («Государственная теория денег», стр. 95): «Для того, чтобы тот или иной предмет обладал хозяйственной ценностью, он должен удовлетворять двум моментам. Во-первых, он должен быть полезным и, во-вторых, необходимо, чтобы достижение его было связано с известными жертвами: затратой труда или, средств». — Дальше при разборе Бендиксена, мы увидим, какой блестящей критике подверг этот субъективно-психологический довод Бендиксен.</ref>.

Но как универсализм ходячий буржуазной теории, так и объективизм хартальной теории имеют мало общего с тем объективным методом, который мы находим у Маркса. Маркс не только рассматривает деньги, как институт социального характера, как явление, могущее иметь место лишь в обществе; в такого рода социологизме еще не включалось бы большой заслуги. Маркс анатомирует экономическую категорию денег, беспощадно срывая с нее внешнюю вещную оболочку и обнажая ее внутреннюю сущность, которая оказывается чистым общественным кристаллом, лишенным физических свойств. Марксова теория товарного фетишизма разрушает мистику денег так же, как и тайну товара с его ценностью. За вещной категорией ценности скрывается основное общественно-производственное отношение товаропроизводящего общества; ценность — лишь внешняя форма проявления трудовой связи индивидуумов в обществе, построенном технически — на разделении труда, формально юридически — на частной собственности, в обществе, где управление производством выпадает на долю слепых стихийных экономических законов, действующих наподобие законов природы; в обществе, «сознание которого сводится к рыночному бюллетеню» (Гильфердинг).

''Ценность'' прежде всего выступает, как внешняя форма проявления ''основного'' производственного отношения — социальной связи отдельных производителей-атомов товарного общества. Далее, однако, ценностная форма, фетишистическая оболочка распространяется на все без исключения производственные отношения буржуазного мира, на отношения, охватывающие как производство в собственном смысле слова, так и обмен и распределение, и в известном смысле (поскольку речь идет о социальной, а не индивидуальной стороне дела) — и потребление. Во всех областях социально-хозяйственной жизни господствуют стихийные ценностные законы, заменяющие сознательное общественное регулирование производственных отношений. В бессубъектном обществе, весьма условно называемом «неорганизованным», бессознательные гетерогенные законы выполняют ту роль, которая в «непосредственно-организованном» обществе выпадает на долю автогенного общественного руководства.

''Деньги'' в бессубъектном общественном организме являются той вещественной оболочкой, в которой ''только и могут'' найти свое выражение ценностные законы.

Деньги являются эластичной повязкой не только в том смысле, который придавал этому выражению его автор — Адам Смит. Эта повязка скрывает от глаз людей их собственные производственные отношения под внешним видом ценностных отношений вещей.

Оба эти момента — ''ценность и деньги'' логически тесно связаны между собою в Марксовой теоретической системе. Подобно тому как ценность является основной и наиболее общей ''формой'', которую принимают общественные производственные отношения в простом товарном, а затем и в развитом капиталистическом обществе, — так деньги являются универсальным ''способом выражения'', способом осуществления гетерогенных ценностных законов.

Здесь совершенно ясно выступает коренное различие в основном подходе к разрешению денежной проблемы у Маркса и Кнаппа; здесь можно нащупать различный характер объективизма того и другого. В то время как у Маркса деньги являются внешней формой выражения гетерогенных экономических законов, ''действующих со стихийной силой''. Кнапп рассматривает деньги, как творение правопорядка, т. е. социальных отношений того типа, которые в отличие от гетерогенных экономических отношений носят сознательный автогенный характер. В то время, как по Кнаппу деньги отличаются от всяких других платежных средств, а последние — от меновых благ той ролью, которую в данном явлении играет правопорядок, Маркс считает, что «товарное обращение не только формально, но и по существу отлично от непосредственного обмена продуктами»; это отличие заключается в том, что «с одной стороны мы видим здесь, как обмен товаров разрывает индивидуальные и локальные границы непосредственного обмена продуктами и развивает обмен веществ человеческого труда вообще; с другой стороны здесь развивается сложный клубок общественных связей, которые, однако, носят характер законов природы, так как находятся вне контроля действующих лиц»?<ref>Капитал, т. I, стр. 82.</ref>. По мнению Маркса трудность состоит не в том, чтобы понять, что деньги — товар, а в том, чтобы выяснить, как и почему товар становится деньгами<ref>Капитал, стр. 62.</ref>; а происходит это тогда и потому, что в обществе с развитием обмена наступает ''господство'' ценностных экономических законов, и один товар выделяется из всей остальной массы как ''внешнее выражение'' этих законов. ''Конституирующий признак денег'' по Кнаппу заключается в правовом автогенном моменте, а по Марксу в гетерогенном моменте господства ценностных отношений в обществе<ref>Вполне резонно указывал, что «употребление денег предполагает в качестве предпосылки существования обмена благами», ''Вальтер Лотц'' находит, что существование наших денег мыслимо не при всяком хозяйственном и правовом строе» («Новые идеи в экономике», выл. 6, стр. 56—57). Наличность правового строя является необходимым условием не только денег, но и обмена вообще, ибо «для того, чтобы возможен был обмен, правопорядок должен представлять гарантии двоякого рода: должны быть защищены не только возможность исключительно распоряжаться благом, но и право свободно отчуждать его». Поскольку Лотц хочет здесь сказать больше, чем заключается в известном замечании Маркса о том, что агенты меновой сделки должны признавать друг друга частными собственниками имеющихся в их распоряжении благ — он переносит доисторического человека в обстановку, при которой господин профессор покупает белье в модном магазине: на ближайшем углу стоит шуцман и т. д. В динамике общественного развития обмен, необходимость которого вытекает из условий трудовой деятельности людей на определенной ступени развития, вызывает к жизни ряд явлений, являющихся зачатками права и государства, а не наоборот неизвестно откуда взявшийся правопорядок делает лишь возможным обмен.</ref>.


==== 4. Особенности Марксова метода ====

Далее, подход Маркса в денежной проблеме резко отличается от метода буржуазного металлизма даже тогда, когда последний выступает не в индивидуалистической субъективной версии, а в универсалистической объективной. Даже и в этом случае буржуазный металлист, рассматривая деньги как явление неотделимое от общества, не может отрешиться от фетишистической оценки ''вещной'' природы денег, не может подняться на достаточную высоту, чтобы за физической природой денег раскрыть ''чистый'' общественный кристалл. Отсюда все недостатки фетишистического металлизма.

Подход Маркса отличается также от того метода, который рассматривает деньги, как социально-экономическое явление, который далее проявляет известную способность отрешиться от фетишистического преклонения перед вещью, но который не может полностью и последовательно раскрыть подлинное содержание этого явления, его специфическую историческую природу. Сюда относятся, прежде всего, многочисленные авторы, подходящие к проблеме денег с точки зрения распределения (притом не в смысле определенной формы капиталиста веского распределения, а с точки зрения необходимости распределения вообще в человеческом обществе<ref>Сюда относятся, например, такие авторы, как ''Туган-Барановский'', («Социализм, как положительное учение», стр. 108 и особенно — 109, ''Струве'', («Хозяйство и цена», т. II, стр. 44). ''Железнов'' (см. доклад «Роль денег в товарообмене», в сборнике «К теории денег и учета», изд. НКФ). По мнению Тугана, «социалистическое хозяйство предполагает употребление денег в качестве орудия распределения продуктов между потребителями». Далее он говорит, что социалистические деньги будут отличаться от современных, но это отличие он попинает лишь, как материальное: деньги с самостоятельной ценностью уступят место деньгам, являющимися лишь условным знаком, единицей измерения. Поэтому он чувствует себя в праве заявить: «Бумажные деньги (в современном хозяйстве) являются эмбрионом социалистических денег». Во всех этих рассуждениях нет даже и намека на понимание специфической роли денег в бессубъектном обществе, коренным образом отличающемся от организованного социалистического общества. — Не менее ярко выступает «распределительный аспект» у Железнова, по мнению которого «разделение труда и разделение интересов, хотя бы только в форме самостоятельных доходов, неминуемо приводят к необходимости пользования деньгами». Далее автор оставляет в стороне «разделение труда» и обращает все свое внимание на «разделение интересов», т. е. доходов». В конце концов, В. Я. Железнов весьма сочувственно цитирует глубокомысленно- философские замечания ''Зиммеля, Рыкачева, Гельфериха'', вроде следующего: «только деньги делают возможным осуществляемый в нашем хозяйственном строе компромисс между личной свободой и общественной организацией»; интересно бы узнать: ''о чьей'' личной свободе идет речь? — «Стиннеса? или его рабочих?) и даже… Достоевского («деньги есть чеканная свобода» пишет Достоевский в «Записках из мертвого дома»). — Как ни вспоминать слова Маркса о старике Сэе, который берется судить о деньгах, зная лишь одно: что деньги — приятная вещь.</ref>.

Подобного рода взгляд на деньги по существу весьма недалек от воззрений хартализма, в особенности в лице тех его представителей, которые исследовали «экономическую сторону» денежной проблемы (Бендиксен, Эльстер). Но этот взгляд не имеет решительно ничего общего с методом Маркса, ибо этот взгляд является ничем иным, как компромиссом только не между «личной свободой и общественной организацией», а между объективно-социальным и субъективно-индивидуалистическим методом. Метод Маркса противостоит подобным попыткам, как единственный последовательный до конца объективно-социальный метод.

Последовательный объективно-социальный подход заставляет рассматривать деньги в аспекте ''производственных'' отношений между людьми; экономические отношения людей — это, прежде всего, производственные отношения; распределительные отношения являются лишь определенной стороной этих отношений производства в широком смысле. Ценностный закон, управляющий производственным процессом в неорганизованном обществе — это закон трудовой ценности; труд является субстанцией ценности не как «важнейший фактор» производства, и вообще не как «фактор производства» (как это думают вульгаризаторы и критики Маркса), а как синоним самого производственного процесса, взятого со стороны его общественного содержания. Деньги служат вещной формой производственных, т. е. трудовых отношений в обществе. Производственно-трудовой аспект в рассмотрении проблемы денег, как неизбежное следствие объективно-социологического метода — вот второе важнейшее отличие Марксова метода.

Маркс рассматривает производственные отношения капитализма, как определенную исторически-преходящую общественную ''форму'', которая облекает процесс общественного производства на определенной ступени развития общества. При анализе капиталистического общества Маркс проводит строгое разграничение между процессом производства и его общественной формой<ref>На этом подробно останавливается И. И. Рубин: «Очерки по теории стоимости Маркса», стр. 10 и след.</ref>. Процесс производства выступает как основа, производственные отношения людей — как некоторая функция, сопровождающая производственный процесс в данной исторической стадии его развития: производственный процесс в свою очередь развивается в тех рамках, которые ему ставит экономическая структура, общества, т. е. совокупность производственных отношений.

Категории теоретической экономии — это научное выражение производственных отношений капитализма. И вот, на наш взгляд, среди системы экономических категорий Маркса можно различить две основные группы. К первой относятся экономические категории, наиболее непосредственным образом отображающие самый процесс производства: сюда, в первую очередь, относятся такие категории, как ценность (отображающая общественный труд, как конституирующий общество элемент, в его конкретной данности труда в товаропроизводящем обществе) и прибавочная ценность (непосредственное выражение конституирующего капитализм отношения — отношения эксплуатации). Эти категории, как видно, также не являются вечными; они точно также исторически ограничены в своей значимости; но за этими категориями скрывается, непосредственно за ними стоит соответствующее явление в самом материальном процессе общественного производства: за ценностью — труд, за прибавочной ценностью — прибавочный труд.

Но у Маркса есть другой ряд экономических категорий, которые, на наш взгляд, возвышаются как бы в виде второго этажа над категориями первого рода, непосредственно отражающими процесс производства. Лишь оба рода категорий, вместе взятые, дают экономическую структуру общества, как общественную форму производственного процесса. К второму ряду мы относим такие экономические категории как цена, деньги, различные формы, образующиеся при разделе прибавочной ценности: прибыль, рента, процент и т. д. Излишне говорить о том, что эти категории являются точно так же экономическим, т. е. фетишистическим выражением общественных производственных отношений, как и категории первого ряда. Но в то же время, как категории первого ряда конструированы теоретически как ''непосредственный'' слепок основных конституирующих данную общественную формацию отношений производства, категории второго рода представляют собой ''отображение'' производственных отношений, претерпевающих известную ''модификацию'' под различными влияниями, в том числе под влиянием обратного воздействия различного рода ''надстроек'' на общественный базис — на экономику<ref>Этим, разумеется, мы не хотим сказать, что «надстройки» не оказывают обратного влияния, на базис в целом, т. е. не только на экономическую структуру общества в целом (т. е. таким образом п на категории «первого этажа», по и на состояние естественного производственного процесса (техника). Все это ясно каждому марксисту.</ref>.

Наше разделение экономических категорий Марксовой системы на два этажа должно нам помочь разобраться в вопросе о том, какое значение имеет государство и правопорядок в явлении денег. Мнению Кнаппа о доминирующем значении правового порядка противостоит мнение буржуазных металлистов, ставящих знак равенства между современными валютами и пензаторными платежными средствами седой древности и нашедших наиболее адекватное выражение своим мыслям в известном афоризме Книса, что бумажные деньги такое же невозможное явление, как и бумажные булки. На наш взгляд точка зрения Маркса далека как от увлечений хартализма, так и от крайностей фетишистического металлизма.

На экономические категории второго порядка может оказывать большое влияние интервенция права, силы, социальной борьбы. Цены под влиянием монополии (силы) могут быть значительно вздуты; присвоение абсолютной ренты (части прибавочной ценности) происходит в силу права собственности на данный земельный участок; высота процента иногда колеблется не только в зависимости от экономической конъюнктуры, но и от причин политического или социального характера. Во всех этих случаях на время скрывается то главное и основное, что следует всегда иметь в виду, а именно: что все эти модификации происходят лишь ''на основе'' непосредственных отношений производства, ''зависят'' от последних и в каждый данный момент ''ограничены'' ими (например, высота процента и высота ренты ограничены размерами совокупной прибавочной ценности и т. д.).

Точно также обстоит дело с деньгами<ref>Излишне говорить о том, что наша точка зрения коренным образом отличается от точки зрения ''А. А. Соколова'', который также говорит о «надстрочном характере феномена денег». (Проблемы денежного обращения и т. д., стр. 274). В то время как Соколов считает деньги надстройкой, возвышающейся над субъективно психологическим законом ценности, для нас деньги являются внешним выражением объективного закона трудовой ценности.</ref>.


==== 5. Модифицирующая роль государства ====

Будучи по существу явлением гетерогенного строения общества, деньги подвергаются известной модификации со стороны государства; но влияние государства основывается и затем строго ограничивается теми стихийными законами экономического характера, внешним проявлением которых являются деньги. Модификация, которая вносится правопорядком, имеет три стороны, далеко не одинаковые по своему значению как для государства, так и для экономики страны, но тесно связанные между собою. Повторяем, во всех этих трех моментах государство не может оторваться от той экономической почвы, на которой, так сказать, произрастает самое явление денег.

В отношении первого момента это проявляется наиболее наглядно. Государство, закон делают деньги монетой. Здесь государство ограничено, прежде всего, денежным материалом<ref>«Так как денежный масштаб с одной стороны совершенно условен, а с другой стороны должен пользоваться всеобщим признанием, то он, в конце концов, регулируется законом». (Капитал, т. I, стр. 69. «Как и установление масштаба цен, чеканка монет попадает в руки государства» (Капитал, стр. 96).</ref>. Стихийный меновой процесс выделяет в качестве денег тот товар, который наиболее удобен для этой роли в силу своих естественных свойств. Золото не является от природы деньгами (оно становится деньгами лишь в силу определенной общественной структуры), но деньги по природе — золото. Роль государства здесь такова же, как и при установлении других мер, например, мер длины. «Государство здесь ничего не изменяет, кроме количественных подразделений золота. Если оно раньше делилось и измерялось по весу, то теперь — на основе какого-либо иного масштаба, произвольного, а потому неизбежно построенного на сознательном соглашении. Так как общество товаропроизводителей находит свою высшую сознательную организацию в государстве, то государство и должно санкционировать это соглашение, чтобы оно приобрело значение во всем обществе» (Гильфердинг).

Второй момент в модифицирующей роли государства, в логическом отношении составляющий прямое продолжение первого, заключается в том, что государственная власть заменяет золото во внутреннем обращении страны простыми знаками ценности, бумажными представителями золота. Маркс рассматривает в этом аспекте лишь государственные бумажные деньги с принудительным курсом, которые вырастают непосредственно из металлического обращения, в отличие от кредитных денег, корень которых составляет функция денег, как платежного средства. Роль государства здесь заключается в отделении монетной формы от ценностного содержания. «Монетное существование золота окончательно отделяется от субстанции его ценности. Благодаря этому вещи, относительно не имеющие никакой ценности, например, бумажки получают возможность функционировать вместо него в качестве монеты. В металлических денежных знаках их чисто символический характер еще до известной степени скрыт. В бумажных деньгах он выступает с полной очевидностью<ref>''Маркс'', «Капитал», т. I, стр. 98.</ref>.

Третья сторона дела — это явление эмиссионного хозяйства. Формально здесь нет никакого отличия от второго момента — замены золота бумажными символами; различие заключается лишь ''в финансовом смысле и экономических'' функциях эмиссии. В то время как замена золота бумажками (внутри страны в пределах, строго соответствующих потребности обращения, не вызывает экономических пертурбаций, и с другой стороны не дает перманентного финансового эффекта, эмиссия бумажных денег, взятая в ее классической форме особого метода финансирования государства, отличается в то же время определенными экономическими последствиями, наиболее общее выражение которых мы имеем в явлении обесценения денежной единицы, которое является особым методом усвоения бумажных денег оборотом.


==== 6. Функциональная ограниченность государства ====

Все эти три способа правового воздействия на явление денег по всему смыслу Марксовой теории могут играть лишь второстепенную роль, модифицирующую форму и способ проявления тех экономических законов, которым подчинены явления денежного обращения. Необходимо заметить, что даже Кнапп, рассматривая деньги как создание правового порядка, вынужден считаться с территориальной ограниченностью государства. Он поэтому считает, что о деньгах можно говорить только как о деньгах того или иного государства; пока не существует единой всемирной государственной власти или мирового союза государств — нельзя говорить также о мировых деньгах. И совершенно правильно замечание Мизеса о том, что не меньше значение, чем территориальная ограниченность государства, которая признается Кнаппом, имеет функциональная ограниченность государства, которую Кнапп не принимает в расчет<ref>Mises Theorie des Geldes und des Umlaufsmittel. Цит. по «Нов. идеям в экономике», вып. 6, стр. 127.</ref>. Она, пожалуй, менее очевидна, но не менее реальна, чем ограниченность географическая.

Эта функциональная ограниченность заключается в том, что государство не может заменить закономерностей стихийного менового процесса, точно так же как последний не мог бы заменить собой сознательно установленных правовых норм. Второстепенная роль, второстепенное значение правопорядка в явлении денег, иными словами — функциональная ограниченность государства обнаруживается каждый раз, когда государство производит интервенцию, незаконное вторжение в область хозяйства. Наиболее известные исторические примеры подобной интервенции — эдикт Диоклетиана de pretiis rerum venalium, средневековые постановления о ценах, максимум французской революции (сюда же следует отнести кое-что из области «военного хозяйства» Европы последней эпохи) — все подобные попытки оканчивались неудачей именно потому, что они ставили перед собой невыполнимую задачу: не изменяя самых основ гетерогенного неорганизованного строения народного хозяйства, влиять в том или ином направлении на ''следствие'', на ''функцию'' этого основного характера хозяйства — на стихийный процесс строения цен — денежных выражений товарных ценностей. Таким образом, всем известные исторические факты отвечают на вопрос: право или экономика; так они разрешают методологический спор Кнаппа и Маркса<ref>Особенно поучителен в этом отношении закон о максимуме в эпоху Великой Французской Революции.</ref>.

Является ли роль государства конституирующей или, напротив, лишь модифицирующей явление денег — этот вопрос непосредственно переходит в вопрос о том, что следует брать в качестве исходного пункта при анализе денежной проблемы: бумажные деньги или металлические.

<ol start="7" style="list-style-type: decimal;">
<li>Исходный пункт анализа: металлические деньги у Маркса, бумажные — у Кнаппа</li></ol>

Кнапп берет за исходный пункт бумажные деньги<ref>Но в то время, как ''Рикардо'', например, бессознательно переносил законы обращения и изменения ценности бумажных денег на металлическое обращение, ''Кнапп'' совершенно сознательно отправляется от природы бумажных (и вообще нотальных) денег при объяснении сущности денег вообще.</ref>, Маркс — металлические.

Еще в начале своей книги Кнапп заявляет: «при ближайшем рассмотрении выясняется, что здесь, в этой в высшей степени опасной «разновидности» денег в бумажных деньгах, лежит ключ к пониманию денег»… Кнапп тут же повторяет свою любимую мысль: «Ибо душа денег лежит не в материале монет, а в правовом порядке, который определяет употребление. — «Человек по природе — металлист, заявляет он в другом месте — напротив, теоретический человек вынужден быть номиналистом». Смертный грех этого «природного металлиста», который повсюду приравнивается к профану и Münzkenner, заключается в том, что он не видит никакого пути для объяснения бумажных денег. Что же заставляет человека быть металлистом «по природе», вязнуть в болоте автометаллических представлений, устаревших уже много столетий тому назад? — Существование наличных денег, bares geld питает эти иллюзии. «Лишь гилическое платежное средство допускает пензаторное употребление. Затем выступает морфизм; лишь морфинные платежные средства могут быть прокламаторными и вследствие этого — хартальными. Наконец, лишь у хартальных платежных средств может исчезнуть гилическое основание, лишь они могут стать автогенными». Такая последовательность в развитии, уверяет Кнапп, не произвольна, а совершенно необходима. И, когда Зингер говорит, что «исследование должно начаться там, где предмет представляется взору исследователя в достаточно развитом и отчетливом виде», то это следует понимать в смысле предыдущего утверждения Кнаппа, что именно в последней форме, форме автогенного платежного средства деньги выступают в наиболее отчетливом виде и дают нам ключ к пониманию денежной проблемы.

Как известно, Маркс видит «ключ к пониманию денег» в металлических деньгах и рассматривает бумажные деньги, как явление производное, явление второго порядка, которое можно познать лишь исходя из определенного понимания основного явления, из природы металлических денег. Причина такого подхода заключается не только во внешнем факте функциональной ограниченности государства, но и в требовании внутренней логики Марксовой теории денег.

Внешний факт функциональной ограниченности государства находит свое выражение в том, что модифицирующее воздействие государства встречает объективную границу на пороге действия экономических сил. В том случае, например, который мы изложили как третий случай модифицирующего влияния государства, этот предел выражается в том, что при инфляции ценность денег определяется уже не номинальным написанием, а всей совокупностью экономических условий, которые находят свое количественное выражение в ценности золота, необходимого для обслуживания оборота, в ценности совокупного золота, символически замещаемого общей массой бумажных денег. Но не только в этом обстоятельстве заключается причина того, что исходным пунктом анализа Маркс берет металлические деньги.

Маркс приводит следующее место из Фуллартона: «Поскольку дело касается нашей внутренней торговли, все те денежные функции, которые обыкновенно выполняются золотой и серебряной монетой, могут быть с таким же успехом выполнены обращением неразменных билетов, имеющих лишь фиктивную и условную ценность, установленную законом. Это факт, которого, я думаю, никто не станет отрицать. Ценность такого рода вполне могла бы удовлетворить потребности, которые в настоящее время удовлетворяются полноценными монетами и даже могла бы исполнять функцию мерила ценностей и цен, если бы только количество выпускаемых в обращение билетов не выходило за должные пределы». Приведя эту цитату, чтобы показать, «насколько смутно различают разные функции денег даже самые лучшие писатели по вопросу о деньгах», Маркс подытоживает мнение о Фуллартоне следующим образом: «Следовательно, лишь потому, что денежный товар может быть замещен в обращении простым знаком ценности, он не нужен ни как мерило ценности, ни как масштаб цен»<ref>Капитал, т. I, стр. 99—100.</ref>.

Денежный товар, реальный всеобщий эквивалент, ценностные деньги — вот необходимое условие существования товаропроизводящей общественной системы. Лишь исходя из этого случая, как основного, наиболее всеобщего, могут быть обменены более сложные и специальные явления денежного обращения.

Здесь мы вплотную подошли к вопросу о функциях денег. Рассмотрение денежных функций дает ключ к пониманию номиналистического и реалистического подхода к денежной проблеме. Разобрав таким образом вопрос о правовом или хозяйственном характере денег, мы теперь переходим ко второму вопросу, разделяющему теорию Кнаппа и Маркса, к вопросу о номинализме и реализме в денежной теории.


=== Глава III. Социальная сущность и функции денег ===


==== 1. Квалитативная и функциональная сторона денежной проблемы ====

На поверхности экономической жизни деньги выступают в самых различных функциях. В рассмотрении функциональной стороны денежной проблемы возможны два совершенно различные подхода: 1) одни исследователи сначала пытаются уяснить себе социальное значение и роль денег вообще, а затем с помощью достигнутых в этом направлении результатов разбираются в различных функциях денег, определяя их удельный вес, значение и т. д.; 2) другие пытаются непосредственно разобраться в сравнительном значении отдельных функций денег. Совершенно ясно, что единственно-научным является первый способ, который не удовлетворяется простым описанием явлений, как они непосредственно даны в эмпирической действительности, а пытается проникнуть в сущность явлений, вскрыть за поверхностной формой их внутреннее содержание; второй способ заранее обрекает теоретика на беспомощное блуждание между трех сосен<ref>Об этом догадывается и ''Зингер'', который говорит: «Многочисленные теории называют различные функции (денег) и спорят по поводу их удельного веса; это показывает, что вопрос неправильно поставлен (Singer. Das Geld als Zeichen, S. 65).</ref>. По сути дела всякая попытка, претендующая на некоторую последовательность и теоретическую выдержанность, может приступить к разрешению функциональной стороны денежной проблемы лишь после того, как разрешена квалитативная ее сторона.

Марксов разбор денежных функций дает нам классический пример первого метода. Имея в руках определенное решение квалитативной проблемы денег, Маркс разбирает отдельные функции денег и устанавливает значение и роль каждой из них. По нашему мнению, Кнапп рассматривает денежные функции также с точки зрения общего значения и социальной роли денег вообще, хотя у него это не выступает так ясно и отчетливо, как у Маркса<ref>Поскольку, следовательно, мы считаем неосновательным упрек, который ''Трахтенберг'' (вслед за ''Гильфердингом'' — см. «Финансовый капитал», стр. 15 и некоторыми немецкими критиками хартальной теории) делает Кнаппу: «Здесь — говорит Трахтенберг — мы подходим к основной теоретической ошибке Кнаппа: сведению сущности денег только к одной из них, притом не столь значительной функции, — служить законным платежным средством». («Бумажные деньги», стр. 105). Что Кнапп не сводит сущность денег к одной лишь из их функций ясно из того, что кроме функции платежного средства, Кнапп говорит также о функциях денег, как орудия обращения и как масштаба цен. Источником заблуждения критиков (Трахтенберга в том числе) является то обстоятельство, что Кнапп не называет эти функции общеупотребительными (или марксистскими, например) терминами, а весьма своеобразно толкует по существу о средстве обращения, называя его «Платежным средством», а о масштабе цен он говорит, называя его «единицей ценности»; более подробно мы это увидим в дальнейшем разборе.</ref>.


==== 2. Какие функции денег признает Кнапп? ====

Кнапп также имеет определенное решение квалитативной проблемы денег; по его мнению деньги являются историко-правовым институтом в обществе. С этой точки зрения он пытается рассмотреть различные виды работы, которую деньги выполняют в обществе. Если Кнапп при этом не видит некоторых существенных сторон этой работы, если он неудовлетворительно разрешает вопрос о некоторых функциях денег — то это вытекает как раз из его неправильного основного методологического постулата о «душе денег». В свою очередь рассмотрение денежных функций и, в первую очередь, одной из них — функции законного платежного средства — дает Кнаппу основание для постройки следующего камня своей теории — номинализма единицы ценности.

Деньги по Кнаппу — лишь один из видов платежного средства — которые еще не являются деньгами — это когда платежное средство еще не является хартальным, т. е. морфинным, с одной стороны, и прокламаторным, с другой; бывают платежные средства уже не являющиеся деньгами: это жиральные платежные средства.

Вначале, еще абстрагируя от жиро-оборота, Кнапп определяет платежное средство как «подвижную вещь», которая понимается правопорядком как носительница единиц ценности. В свою очередь единица ценности определяется как «единица, в которой выражают величины платежей». Единица ценности имеет название. Может ли единица ценности быть определена в смысле техники, как известная часть металла — или не может — этот вопрос, по мнению Кнаппа, разделяет металлистов и номиналистов. «Причина того, что единица ценности не всегда может быть определена технически, но без всякого исключения, при всяком устройстве платежного средства, может быть определена иным способом, именно исторически, заключается в том факте, что бывают долги. Наши теоретики склонны полагать, что платежи следуют мгновенно; сторонник технического определения единицы ценности (der Techniker) представляет себе так: отдают зерно и получают за это то или иное количество серебра. Но бывает так же остающиеся обязательства к уплате, когда уплата не выполняется моментально, стало быть, долги»<ref>Staatliche Theorie, S. 9.</ref>. В отличие от реального долга, всякий литрический долг, гласящий на единицы ценности и предполагающий следственно, платежное средство, является номинальным. Он не может быть определен в техническом или реальном смысле, ибо правопорядок, соблюдающий уплату по долгам, может изменить платежное средство в течение срока обязательства. Технически, материально новое платежное средство может не иметь ничего общего со старым; такие изменения бывают уже при автометаллизме, когда вместо меди, например, вводится серебро; таким образом, уже там номинальность долгов и, следовательно, номинальность единицы ценности имеется налицо, хотя первое время, быть может, лишь в эвентуальном виде. Когда государство вводит новое платежное средство на место старого, оно должно: 1) описать его, чтобы сделать легко распознаваемым, 2) определить название единицы ценности и дать это название новому платежному средству, т. е. определить его «значение» в единицах ценности. 3) определить отношение новой единицы ценности к прежней. «Остающееся в литрических долгах (при замене платежного, средства новым), таким образом, не платежное средство, а то основное положение, что эти долги, выраженные в единицах ценности, перечисляются все одинаковым образом на новые единицы ценности, так что их относительные величины остаются неизменными»<ref>Staatliche Theorie, S.16.</ref>.

Таково в общих чертах учение Кнаппа о платежном средстве. Нетрудно заметить, что Кнапп употребляет это понятие в двух смыслах: 1) в обычном смысле платежного средства и 2) в смысле орудия обращения<ref>В буржуазной денежной литературе спрос о различии платежного средства и орудия обращения представляет довольно безотрадное зрелище. Формулированное еще ''Менгером'' общепринятое мнение считает, что «благодаря разделению продажи и платежа деньги получают новую функцию, они становятся платежным средством». Противоположное мнение, наоборот, рассматривает случай наличной покупки, как особый случай возникновения обязательства, которое немедленно же погашается посредством платежа. Поскольку этот спор является лишь терминологическим, он никакого интереса не представляет. Но если рассматривать его, как спор о приоритете той или иной денежной функции, то буржуазная наука не имеет ключа к его разрешению, так как ей чуждо правильное понимание социальной сущности денежного фетиша.</ref>.

Здесь Кнапп лишь терминологически расходится с общепринятыми выражениями. Как мы видели, он фактически говорит о работе денег в качестве посредника обмена, средства обращения, хотя и называет их при этом платежным средством. Легко заметить также, что Кнапп, определяя единицу ценности, говорит в сущности ни о чем другом, как о масштабе цен.

Таким образом, из основных функций денег, разбираемых Марксом, Кнапп упускает из виду лишь одну — функцию мерила ценности. Это менее всего случайно. Здесь отображается коренное различие номиналистического и реалистически-экономического способа рассмотрения денежной проблемы.

Критики, упрекающие Кнаппа в игнорировании всех функций денег, кроме функции законного платежного средства, правы в одном отношении: именно анализ этой функции денег дает Кнаппу почву для «открытого» им номинального характера единицы ценности. При чем номинализм единицы ценности понимается им весьма своеобразно. В отличие от металлистов, которые определяют единицу ценности технически (реалистически), Кнапп находит, что единица ценности может быть определена лишь исторически. И вот здесь нельзя не согласиться с Лифманом, который указывает, что ссылка Кнаппа на то, что номинальная единицы ценности определяется исторически, есть не разрешение важнейшей проблемы денег, а ее обход<ref>''Liefmаnn'', — Geld und Gold.</ref>. В цепи рассуждений Кнаппа, исходящих из признания денег автогенным правовым институтом в социальной жизни, мы тут имеем первый логический провал в том месте, где Кнапп впервые выходит (или вернее должен был бы выйти) из глубины теоретизирования на поверхность явлений, связанных с деньгами, явлений, в первую очередь и в основе гетерогенных. Мы в дальнейшем будем наблюдать эти провалы, не раз.

В самом деле, что значит: единица ценности определяется исторически? Ведь важнейший вопрос заключается в том, чем руководствуется государство, когда оно устанавливает rekurrente Anschluss новой валюты со старой. Кнапп делает в высшей степени неудачную попытку выйти из затруднения, когда он разбирает, чьи интересы задеваются при переходе к новому платежному средству. Оказывается, при переходе от меди к серебру, например, затрагиваются лишь интересы лиц, которые занимаются добыванием или дальнейшей переработкой этих двух металлов. Ибо раньше можно было по определенной, не знающей колебаний, цене доставать медь в любом количестве в то время, как цена серебра могла колебаться, а теперь наоборот. Все же прочие люди относятся к перемене платежного средства с полнейшим равнодушием, ибо каждый занимает амфитропическое положение: он одновременно является должником и кредитором; он получает в новом платежном средстве оплату своих требований, но в нем же он производит оплату своих обязательств. И лишь вследствие непонимания амфитропического положения всех людей могут возникнуть сомнения насчет номинализма единицы ценности. Такая постановка вопроса необычно для Кнаппа наивна. Ведь в обществе имеются целые обширные слои населения, занимающие преимущественно место кредиторов или играющие роль должников. Рантье, вложивший крупное состояние в ценные бумаги и в облигации солидных акционерных обществ, и являющийся должником в мелочной лавке, где он задолжал несколько рублей, этих «номинальных единиц ценности» —и крупный аграрий, имеющий миллионный ипотечный долг и одолживший своему приятелю сотню рублей на невинные развлечения; оба они занимают амфитропическое положение. Но не ясно ли, что это словечко служит здесь не для разъяснения, а для запутывания вопроса<ref>Между прочим, парадоксом капиталистических отношений является то обстоятельство, что класс, лишенный собственности, является перманентным кредитором своих эксплуататоров. Как известно, пролетариат продает классу капиталистов свою рабочую силу «с уплатой на срок». Здесь действительно деньги служат платежным средством по Кнаппу, но об амфитропическом положении вряд ли приходится говорить. «Задолженность» капиталистов рабочему классу в каждый данный момент составляет далеко не пустяковую сумму. Отсюда заинтересованность в инфляции. Здесь выступает совершенно ясно враждебная пролетариату «душа» хартализма.</ref>?


==== 3. Как смотрит история денежного обращения на построения Кнаппа? ====

Исходя из амфитропического состояния всех людей, можно было бы прийти к выводу, что государство, действительно, ничем не связано при установлении новой единицы ценности и не имеет никаких оснований отказаться от введения, например, вместо золотой валюты новой валюты в клозетной бумаге, на которой, как поведал миру Каутский, немцы печатают выдержки из своих лучших классиков, чтобы соединить приятное с полезным. История нас учит, однако, кое-чему иному. Если восстание москвичей в результате удачных нововведений новой единицы ценности Алексеем Михайловичем, о чем напоминает Кнаппу Трахтенберг, можно еще объяснить их крайней необразованностью и монотропическими предрассудками, то как быть в той отчаянной борьбе не на жизнь, а на смерть, которая возникала между различными классами во всех других странах каждый раз, когда речь шла о переходе к новой единице ценности и к новому платежному средству и когда государство не хотело (или не было в состоянии) довести этот переход безболезненно? Этот переход протекал лишь тогда безболезненно, когда государство считалось, рабски руководствовалось, в своих действиях, тем рыночным положением, которое деньги занимали в данный момент и которое Кнапп совершенно исключает из своего поля зрения при рассмотрении этого вопроса. При этом исключении рыночного, пантополическото момента остаются совершенно загадочными многочисленные и общеизвестные случаи, когда: 1) рынок целиком или частично бойкотирует новое платежное средство (например, прием территориальных мандатов по 18% их нарицательной ценности); 2) когда вокруг вопроса о перечислении долгов, который, по Кнаппу, представляется исключительно технически-счетной операцией, возникала бурная борьба (как между Советом Старейшин и Пятисот в эпоху директории<ref>Об этом подробно рассказывает С. А. Фалькнер «Бумажные деньги в эпоху Великой Французской Революции», стр. 203 и след.</ref>; 3) когда рынок вынужден заключать кредитные сделки не в падающей отечественной, а в иностранной валюте или в специально ad hoc создаваемой своеобразной «товарной валюте» (у нас и в Германии всякого рода «хлебные», «сахарные», «электрические» и пр. займы); 4) наконец, тот случай (далеко не редкий за последнее время в мировом денежном обращении или вернее — хаосе), когда не только выясняется, что при переходе к новой валюте государство должно обеспечить ''реальное'', а не номинальное содержание долга, но когда государство видит себя вынужденным обеспечить реальное содержание долгов и обязательств в такое время, когда никакой новой валюты не вводят, но когда старая, падающая валюта, своим беспрерывным обесценением заставляет государство фиксировать ставки налогов, пошлин и т. п. в некоей ''реальной'' единице (например, в условных золотых рублях, в том, что немцы называют Doppelnote, в червонцах, как у нас, в СССР, в товарных индексовых числах). В этом последнем случае перед нами налицо перманентное государственное банкротство, но государство вынуждено идти даже на такой опасный в социальном и политическом отношении шаг именно потому, что за ''номинальными'' обязательствами скрывается нечто реальное, и без этого реального содержания таких «номинальных» обязательств, как государственные налоги, пошлины и др. доходы, государство не может существовать. Такие обыденные и трафаретные истины кажутся «металлическим атавизмом», если последовательно стоять на точке зрения Кнаппа о номинальном характере единицы ценности. Все это показывает, что номиналистическое учение Кнаппа не только не объясняет многих явлений действительности, как мы увидим дальше, но и прямо противоречит общеизвестным фактам.


=== Глава IV. Марксов анализ денежных функций ===


==== 1. Мерило ценности и средство обращения, как постановка и разрешение диалектического противоречия. ====

Учение Маркса о функциях денег представляет, в известном смысле, полную противоположность учению Кнаппа; именно поэтому мы имеем у Маркса последовательно проведенное реалистическое воззрение на деньги в то время, как Кнапп делает попытку последовательно придерживаться номиналистического взгляда. Мы считаем, что Марксово учение о денежных функциях совершенно чуждо не только номинализму, но и буржуазным металлистическим теориям и эклектикам; разница между ними лишь та, что относительно номинализма это обстоятельство совершенно явно и очевидно, относительно же других направлений нам еще придется доказать.

С легкой руки Книса установился обычай считать главными функциями денег, достойными внимания теоретиков, следующие четыре функции: мерило ценности, средство обращения, платежное средство, орудие накопления. В каждом курсе по деньгам, в каждой денежной теории неизбежно повторяется рассмотрение этих четырех функций. Маркс также рассматривает эти четыре функции денег. С первого взгляда может даже показаться, что нет большой разницы между Марксом и буржуазными теоретиками в этом вопросе. Однако, это не так.

Из всех функций денег мы выделим две, на которых следует остановиться подробнее. Касательно платежного средства следует сказать, что в принципиальном отношении эта денежная функция не представляет затруднений; как мы видели выше, возникает лишь вопрос об отношении этой функции к функции орудия обращения; на наш взгляд платежное средство — это лишь особый случай более общего целого, которое заключается в понятии орудия обращения, вернее — известная модификация орудия обращения<ref>«С развитием товарного обращения развиваются условия, при которых отчуждение товаров отделяется во времени от реализации их цены». «Так как метаморфоз товара, или развитие формы его ценности, здесь принял новый характер, то и деньги приобретают иную функцию. Они становятся платежным средством». «В движении средств обращения не только выражается связь между продавцами и покупателями; самая эта связь возникает лишь в денежном обращении и вместе с ним. Напротив, обращение средств платежа выражает собой известную общественную связь, существовавшую в готовом виде до обращения денег» («Капитал», т. I, 107—110).</ref>. Функция средства накопления сокровищ также не содержит в себе ничего принципиально нового. Поэтому мы в дальнейшем остановимся лишь на двух функциях: мерила ценности и орудия обращения<ref>Многие экономисты считают эти две функции «главными»; к таковым принадлежит, например, ''Ад. Вагнер'', который именно таким образом определяет деньги, т. е. как мерило ценности и орудие обращения. Другие, как Гельферих, считают главной функцию орудия обращения. См. ''Трахтенберг''. «Бумажные деньги», стр. 28. — Трахтенберг, разумеется, совершенно прав, считая, что нельзя давать определение сущности денег, перечисляя их функции.</ref>.

Анализ этих двух функций денег у Маркса представляет собой один из замечательнейших образцов применения диалектического метода. Маркс рассматривает общественную систему капитализма в ее движении, в непрерывном развитии. Движение общества, как и всякого развития, осуществляется в виде движения в противоречиях. Основное противоречие капиталистической общественной формации дано в противоречии между производственным процессом, как логической категорией общества в борьбе с природой и экономической структурой, как исторически-преходящей формой общественной организации, облекающей производственный процесс. Развитие капиталистического общества заключается не в мгновенном устранении этого противоречия, а в его постоянном разрешении и возобновлении, в его движении и возникновении на новой основе.

Марксова система экономических категорий является сколком общественных отношений капитализма. В основу своего анализа капиталистического общества Маркс положил клеточку этого общества — товар. Основное противоречие капитализма находит себе отображение в виде противоречия между потребительной ценностью (логическая категория) и ценностью (историческая категория) в товаре, которое непосредственно отражает двоякий характер труда, заключающегося в товаре: конкретный труд — логическое содержание общественно-производственного процесса при ''любой'' форме его организации, и абстрактный труд — характеристика капиталистической (и вообще — товарной) ''формы'' производства. Уже простая форма ценности — наиболее примитивный в логическом отношении способ проявления вещно-общественной формы ценности — представляет первый шаг в развитии этого противоречия<ref>«Процесс обмена товаров заключает в себе противоречащие и исключающие друг друга, отношения. Развитие этого процесса, обнаруживающего двоякий характер труда, являющегося потребительной ценностью и меновой ценностью, не устраняет этих противоречий, но создает форму для их движения. Таков вообще тот метод, при помощи которого разрешаются действительные противоречия» («Капитал», т. I, стр. 73—74).</ref>. Меновой процесс в своих более развитых формах воспроизводит это противоречие на новой, более широкой основе; в денежной форме мы имеем дальнейшее развитие этого основного противоречия товара<ref>Скрытое в товаре внутреннее противоречие между потребительной ценностью и ценностью выражается, таким образом, при помощи внешнего противоречия, т. е. при помощи отношения двух товаров, в котором — один товар — тот, ценность которого выражается — непосредственно играет роль лишь потребительной ценности, а другой товар — тот, в котором ценность выражается — непосредственно играет лишь роль меновой ценности. Следовательно, простая форма ценности данного товара есть простая форма проявления заключающегося в нем противоречия между потребительной ценностью и ценностью» (Капитал, т. I, стр. 29).</ref>.

Как форма ''движения'' этого противоречия, денежная форма состоит из двух моментов: 1) постановки противоречия и 2) его разрешения. Противоречие заключается в том, что труд частный должен превратиться в труд общественный, конкретный труд должен обнаружить скрытое за ним свойство абстрактного труда, потребительная ценность должна оказаться ценностью меновой. Это противоречие разрешается в тот момент, когда общество ставит свое клеймо признания на товар, вынесенный товаропроизводителем на рынок. Когда в отношении того или иного товаропроизводителя это противоречие остается неразрешенным, когда его товар не продан, — это значит, что его труд не получил стихийного общественного признания, не вошел интегральной частью в систему общественного разделения труда «неорганизованного» общества. Деньги в своей роли орудия обращения выполняют техническую задачу заклеймения товаров, они как бы являются тем удостоверением, которое общество выдает отдельному товаропроизводителю в том, что его индивидуальный частный труд оказался, в силу и в результате действия стихийных рыночных законов, звеном в общей сумме общественно-необходимого труда. В своей роли орудия обращения деньги выполняют техническую задачу при разрешении основного противоречия денежной формы: после того, как противоречие разрешено игрой слепых стихийных законов рынка, деньги, попадающие в карман данного товаропроизводителя, дают ему вполне реальную уверенность в том, что это действительно случилось. Такова роль денег во втором, окончательном моменте, в разрешении противоречия.

Но прежде чем противоречие разрешится, оно должно быть поставлено, сформировано, выражено; притом, не в теоретическом виде (например, как противоречие, заключающееся в двояком характере труда), а в реальной, общественно-значимой форме<ref>Опровергая «иллюзию Кнаппа, будто деньги ''возникают'' только решением государства», Гильфердинг между прочим пишет: «Мы видим, что исторически деньги первоначально развились из обращения. Следовательно, это прежде всего — орудие обращения. Только тогда, когда, они сделались всеобщей мерой ценности и всеобщим эквивалентом они сделались и всеобщим платежным средством. Это — против — Knapp, Staatliche Theorie des Geldes, S. 3» («Финансовый капитал», стр. 15).

К сожалению, это рассуждение ''Гильфердинга'' обращается не только против ''Кнаппа'', но и против ''Маркса'' («Капитал», стр. 63 или «К критике политической экономии», стр. 51). Вот что говорит Маркс по этому поводу: «Первая функция золота состоит в том, чтобы доставить товарному миру материал для выражения его ценности… Оно функционирует таким образом, как всеобщая мера ценностей, сначала только в силу этого золото — этот специфический эквивалентный товар — делается деньгами». — Золото становится мерилом ценностей, — говорит Маркс в «К критике политич. эконом.» — «и прежде всего благодаря этому назначению, как мерила ценности… делается общим эквивалентом или деньгами».

Недооценка значения мерила ценности, как логического prius’a всех других функций (в том числе и функции орудия обращения) — вот один из корней ошибки Гильфердинга, «исправляющего» Марксову теорию денег.</ref>. В этом заключается первый, предварительный момент общественной службы денег. Эта задача общественно-значимой постановки, выражения противоречия выполняется деньгами в их функции мерила ценности. Если акт фактического обмена разрешает противоречие денежной формы, то логически предшествующий ему акт выражения ценности является необходимой его предпосылкой. Акт выражения ценности — это и есть постановка противоречия, предшествующая его разрешению.

Общественная система разделения труда регулируется и управляется законом ценности. Этот закон проявляется в обмене товаров; обмен происходит в отношениях, определяемых количеством заключающегося в товарах общественно-необходимого труда. «Величина ценности товара выражает необходимое, имманентное самому процессу созидания товара, отношение его к общественному рабочему времени»<ref>«Капитал», т. I, стр. 72.</ref>. Но это отношение должно быть выражено в определенной общественно-значимой форме. Такой формой являются деньги, как мерило ценности<ref>«Деньги, как мера ценности — лишь необходимая форма проявления имманентной (присущей) товарам меры ценности, рабочего времени», там же, стр. 63.</ref>. «Вопрос, почему деньги не представляют непосредственно рабочего времени — почему, например, ассигнация не представляет двух рабочих часов — сводится просто к вопросу, почему на базисе товарного производства продукты труда должны становиться товарами, так как товарная форма продукта предполагает необходимость раздвоения их на товары и денежный товар. Таков же вопрос, почему частный труд не может рассматриваться как непосредственно-общественный труд, т. е. как его противоположность»<ref>«Капитал», т. I, стр. 63.</ref>. Таким образом, именно общественная необходимость разрешения противоречия товарной (а также денежной) формы, противоречия между частным и общественным характером труда, вызывает необходимость этого противоречия в виде выражения ценности товара. Выражением ценности товара служит его цена<ref>«Капитал», т. I, стр. 64: «Выражение ценности товара в золоте: <math display="inline">X</math> товара <math display="inline">А</math> равняется <math display="inline">Y</math> денежного товара есть денежная форма товара, или его цена. Теперь достаточно одного уравнения: I тонна железа равна 2 унц. золота, чтобы представить ценность в ''общественно-значимой форме''» (курсив наш).</ref>. Выражение противоречия товарной формы достигается путем противопоставления товара такому товару, относительно которого противоречие общественного и частного характера труда уже нашло свое разрешение. Таким товаром является денежный товар, этот «сгусток абстрактного труда», это овеществление труда в его специфически-общественной форме, единственный товар, реализация которого не представляет трудности, ибо он легитимирован для реализации всех других товаров.


==== 2. Взаимосвязь и раздельность этих функций ====

''Выражение'' противоречия товарной формы, выражение его ценности на ряду с его потребительной ценностью<ref>«Товар реально есть потребительная ценность: его бытие, как ценности, лишь идеально существует в цене, которая выражается в противостоящем товару золоте, как реальном образе его ценности» («Капитал», стр. 74).</ref> представляет собой логически и практически момент, отличный от ''разрешения'' этого противоречия, от реализации ценности товара<ref>Цена, как относительная форма ценности вообще, выражает ценность товара, напр., тонны железа таким образом, что определенное количество эквивалента, например, унц золота, всегда может быть непосредственно обменено на железо, откуда, однако, отнюдь не следует обратное; что железо, в свою очередь, может быть непосредственно обменено на золото. Итак, чтобы фактически проявить свою меновую ценность, товар должен стереть с себя свои естественные свойства, превратиться из мысленно представляемого золота в золото действительное, хотя бы это преосуществление оказалось для него горше, чем для гегелевского понятия перевода «от необходимости к свободе» и т. д. — «Капитал», т. I, стр. 72—73.</ref>. Этим дано различие между деньгами, как мерилом ценности и деньгами, как орудием обращения. Рассмотрим вопрос о характере взаимосвязи и раздельности этих функций.

1) Цена есть идеальная форма ценности. Как мерило ценности, деньги выступают в идеальной форме. — Акт обмена является моментом реализации ценности. В качестве орудия обращения выступают реальные деньги.

2) Мерило ценности служит формой проявления определенной доли общественного труда, заключенной в товаре, в его ценности. Поэтому мерилом ценности в ''Марксовом смысле'' может служить лишь предмет, который сам является ценностью, т. е. продуктом общественного труда<ref>Фетишистический металлизм доказывает существование ценности денег на том основании, что мерилом ценности может служить лишь предмет, обладающий самостоятельной ценностью. В классической форме эта мысль выражена Книсом: «Естественной необходимостью является, что для измерения, т. е. для определения количественного отношения в каком-либо объекте, могущем быть определяемым в смысле количества, — может быть употреблена в качестве средства измерения лишь такая вещь, которая сама обладает тем, что должно быть измерено, в определенном количестве; тогда неизвестное количество, заключающееся в надлежащем измерении, объекте, может быть определено путем применения известного количества в средстве измерения того же рода» ''Кniеs'', Das Geld, S. 147; интересы русского языка мы здесь сознательно принесли в жертву точности перевода).

Подобного рода доказательство ценности денег ''Зиммель'' опровергает следующим образом. Совершенно справедливо, — говорит он, — (Philosophie d. Geldes, S. 101), что непосредственное измерение количеств двух объектов возможно лишь тогда, когда они обладают одинаковым качеством; но, кроме этого непосредственного пути, есть еще второй способ измерения, заключающийся в том, что достаточно лишь пропорциональное изменение определенных количеств в измеряющих предметах, соответствующее изменению количеств в предметах измеряемых. Таким образом, возможен посредственный, более сложный прием измерения, когда, например, сила ветра измеряется толщиной сломанной им ветки и т. д.

Возражение ''Зиммеля'' совершенно справедливо по отношению к фетишистическому металлизму; оно сильно ослабляет его позиции в пользу номинализма. Ответ ''Гельфериха'', утверждающего, что раз деньги можно обменять на товары, то они в такой же мере могут быть предметами субъективных оценок, как и последние, — является по существу сдачей позиций объективного металлизма (Helfferich, Das Geld, S. 552).

Однако, возражение ''Зиммеля'' совершенно не опровергает построения ''Маркса''. По ''Марксу'', прежде всего, речь идет не об ''измерении'' лишь, а о ''выражении'' ценности, при чем мерило ценности — деньги — являются как раз ''посредственным'', окольным (но единственно возможным) способом выражения товарной ценности. Возражение ''Зиммеля'' возникает и отпадает вместе с наивно-фетишистическим, натуралистическим взглядом на ценность, как на свойство вещи, и на мерило ценности, как на средство измерения естественного свойства вещи, аналогичного длине и т.п. Как мы увидим далее, именно так в большинстве случаев понимает мерило ценности буржуазная наука. Но социологический подход Маркса, раскрывающего за ценностью общественное отношение и рассматривающий мерило ценности, как способ выражения этого отношения, ничего общего с подобным фетишизмом не имеет.

Зато возражение ''Зиммеля'' действительно является торжеством фетишизма, образцом подмены общественного характера явления чистой техникой у автора, который так кичится своим социально-философским подходом к деньгам. Впрочем, противники Зиммеля, видимо, заслуживают таких возражений и подобного подхода.</ref>. Напротив того, в качестве орудия обращения деньги могут функционировать, как знак цен, лишенный собственной ценности, ибо функционируя в роли средства обращения, деньги лишь мимолетно воплощают в себе ценность товара, чтобы тотчас же послужить для воплощения ценности другого товара<ref>«Функциональное существование денег (как орудия обращения. — ''А. Л.'') поглощает, так сказать, их материальное существование. Представляя в данном случае лишь мимолетное объектированное отражение товарных цен, они существуют лишь, как знаки самих себя, а потому могут быть замещены простыми знаками» («Капитал», т. I, стр. 100).</ref>. В этой совершенно конкретной практической роли золото может быть заменено и действительно заменяется знаком золота, его представителем.

3) Поскольку деньги функционируют, как мерило ценности, вопрос об их количестве вовсе не встает<ref>«Каждый товаропроизводитель знает, что он еще далеко не превратил своих товаров в настоящее золото, если придал их ценности форму цены, или мысленно представляемого золота, и что ему не надо иметь в наличности ни крупицы реального золота, чтобы выразить в золоте товарные ценности на миллионы рублей». («Капитал», стр. 65).</ref>. С другой стороны, совершенно очевидно, что для обслуживания товарооборота в качестве орудия обращения в каждый данный момент необходимо вполне определенное количество денег, которое зависит от объема товарооборота, от удельного значения кредита, безденежных расчетов и т. д.

Перейдем к вопросу о взаимосвязи и раздельности денежных функций. Так как постановка противоречия имеет смысл лишь при предполагаемом разрешении его, разрешение же опять-таки предполагает предварительно его постановку, то связь двух главнейших функций денег совершенно очевидна. Это — два момента денежной формы, две стороны одного явления — явления денег. Но именно ''две'' стороны, поскольку они самостоятельны и отделимы не только в теоретическом анализе, но и в действительности. Три основных различия в характере денег, как мерила ценности и орудия обращения, отмеченные выше, дают конкретную характеристику этой самостоятельности и раздельности<ref>«Деньги в обеих своих функциях: мерила ценности и орудия обращения, подчиняются законам, которые не только противоположны между собой, но которые вместе с тем находятся, по-видимому, в противоречии с антагонизмом обеих функций. В качестве мерила ценности деньги служат только, как счетные деньги, а золото — только как воображаемое золото; между тем все сводится к природному металлу. Выраженные в серебре меновые ценности представляются совершенно иначе чем выраженные в золоте. Обратное происходит с функцией орудия обращения: здесь деньги не только выступают в представлении, но должны существовать как вещественный предмет рядом с другими товарами; между тем материал их при этом не имеет значения и все зависит от их количества». («К критике политич. эконом.», 1907 г., стр. 112—113).</ref>.

Раздельность функций денег дана уже в понятии; в дальнейшем она осуществляется в действительности. При этом нельзя представить себе дело так грубо, как это делают многие критики Марксовой теории денег, совершенно неспособные подойти к вопросу с социально-объективной точки зрения. При бумажно-денежной системе функции орудия обращения выполняют бумажные деньги, сплошь заполняющие оборот; функцию мерила ценности выполняет золото. Наши критики понимают выполнение деньгами функции мерила ценности в узко-субъективистическом смысле: дело, по их мнению, заключается в том, что каждый покупатель и продавец сначала мысленно оценивает объект своей сделки в золоте, а затем переводит золотую цену на циркулирующие бумажные деньги по определенному курсу. Тот случай, когда золота вовсе не имеется в обороте и когда подобная психологическая операция невозможна, они приводят в доказательство краха Марксова утверждения о том, что мерилом ценности может служить только денежный товар, и в доказательство того, что мерилом ценности могут служить и бумажные деньги. Все утверждения насчет краха Марксовой теории в связи с новейшими явлениями в истории денежного обращения основаны именно на таком субъективно-психологическом понимании мерила ценности<ref>К сожалению, в прекрасном изложении Марксовой теории ''Трахтенберга'' попадаются места, где, преследуя цели популяризации, автор явно обивается на подобного рода вульгаризацию Марксова анализа мерила ценности. «Мы заходим в магазин и спрашиваем: сколько стоит костюм или сапоги» и т. д. («Бумажные деньги», стр 33). Эта вульгаризация не остается без влияния на трактовку ''Трахтенбергом'' вопроса о раздельности денежных функций. «Деньги циркулируют несколько иначе в зависимости от того, какую функцию в тот или иной момент меновой сделки выполняют» (стр. 30). По вашему мнению, говорить о ''циркуляции'' денег в качестве мерила ценности значит представлять себе эту роль денег в слишком примитивном виде, в духе буржуазного металлизма. — «Деньги, в качестве выполнителей отдельных функций устанавливают различные социально-хозяйственные взаимоотношения, а будучи вещной формой выражения этих отношений, деньги в отдельных своих проявлениях, т. е. при выполнении отдельных функций, могут иметь и имеют самостоятельное бытие». (Там же, стр. 134). К сожалению, автор не говорит более определенно, какие «различные социально-хозяйственные взаимоотношения» устанавливаются деньгами в их различных функциях; поэтому мы не можем судить, насколько ''Трахтенбергу'' «кажется, что денежная форма имеет бесконечно разнообразное содержание, в сущности чуждое ей». («К критике полит, эконом.»). Во всяком случае подобное обоснование раздельности денежных функций должно вызвать справедливые возражения. Замечательно, что в работе, специально посвященной бумажным деньгам, ''Трахтенберг'' не отвечает на приведенное у нас выше возражение, которое выдвигается против марксистского утверждения, что при бумажной валюте мерилом ценности служит золото. При том понимании мерила ценности, какое мы встречаем у ''Трахтенберга'', опровергнуть это возражение было бы далеко не легко.</ref>.

На этом вопросе нам придется несколько остановиться и наметить хотя бы в общих чертах правильные вехи к его разрешению. Дело в том, что именно полный крах буржуазно-металлической теории при свете новейших явлений денежного обращения дал мощный толчок к возрождению номинализма в хартальной его версии. Мы уже отчасти видели, что и хартализм по сути дела ничего не объясняет, а в лучшем случае лишь раскрывает недостатки металлического фетишизма. Но если Марксова теория претендует на общезначимость, то она должна уметь без противоречий объяснить все явления действительности.


==== 3. «Новейшие явления» денежного обращения ====

То, что обычно называют «новейшими явлениями в области денежного обращения», должно быть на наш взгляд разделено на два основных типа явлений, имеющих совершенно различное принципиальное значение. Это, во-первых, всякого рода случаи фактически связанной и лишь формально свободной валюты, которую можно было бы назвать металлической (золотой) валютой при бумажно-денежном обращении.

Подобные случаи, которые носят названия в роде Goldkernwährung, Goldrandwährung Goldstandart without gold currency и т. п. При всех этих системах (разумеется, при одних в большей, при других в меньшей степени) твердый курс по отношению к иностранной валюте достигается активной девизной политикой эмиссионного учреждения, которая представляет собой в принципе не что иное, как замаскированный обмен на золото. Поэтому ценность подобной валюты более или менее прочно связана с золотом. Говорить о том, что в этом случае мерилом ценности не служит золото, может лишь тот, кто представляет себе роль мерила ценности в грубо чувственном, фетишистически-материальном виде. При наличии подобного положения, когда фактически существует косвенный размен (через активную девизную политику и поддержку интервалютарного курса) на золото, ценности всех товаров получают свое объективное выражение в виде цен, выраженных по видимости в бумажках, а фактически — в золоте, ибо эти бумажки являются в данном случае (лучшими или худшими) представителями, символами золота<ref>Подчас любопытный материал для характеристики подобных случаев, являющихся чаще всего ''переходными'', можно найти в чрезвычайно ценной книжке, недавно переведенной К. Шефер: «Классические случаи стабилизации валюты», ГИЗ, 1923.</ref>. Требовать, чтобы золото при этом непременно было в руках контрагентов каждой сделки, чтобы оно обращалось наряду с бумажками во внутреннем товарообороте страны, может лишь безнадежно погрязший в субъективизме человек, который будет в восторге от субъективно-психологического обоснования теории трудовой ценности, данного Ад. Смитом, но ничего не поймет в объективизме Маркса. Как в теории ценности, по удачному выражению Зомбарта, у Маркса речь идет не о мотивации каждого контрагента меновой сделки, а о лимитации его поведения, точно так же здесь, в вопросе о мериле ценности при золотой валюте с бумажно-денежным обращением (классическим примером служит здесь австрийская система 1892—1912 г. г.), речь идет не о субъективных оценках товара и золота и их сравнении между собой, а об объективном законе выражения товарных ценностей в общественно-значимой форме, в ценности денежного товара. Только грубый фетишизм мешает понять, что цены, выраженные, например, в австрийских кронах указанного периода, — и есть золотые цены товаров, ибо фактически австрийская «бумажная» крона связана с золотом достаточно крепко. Такого понимания, однако, не приходится ожидать от тех, кто склонен, например, рассматривать даже разменные кредитные билеты при золотой валюте как отдельный вид денег, и кто совершенно серьезно думает, что разделение функций денег заключается в том, что при такой системе каждый оценивает свой товар в золотой монете, а средством обращения, т. е. расплаты при сделке, являются кредитные билеты<ref>Остаток подобного способа рассмотрения мы находим у ''Соколова'', который смешивает в одну общую кучу, под общим названием «разрыв (!) функций или обособление их одна от другой», два принципиально различных случая: 1) «случаи, не нарушающие единства денежной системы», под которыми автор принимает, например, циркуляцию банкноты при золотой валюте, и 2) «случаи, при которых функции денежной единицы делятся между объектами, не являющимися прямыми представителями один другого» (Соколов. — «Проблемы денежн. обращ.», стр. 285—287). — Мы считаем, что в первом ряде случаев говорить о «разрыве функций» вряд ли приходится, хотя в обособлении орудия обращения от мерила ценности возможность подобного разрыва уже дана. Но это — возможность в понятии, и именно так понимает этот случай Маркс. Второй случай, когда наступает действительный разрыв, когда из эвантуального разрыв становится действительным, представляет совершенно особый интерес; лишь здесь можно действительно говорить о ''разрыве''. Но путать эти два случая вряд ли следует.</ref>. Совершенно бесспорно, что система австрийского типа значительно отличается от обыкновенной золотой валюты с банковыми разменными билетами, но эта разница, при всей своей серьезной внешности, не скрывает за собой ничего принципиального, если подходить к делу с точки зрения Марксова объективного мерила ценности.

Второй тип явлений, объединяемых обычно под общим названием «новейших явлений в денежном обращении», носит совершенно другой, принципиально-отличный характер. Речь идет об явлениях в роде шведского обращения во время войны<ref>См. об этом брошюру ''Hanna Neustatter''. — Die Schwedische Währung während des Krieges, 1920 г.</ref>; сюда же логически примыкают явления индийского обращения после закрытия чеканки серебряной рупии и до окончательного установления твердой связи с золотой английской валютой, а также австрийское обращение с 1876 г. по 1892 г.

Во всех этих случаях мы имеем несколько характерных общих черт, выделяющих их из ряда других явлений денежного обращения. Во-первых, связь валюты с металлом здесь оказывается нарушенной; перед нами бесспорно случаи свободной, а не связанной валюты. Постольку эти случаи отличаются от обычной металлической валюты, а также от типа австрийской системы, рассмотренного нами выше; в отличие от Goldkernwährung, от бумажного обращения с золотым фондом для заграничного обмена, как эту систему называет Гейн, мы здесь имеем дело не с замаскированной формой связи, а с нарушением связи валюты с металлом. Но эта черта сближает рассматриваемый нами случай с обычными явлениями бумажно-денежного обращения: и там и здесь речь идет о свободной валюте. Конечно, нельзя упускать из виду, что здесь у нас речь идет об явлении, которое во многих отношениях коренным образом отличается от обычного типа эмиссионного хозяйства; если бумажные деньги — дети нужды, то шведская валюта с закрытой чеканкой во время войны — скорее, наоборот, — дитя избытка, дитя богатства. Нечего и говорить, что экономические функции той и другой системы, (т. е. бумажно-эмиссионной и системы металлического обращения с закрытой чеканкой) не только различны, но, пожалуй, диаметрально-противоположны: чистый тип эмиссионной системы рассчитан на выкачку реальных ценностей из производственного организма страны, а чистый тип рассматриваемого нами явления (шведский случай) рассчитан, наоборот, на то, чтобы обогатить страну реальными ценностями; его задача и цель — помешать странам, участвующим в товарообмене с данной страной, покрыть свою нехватку в платежно-расчетном балансе, покрыть свои обязательства данной стране (в нашем случае — Швеции) — обесценивающимся металлом (золотом) и, напротив, вынудить их давать, в обмен реальные ценности. Но эта диаметральная противоположность финансового смысла и экономического значения наших двух различных случаев свободной валюты отнюдь не мешает полному совпадению их принципиального значения с узкой точки зрения денежного обращения: а нас в настоящее время интересует именно последняя.

Итак, мы утверждаем, что с точки зрения денежного обращения в узком смысле, например, с точки зрения вопроса о мериле ценности — данный случай представляет принципиально аналогичное эмиссионной системе явление. За внешним (разумеется, лишь с нашей специальной и узкой точки зрения) различием между падающими русскими (классическими, наряду с австрийскими) бумажными деньгами XIX века и периода после 1914 года и поднимающимися выше золотого паритета шведскими золотыми кронами 1915—16 г. скрывается внутреннее тожество, заключающееся в том, что оба эти случая характеризуют свободную валюту. Лишь необычность явления, подобного шведской военной валюте, лишь фетишистическое отношение к металлу и недостаточное владение абстрактным методом может скрыть это тожество от глаз историка и теоретика денежного обращения.

Что касается случаев закрытой чеканки, подобных индийскому или австрийскому до 1892 г., то здесь дело на первый взгляд усложняется тем обстоятельством, что здесь мы имеем момент, переходный от серебряной к золотой валюте. Исследователи обычно не обращают должного внимания на этот пункт, вследствие чего иногда даже не совсем ясно, о связи с каким металлом идет речь. Приостановка свободной чеканки серебра в данном случае знаменует начало переходного периода к золотой валюте, хотя, разумеется, этот переход может вовсе не быть непосредственной целью авторов первого шага — приостановки свободной чеканки серебра. В течение этого переходного периода господствует свободная, не связанная с металлом бумажная валюта (при чем иногда это модифицируется, как в индийском случае, тем обстоятельством, что в качестве свободной валюты в обращении остается и серебро). Дальнейшее развитие этого переходного периода таково, примерно: свободная валюта поднимается в своей ценности против прежней, связанной с серебром<ref>Происходит, выражаясь термином ''Туган-Барановского'', сверх-эволюция Туган совершенно справедливо отметил это обстоятельство по отношению к русскому обращению до реформы 1897 г.; задолго до реформы, ценность бумажного рубля обогнала металлическую ценность серебряного рубля, представителем которого (правда, вместе с золотом), на началах биметаллизма, он считался (см. «Бумажные деньги и металл»).</ref>, затем она достигает более или менее прочной связи (в отношении своего курса, разумеется) с золотом в лице ли иностранной валюты, или в лице местного акцессорного золота; тогда государство оформляет экономически достигнутую связь тем или иным формальным актом<ref>Этим мы, разумеется, не хотим сказать, что государство не берет на себя заботы о предварительном установлении связи валюты с металлом в экономическом отношении, т. е. что государство не играет роли в стабилизации экономической; обычно эта задача выполняется именно государством, ню не как правовым учреждением, а в лице его экономических органов, как эмиссионный банк, финансовое ведомство и т. д. Точно также бывает, что за достижением экономической связанности валюты с новым металлом (золотом) не следует никаких юридических актов, знаменующих завершение денежной реформы (так, напр., было в Индии).</ref>.

Свободная валюта в самом своем понятии предполагает ''изменчивую'' ценность денег по отношению к прежнему валютному металлу (а также к будущему металлу, когда дело идет о переходе от серебра через свободную валюту к золоту). В сущности говоря, методологически правильно было бы понимать под свободной валютой в строгом смысле слова лишь такие моменты в динамике денежного обращения, когда происходит именно изменение ценности денег; все же остальные моменты, когда ценность денег обладает устойчивостью на определенном уровне (безразлично каком: речь идет, разумеется, не о «золотом паритете», под которым обычно понимают отношение <math display="inline">1:1</math>, а о любом другом паритете, хотя бы <math display="inline">1:1</math> миллиону; в сущности говоря, любой паритет, поскольку он является устойчивым в отношении золота и иностранной валюты, с теоретической точки зрения является ничуть не менее «золотым», чем отношение <math display="inline">1:1</math>) — можно было, теоретически рассуждая, считать явлением связанной валюты, ибо по существу любая устойчивая валюта, поскольку она ''устойчива'' в своей ценности по отношению к металлу в лице, скажем, иностранной валюты, является связанной, а не свободной валютой. Практически, разумеется, невозможно установить подобного рода разделение свободной валюты на эти отдельные моменты двух различных типов.


==== 4. Мерило ценности при свободной валюте ====

Но наше рассуждение должно нам дать ключ к разрешению вопроса о мериле ценности при свободной валюте. Выше мы уже видели, что явления, подобные шведскому, (а также голландскому) обращению во время войны, не представляю собой решительно ничего принципиально нового по сравнению с самыми обычными явлениями свободной валюты (разумеется, лишь с узкой точки зрения чистой денежной теории). Разница чисто внешняя: здесь изменения ценности происходят над чертой металлического паритета, в то время как при классическом случае свободной валюты (при эмиссионной системе) изменения и колебания ценности денег происходят под чертой старого паритета. Движения ценности денег, однако, и в том и в другом случае могут с одинаковым успехом происходить в двух противоположных направлениях: ценность денег при свободной валюте может изменяться по нисходящей или по восходящей линии, может падать или повышаться<ref>Во всех случаях свободной валюты речь идет, конечно, о ценности денег в чисто условном (фиктивном) смысле, так как знак ценности не имеет самостоятельной ценности.</ref>.

После этих предварительных замечаний мы считаем ясным, что трактовка свободной валюты Марксом в полной мере сохраняет свою силу по отношению к «новейшим явлениям». Маркс пишет: «Возрастание или падение товарных цен, с увеличением или уменьшением суммы бумажных денег — если последние составляют единственное орудие обращения — является, таким образом, только насильственным осуществлением в процессе обращения закона, механически нарушенного извне, — закона, в силу которого количество обращающегося золота определяется ценами товаров, а количество обращающихся знаков ценности — количеством золотых монет, которое они заменяют в обращении<ref>''Фалькнер'' излагает эту мысль ''Маркса'' в популярной форме следующим образом: обесценение бумажных денег — это тот путь, посредством которого оборот усваивает все новые и новые массы денег. Такое изложение довольно удачно, но эта формулировка менее обща (ведь Маркс говорит, именно, о возрастании или ''падении'' цен, как будто предчувствуя надоедливые упреки по поводу шведской валюты).</ref>. Поэтому, с другой стороны, какая угодно масса бумажных денег может быть поглощена и одинаково переварена процессом обращения, так как знак ценности, независимо от того, с каким золотым титулом он вступает в обращение, в сфере последнего сводится к знаку того количества золота, которое бы обращалось вместо него»<ref>Существенно также различие между Марксом и Фалькнером в другом отношении. В то время, как в формулировке Маркса мы имеем полную определенность и строго-экономический подход, у Фалькнера — этот закон принимает несколько механический облик. Беда была бы здесь невелика, и дело легко объяснялось бы стремлением к популяризации, если бы в основе этого не лежала более значительная и очень грубая ошибка Фалькнера, который считает, в духе вульгарно-количественной теории, что «денежное обращение служит… ценностным отражением товарного обращения, так что совокупная величина ценности денежной массы определяется этим последним» («Бум. деньги Франц. Рев.», стр. 272). Этот метод противопоставления «товарной кучи с металлической горой» (выражаясь словами Маркса), в свою очередь, вызывает совершенное непонимание роли мерила ценности, которое автор смешивает, по обыкновению номиналистов, с масштабом цен (функцию мерила ценности он называет «счетно-расценочной», там же, стр. 271) («К критике полит, эконом.», стр. 113).</ref>.

Таким образом, ясно, что мерилом ценности в Марксовом смысле при свободной валюте так же, как и при связанной, остается золото, денежный товар вообще. Понимать это следует, конечно, не в том смысле, что каждый контрагент меновой сделки совершает предварительно субъективную оценку своего товара в золоте (такая оценка может быть только субъективной), а затем переводит его золотую цену на бумажные деньги по курсу<ref>К подобной вульгаризации сбивались неоднократно в споре о мериле ценности и в Советской Республике, в особенности, когда речь заходила об эпохе военного коммунизма. В дискуссии т.т. ''Сокольникова'' и ''Преображенского'' почетную роль занимали вопросы в роде следующего: «оценивал ли крестьянин свой хлеб в золоте», и изыскания о судьбе золота при спекулятивной торговле того времени. Эти споры по сути дела носили скорее валютно-политический характер: под денежно-теоретической оболочкой шла речь не о том, ''что является'' мерилом ценности, а о том, на какое мерило ценности надо ''ориентироваться'' при санировании вашей финансовой системы. Это, разумеется, не исключает того, что в опоре высказывались подчас очень ценные мысли.</ref>. Не в смысле мотивации, а в смысле лимитации выступает здесь роль мерила ценности. Бумажно-денежная масса ограничена в своей совокупной ценности теми рамками, которые к данному моменту (скажем, к началу введения свободной валюты, к моменту разрыва связи валюты с металлом) ставятся существующей суммой товарных цен; а эта сумма в свою очередь представляется немыслимой, если отвлечься от роли золота как мерила ценности, ибо товарные ценности могут найти свое выражение ''только'' в ценности денежного товара.

Так обстоит дело при ''введении'' свободной валюты. В любой из следующих моментов ее существования ценность всей бумажно-денежной массы может быть определена лишь одним путем: тем количеством золота, которое обращалось бы вместо бумажных денег в данный момент; иного пути не дано, и ошибка Гильфердинга особенно наглядно выступает не в том, что он «исправил» Маркса, а в том, что он не смог его «исправить», не смог логически-последовательно обойтись без Марксова «окольного пути» при определении ценности бумажно-денежной массы, не смог не допустить в окно золото, изгнанное в дверь. Это прекрасно показано Каутским<ref>''Каутский'', статья: «Золото, бумажные деньги и товар», сборник «Денежное обращение в освещении марксизма», стр. 37 и след.</ref>.

Этим принципиально решен вопрос о мериле ценности при свободной валюте. Но дело было бы далеко не ясно, если бы мы здесь не отметили самой важной особенности системы свободного обращения, которая заключает в себе скрытое противоречие. Свободная валюта в ходе своего развития неизбежно приводит к своему собственному отрицанию. В самом деле: как мы видели, моменты относительной устойчивости денежной ценности вполне могут считаться моментами связанной валюты. Свободная валюта познается не в статике, а в своей динамике; и в этой динамике мы должны иметь дело с постоянно-изменяющимся ценностным отношением нашей валюты к металлу. Ясно, что равновесие товаропроизводящего общества при таких условиях достигается лишь ценой гораздо больших затрат, колебаний и конвульсий, чем при связанной валюте. Свободная валюта имеет две логические перспективы: 1) переход к связанной валюте и 2) ликвидация экономических связей, распад, образование на месте единого национального рынка множества обособленных местных рынков, со своеобразными зачатками стихийного образования новых мерил ценности, новых орудий обращения (у нас в Республике соль, кое-где масло, хлеб и т. д.) В колебании между этими двумя возможными исходами, в переменном господстве то одной, то противоположной тенденции проходит динамика свободной валюты. Если в настоящее время нельзя утверждать, наподобие металлистов старомодной школы, что бумажные деньги такой же nonsens, как бумажные булки, если теперь необходимо признать полное равноправие и закономерность явлений вроде австрийской системы до 1912 г., то, с другой стороны, нам представляется малоубедительным установление определенных закономерностей эмиссионного хозяйства при предположении, что эмиссионное хозяйство может существовать, не оказывая никакого разрушающего влияния на экономическую жизнь страны. Бесспорно, можно устанавливать закономерности и для ненормальных явлений; но при этом необходимо твердо помнить, что речь идет именно об аномалиях, об отклонении от нормального типа явлений. Утверждение же о возможной безвредности эмиссионной системы представляет собой не что иное, как абстракцию, без достаточного основания, незаконную абстракцию от основного момента, составляющего душу эмиссионного хозяйства. А этот основной момент заключается именно в том, что экономическая разверстка суммы изымаемых из народного хозяйства реальных ценностей далеко неравномерна по отношению как к отдельным социально-экономическим группам населения, так и в отношении к отдельным отраслям производства. Вследствие этого сама природа эмиссионной системы скрывает в себе непрестанное расшатывание того основного стержня, на котором держится товаропроизводящее и капиталистическое общество: стержня ценностных законов равновесия, как в отношении производства (закон ценности, как регулятор товарного производства), так и в отношении распределения (законы зарплаты, нормы прибыли, ренты, процента, как сложный стержень капиталистического распределения). Внешним выражением этого расшатывания ценностных законов, господствующих в обществе, является отсутствие твердого мерила ценности в товарном обороте. Говоря о свободной валюте, мы выше имели в виду лишь классический ее тип, т. е. эмиссионную систему, именно в таком виде свободная валюта встречается в истории денежного обращения в течение более или менее значительных периодов времени. Что же касается случаев, подобных индийскому или австрийскому до 1892 г., то здесь служебная, следовательно, подчиненная роль свободной валюты, предназначенной служить посредником при введении связанной, очевидна. Случаи, аналогичные шведскому и голландскому во время войны, обусловлены специфическими условиями золотой инфляции, во время войны, которая заставила небольшие в экономическом отношении страны оборонять свои интересы. Все эти случаи представляют теоретический интерес лишь постольку, поскольку здесь общая Марксовая трактовка вопроса о мериле ценности не наталкивается решительно ни на какие логические противоречия.


==== 5. Вульгарное понимание мерила ценности ====

Мы так подробно останавливались на так называемых «новейших явлениях денежного обращения» по той причине, что именно эти явления в значительной мере дали толчок экономической мысли буржуазии в направлении к возрождению номинализма; именно эти явления превратили банкротство буржуазного металлизма из эвентуального в действительное. Отметим в нескольких словах причины несостоятельности фетишистического металлизма, обнаруженной его представителями за последнее время. Не вдаваясь в более глубокие методологические изыскания, обратимся к тому смыслу и значению, которое обычно вкладывается буржуазной наукой в понятие мерила ценности<ref>Как известно, ''Дж. Ст. Милль'' оказался очень плохим пророком в своем отечестве в области теоретической экономики. Его предсказание, что в денежной проблеме все уже ясно и никакие дальнейшие споры невозможны, звучит злой насмешкой над самим автором предсказания, эклектически смешавшим, как известно, противоположные взгляды количественников и их противников.

Не более удачным следует признать его суждение о мериле ценности. ''Милль'' говорит: «Много споров было между политико-экономистами относительно мерила ценности. Этому вопросу придавали больше значения, чем он заслуживал и все, написанное о нем, преимущественно и послужило поводом для упреков в пустословии, которые слишком преувеличены, но по отношению к экономистам имеют некоторое основание. Однако, — острит ''Милль'', все же необходимо коснуться этого вопроса, хотя бы для того лишь, чтобы показать, как мало можно сказать о нем». («Основания политической экономии, стр. 508). По мнению самого ''Милля'', мерила меновой ценности не существует, причем «препятствием» к осуществлению такого мерила ''Милль'' считает «неизбежную неопределенность понятая всеобщей меновой ценности — ценности не относительно одного какого-нибудь товара, а относительно товаров вообще» (там же, стр. 509). Здесь Милль в несколько наивной форме обнажает истинную причину непонимания роли мерила ценности буржуазными теоретиками: отсутствие у них определенной объективной (и постольку — абсолютной) теории ценности. Возражая против ''Бейля'', ''Маркс'' замечает, что «относительность понятия ценности вовсе не уничтожается тем, что все товары, поскольку они меновые ценности, являются только — относительными» выражениями общественного рабочего времени, и что их относительность никоим образом не состоит только в отношении, в каком они обмениваются друг на друга, но в отношении всех их к этому общественному труду, как их субстанцию» («Теория приб. ценности», т. II, ч. I, стр. 16—17).

Далее ''Маркс'' указывает, что «''Рикардо'' следует гораздо скорее упрекнуть в том, что он часто забывает эту «реальную» или «абсолютную ценность». Буржуазным экономистам новейшего времени нечего забывать об «абсолютной ценности», ибо они никогда ее не знали.</ref>.

Обычное плоское понимание роли мерила ценности таково: «В деньгах получают выражение ценности всех товаров, и благодаря этому открывается возможность легко сравнивать эти товары. Для этого нужно сопоставить выражения ценностей товаров в деньгах. Чем больше денег получается за данный товар, чем он ценнее. Достаточно сравнить две величины, выраженные в деньгах, чтобы установить отношения между данными товарами.

Деньги являются ''мерилом ценности'', они представляют нечто в роде термометра, при помощи которого мы определяем величину ценностей отдельных предметов»<ref>''Мануйлов''. «Учение о деньгах», стр. 15. В таком же духе высказываются авторы бесчисленных курсов по деньгам: возьмем лишь еще один пример: «Чтобы выяснить отношение между собой двух сравниваемых ценностей, очевидно, нужно иметь в руках известную третью величину, известную меру, в которой непосредственно выразилась бы стоимость всякого другого товара. Такой мерой являются деньги. Они служат общим мерилом ценности, орудием для измерения ''экономической'' ценности товаров. Точно так же, как аршин, пуд, четверть, ведро служит их «физической мерой» (''Дмитриев-Мамонтов'' и Евзпин, «Деньги», стр. 2—3). А когда профессор Каценеленбаум подобные же рассуждения сдабривает настойчивым указанием на то, что «особенностью той работы, которую деньги исполняют, в качестве измерителей ценности, является ее абстрактный или, иными словами, ''идеальный'' характер («Учение о деньгах и кредите», т. I, стр. 11), то невольно вспоминаются слова Маркса: «Свою функцию меры ценности деньги выполняют как мысленно представляемые, или идеальные деньги. Это обстоятельство породило самые нелепые теории денег» («Капитал», стр. 65).

Далее, в одном из распространеннейших немецких курсов, в курсе Schönberg’a, автор отдела о деньгах, проф. Nasse, трактует этот вопрос следующим образом: «Современный строй хозяйства характеризуется процессом постоянного и непрерывного сравнения ценностей. Но, чтобы выяснить, в каком отношении находятся между собой две сравниваемые ценности, мы должны иметь в руках (sic! ''А. Л.'') известную третью величину, известную меру. Вот почему уже на первых ступенях менового хозяйства в обществе возникает неизбежная потребность в таком товаре, меновое отношение которого ко всем прочим товарам было бы всем известно, и который мог бы, таким образом, служить масштабом при определении относительной ценности любых других товаров» (цит. по русскому переводу «Металлические деньги и валюта», стр. 3). Мы привели это рассуждение, как характерный образчик беспардонного смешения самых разнородных понятий: мерило ценности и масштаб цен, идеальная функция денег и необходимость «иметь их в руках»; понятие относительной ценности (без всякого намека на понимание «абсолютной» ценности) здесь ясно выступает, как почва подобных недоразумений.</ref>.

Во всем этом рассуждении остается совершенно темным довольно существенный вопрос: почему собственно невозможно ''непосредственное'' сравнение товарных ценностей между собой. Автор находит, что при деньгах «легко» сравнивать товары; значит, при отсутствии денег сравнение было бы несколько более затруднительно, и только. Деньги — это термометр; но ведь измеряют теплоту и на ощупь, без помощи термометра.

Необходимость вещного выражения социального отношения, скрытого за формой ценности, здесь совершенно исчезает; замечательнейший анализ товарного фетишизма у Маркса как будто вовсе не существует для нашего автора. Говоря о мериле ценности, автор все время в сущности говорит о средстве для измерения цен, ибо разница между ценностью и ценой исчезает у него окончательно. Речь идет только об ''измерении'', а не об общественно-значимом ''выражении'' ценности. ''Измерять'' ценность (в сущности то же самое, что цену) можно, разумеется, при любой теории ценности: субъективной, теории издержек и т. п. Но говорить о необходимости ''выражения'' ценности, как общественного отношения, принимающего фетишистическую вещную оболочку, можно лишь придерживаясь объективной теории трудовой ценности.

Подводя в общих чертах итоги нашему методологическому сопоставлению денежных теорий Кнаппа и Маркса, мы можем отметить следующие основные результаты, к которым мы пришли:

1. В то время, как Кнапп, утверждая приоритет правового характера денег, оставляет без какого-либо объяснения явления, связанные с экономической ролью денег, Маркс, при отправном пункте, лежащем в экономике, вовлекает в круг своего рассмотрения также вопрос о роли государства в денежной практике.

2. В то время, как теория Кнаппа бессильно пасует перед фактом функциональной ограниченности государства и его власти перед лицом экономической стихии, теория Маркса, наоборот, без противоречий объясняет все случаи государственной интервенции в области слепой игры экономических сил, причем стройность Марксовой теории нисколько не нарушается возможностью подобных случаев. В Кнапповской теории роль рынка, пантологического начала весьма туманна; фактически Кнапп обращается к этому моменту, как к ultima ratio, когда нет других способов объяснения явлений; обращение Кнаппа к пантополическому началу означает собой фактически сдачу позиций. Марксова теория вполне точно и определенно указывает место и значение государства в деле денежного устройства, точно определяет формы; рамки и естественные границы государственного воздействия.

3. Номинальное определение единицы ценности терпит крах при первом же столкновении с реальной действительностью. За номинальными долгами в Кнапповском смысле оказываются скрытыми вполне реальные, экономические отношения лиц и целых классов. Напротив того, реальное ценностное определение, которое Маркс дает деньгам, как всеобщему эквиваленту, выполняющему в первую очередь функцию ''выражения'' ценности (вещного выражения общественного отношения), вполне объясняет явления денежного обращения и нисколько не опровергается теми «новейшими» явлениями, которые действительно оказываются роковыми для вульгарного фетишистического металлизма.


=== Глава V. Ценность денег у Кнаппа ===


==== 1. Элиминирование проблемы ценности денег ====

«Кнапп разрешает проблему ценности денег тем, что он ее исключает» — любит повторять Бендиксен<ref>См., например, «Währungpolitic etc», с. 136.</ref>. Однако, правильнее было бы сказать: он пытается ее исключить, ибо природа, изгнанная через дверь, пробирается в окно. И, пробравшись нелегально в теоретическое здание хартализма, она жестоко мстит за себя.

Во всяком случае обвинение, часто встречающееся в критике хартальной теории, будто, по мнению последней, «ценность денег произвольно устанавливается государственной властью» (Трахтенберг), совершенно не обоснованно по той простой причине, что харталисты считают существование ценности у денег — металлическим предрассудком. Критики обычно вводятся в заблуждение понятием «Geltung», которым Кнапп определяет не ценность денег, а лишь значение данного платежного средства в номинальных единицах ценности; это значение, разумеется, устанавливается государством, это вещь, чисто условная<ref>Ср. S. 24—25. ''Кнапп'' знает деньги в качестве «создания правового порядка», т. е. как определенное правовыми учреждениями средство для выполнения денежных обязательств. Поэтому он знает только исторически-определенное «значение» (Geltung) денег, а не экономически определяющую ценность (sich wirtschaftlich bestimmenden Wert). — ''К. Helfferich''. Das Geld. Такое же различие между Geltung: и Wert делает ''Эльстер''. См. Jahrbuch für Nationaloekonomie und Statistik, III Folge, Band 60.</ref>.

Каким путем Кнапп приходит к элиминированию проблемы ценности денет? Путем логического скачка, как показал уже Гельферих.

Металлист, по мнению Кнаппа, рассуждает следующим образом: «О ценности какого-либо блага можно говорить лишь, когда сравнивают его с другим благом». «Благо, служащее для сравнения (das Vergleichsgut) должно быть названо каждый раз, чтобы представление о ценности стало отчетливым и ясным»… Далее Кнапп продолжает: «Когда благо, служащее для сравнения, не называется точно (ausdrücklich), тогда ценность какой-либо вещи означает всегда литрическую ценность, т. е., ценность, которая получается посредством сравнения со всеобщим средством обмена; откуда опять-таки следует, что в этом смысле нельзя говорить о ценности самого посредника обмена. Литрическую ценность имеют лишь блага, которые сами не являются средством обмена»<ref>Staatliche Theorie, S. 7—8.</ref>. Кнапп здесь утверждает, как видим, лишь одно: что деньги не имеют ценности в этом смысле, т. е. литрической ценности, или, как мы сказали, деньги не имеют денежной цены. Святая и бесспорная истина. Однако, дальше Кнапп опирается на это рассуждение, когда вовсе изгоняет понятие ценности денег. «Значение, придаваемое посредством прокламирования (die Geltung durch Proklamation) обычно обозначается, как номинальная ценность (Nennwert); оно противопоставляется так называемой «внутренней ценности» денег, которая покоится на содержании благородного металла»<ref>S. 25.</ref>. Но это лишь бредовые мысли металлистов — считает Кнапп. Ибо, «как известно, мы не можем применять понятие ценности к самому платежному средству, а также к деньгам, но лишь по отношению к тем вещам, которые сами не являются платежным средством, потому что, говоря о ценности, мы всегда предполагаем данное платежное средство в качестве вещи, служащей для сравнения»<ref>S. 25.</ref>.

По поводу этих рассуждений Кнаппа Гельферих совершенно справедливо замечает: «Здесь очевиден прыжок мысли, посредством которого проблема ценности денег элиминируется и загоняется в царство метафизики. Между тем, мы остаемся на реальной почве и в кругу вопросов, разрешаемых наукой, когда мы ставим и исследуем вопрос: какими факторами обусловливаются существующие меновые отношения между деньгами и остальными объектами обмена и чем определяются изменения этих меновых отношений? — Только это и представляет проблема ценности денег». — В дальнейшем мы увидим, что этот упрек вызывает контр-возражение Бендиксена, по мнению которого столь же нелепо говорить об обмене денег на товар, как говорить, например, об обмене на пальто того номерка, который вы получаете в раздевальной. Но Бендиксен идет вообще гораздо дальше Кнаппа в этом вопросе; мы его пока оставим в стороне и вернемся к последнему.

Итак, реальный объект исследования — рыночные цены товаров. Причины их изменения мы можем искать также и на стороне денег. Кнапп приходит к отрицанию ценности денег не путем исследования с этой точки зрения товарных цен, убедившись, что причины, лежащие на стороне денег, не оказывают никакого влияния на изменения этих цен. Нет, он делает свой вывод, исходя из своего основного тезиса, что деньги — правовой институт и не зависят от меркантильных влияний рынка; этот вывод к тому же получается путем рассуждения сомнительной логической ценности. Уже на основании этого готового. априорного вывода, что деньги не имеют ценности, Кнапп неизбежно должен прийти к утверждению, что на изменения товарных цен не оказывают никакого влияния причины, лежащие на стороне денег. В отрицании влияния денежных причин на изменения товарных цен Кнапп таким образом сходится с Туком; правда, он исходит из совершенно иных предпосылок, чем этот последний. Все-таки возражения, вызванные утверждением Тука, имеют силу и против конечного заключения Кнаппа. Как известно, Тук считает общий уровень товарных цен результатом отдельных цен единичных товаров, между тем как фактически отдельные цены товаров предполагают в качестве предпосылки, логического prius’a существование некоего общего уровня. Исходя из того, что цены отдельных товаров; изменяются под влиянием причин, лежащих на стороне товара, Тук приходит к тому, что и общий уровень цен может изменяться под влиянием этих же причин. Здесь petitio principii очевидно. Общий уровень цен — это и есть отношение между деньгами, с одной стороны, и товарами — с другой. Предполагать, что этот общий уровень определяется лишь товарными причинами — это значит предполагать то, что еще требуется доказать. Вся беда в том, что доказать этого нельзя, ибо действительность показывает обратное. Случай изменения общего уровня цен под влиянием денежных причин не менее вероятен и так же возможен, как и под влиянием причин товарных.

При первом же столкновении с действительностью разлетается и Кнапповская концепция, отрицающая существование ценности денег; она решительно проваливается на первой же очной ставке с явлениями действительности.


==== 2. Дополнительная глава о ценности денег ====

При повторных изданиях своей «Государственной теории денег» Кнапп не мог уже не считаться с критикой, сосредоточившей добрые девять десятых своего внимания на вопросе о ценности денег. Он в дополнительном параграфе, посвященном специально «объяснению ценности денег и цен», пытается развить свой постулат отрицания ценности денег. Он здесь несколько раз повторяет свое прежнее утверждение, что «почти все люди полагают, что существует ценность денег сама по себе (an sich); этой так называемой ценности денег не существует»<ref>Staatliche Theorie, S. 437.</ref>. Приводится мнение Шопенгауэра, что о ценности может идти речь лишь в двух отношениях: 1) ценность релятивная, ибо она существует лишь для кого-либо (субъективная ценность), и 2) ценность компаративная, ибо она всегда предполагает сравнение. Благоразумно оставляя в стороне первое замечание Шопенгауэра о субъективной природе ценности, Кнапп целиком ухватился за второй пункт. — Оказывается, государственная теория признает ценность денег в некоторых случаях, говорит Кнапп в начале этого параграфа: — тогда говорится о цене иностранной валюты, о цене акцессорных денег с положительным лажем, о цене синхартальных денег. Однако, очевидно, что здесь у Кнаппа простая спекуляция словом «деньги»: это слово в применении к иностранным, акцессорным и синхартальным деньгам может заставить читателя забыть, что несколькими десятками страниц ранее Кнапп настойчиво утверждал, что эти виды денег — не деньги, а лишь товар. Таким образом здесь Кнапп, говоря о признании ценности денег, говорит лишь о том, что государственная теория не отрицает существования ценности у товаров, правда довольно своеобразных в их отношении к деньгам, у товаров, которые другие грешные теории считают даже деньгами; но ведь для государственной теории они не являются деньгами.

Зато после этой неудачной попытки признания ценности денег de jure, в которой Кнапп хотел хартальную невинность соблюсти и экономический капитал приобрести, следует в конце той же главы, очень скромное по внешности, но столь же любопытное по существу признание ценности денег de facto, которое опрокидывает все здание номинальной единицы ценности.

Однако, рассмотрим сначала его возражения критикам. Кнапп легко справляется с критиком (больше воображаемым), который стал бы говорить о ценности денег в качестве ссудного капитала. Далее он разбирает случай, когда под ценностью денег понимают перевернутую цену какого-либо товара, и он справедливо указывает, что здесь может идти лишь речь о ценности денег в данном товаре, например, в зерне; это необходимо указывать каждый раз, когда говорится о ценности денег в данном смысле<ref>Стр.438—440.</ref>. Но Кнапп становится совершенно беспомощным, когда он подходит к ценности денег, измеряемой их покупательной силой в отношении всего разнообразия товаров. Здесь он делает следующие возражения: во-первых, статистик, который называет ценностью денег индексные числа, забывает, что предварительным условием составления индекса является выражение цены товара в деньгах. Поэтому, «правильный способ выражения был бы: произошло такое изменение избранного комплекса, как если бы ценность денег (правильнее: значение монет) изменилась бы таким-то образом». Во-вторых, статистик опять-таки «умалчивает о том, что является еще вопросом, показателен ли комплекс товаров, и поступает так, как если это было вне сомнения»<ref>Стр. 441.</ref>.

Второе возражение явно несостоятельно, как указывает Борткевич. Когда речь идет об индексных числах, всякий экономист понимает их лишь как известное приближение, а отнюдь не считает их точным выражением ценности денег. Но бесспорно, что иметь приближение большей или меньшей точности все же полезнее, чем блуждать в потемках, как делает Кнапп по отношению к ценности денег.

Первое же возражение Кнапп развивает далее следующим образом: «Индексные показатели ничего не могут сообщить о юридическом свойстве денег и поэтому не относятся к государственной теории денег. Они относятся к учению о хозяйстве, но и там они означают не что иное, как измененное выражение статистики цен… Они показывают, что цены благ могут изменяться, в чем никто не сомневается; и выражают это так: изменение произошло таким образом, ''как если бы'' деньги изменили так-то и так-то свое значение. Но из этого не следует, что значение изменилось»<ref>Стр. 441.</ref>. В другом месте Кнапп говорит: «Государство предполагает — во всех случаях, когда дело идет о ценах, — что публика пользуется единицами ценности, которые юридически признаны употребительными, и что платежи производятся в валютарных деньгах. То, что выясняется из статистического исследования цен — юридически не имеет никакого влияния. Государство не знает никакого «изменения ценности денег». В тот момент, когда государство объявляет значение денежных знаков (der Stücke), оно говорит, что этими знаками можно погашать существующие долги, а также новые долги, и относительно новых долгов предполагается, что договаривающиеся стороны охраняют свои интересы».


==== 3. Непоследовательность Кнаппа ====

Здесь постановка проблемы денег во многом отличается от основного учения Кнаппа. Выходит, что, кроме государственной теории, исследующей юридическую сторону вопроса, уместно еще другое, экономическое исследование денежной проблемы. Презренные рыночные явления имеют своим результатом то, что цены меняются, как если бы изменилось значение денег. Кнапп ничего не утверждает насчет власти государства над строением рыночных цен. Власть рынка таким образом сказывается сильнее власти государства, она может заменять по Кнаппу последнюю в смысле окончательного результата. Государственная теория дает трещину в решающем пункте. — Что касается вопроса о долгах, за которые Кнапп хватается, как утопающий за соломинку, то он здесь освещается, как мы видели раньше, вне всякого согласия с грешной действительностью. Государство часто вынуждается рынком регулировать ликвидацию обязательств соответственно рыночным изменениям в «значении» денег. Если государство этого не делает, то 1) либо прекращается всякий кредит, и вопрос о долгах естественно сходит со сцены; 2) либо «договаривающиеся стороны», которые по Кнаппу «охраняют свои интересы», заменяют колеблющуюся государственную валюту иностранной валютой, золотом и т. д. при составлении обязательств; здесь перед нами уже будут «реальные», а не «литрические» долги, и роль денег, как платежного средства, сходит со сцены, как и в случае простого прекращения кредита.

Далее Кнапп разбирает влияние повышения общего уровня цен на доходы населения. Здесь он говорит о том, что если доходы лиц, получающих фиксированные суммы, действительно падают в своем реальном значении, то ведь состояния и доходы других, например, сельских хозяев и вообще производителей повышаются иногда еще быстрее, чем общий уровень цен. Он приходит в этом пункте к прекрасному выводу, что, мол, «классовые интересы — обстоятельство большого значения, но они не имеют ничего общего с устройством денежной системы»<ref>Стр. 444.</ref>. Нельзя сказать, чтобы это утверждение вполне гармонировало с тем, что по его же мнению, доходы разных лиц и целых классов выдерживают решительные перевороты именно во времена революционизирования цен.

Наконец, говорит Кнапп, противник может возразить следующее: «Во время и после войны наступили неслыханные перевороты в ценах почти всех товаров и почти всех услуг. С другой стороны, каждый видит, какие массы бумажных денег были произведены и пущены в оборот.

Не связаны ли эти два обстоятельства? Тогда изменения на стороне денег были бы действительно причиной (wären… Schuld) повышения цен»<ref>Стр. 446.</ref>. Засим следует сердитая отповедь «профанам», которые так думают; к сожалению, эта отповедь не подкрепляется сколько-нибудь убедительными доказательствами того, что эти два обстоятельства действительно не находятся в связи. Повышения цен Кнапп очень легко объясняет на многочисленных примерах увеличением спроса, вызванным войной. Заказывается амуниция и военные припасы — подымается цена на соответствующие товары. Открывается много новых амуниционных заводов — повышается заработная плата не только в этой отрасли, но и во всех остальных отраслях производства той же местности. Повышение общего уровня цен объясняется как результат повышения цен отдельных товаров. Довольно жалкий конец теории, возвещенной с таким торжеством.

Видя, что выходит «некругло», Кнапп начинает к концу своего труда сердиться. «Разве не при всякой денежной системе возможно, чтобы изменились соотношения сил хозяйственных партий и произошли небывалые изменения сил?.. Война нас принуждает перевернуть привычную обывательскую жизнь, и произвести этот вынужденный нуждою переворот. Но большой ограниченностью является обвинять только бумажные деньги»<ref>Стр. 448.</ref>. В другом месте он сравнивает роль бумажных денег в перевороте обывательской жизни с ролью кинжала, который сам не убивает, но служит оружием при убийстве. Этот пример бьет целиком самого же Кнаппа. Для познания механики убийства очень важно знать, что кинжалом можно убить человека, а окурком папиросы, например, нельзя; важно далее, что кинжал убивает, нанеся определенные повреждения организму, а ручная граната, например, причиняет совершенно иные. Точно так же при изучении механики хозяйственной жизни общества мы убеждаемся, что большие выпуски бумажных денег вызывают дороговизну и повышение всех цен, а выпуски простой бумаги, например, этого следствия не будут иметь. Далее, механика «понижения привычного уровня жизни» совершенно различна, когда оно вызывается бумажно-денежной эмиссией или усиленным налоговым обложением; в этих двух важнейших случаях понижение жизненного уровня охватывает совершенно различные слои в совершенно различной степени.


==== 4. Некоторые итоги ====

Самая неприглядная участь постигает Кнапповское построение в тот момент, когда автор вынужден заняться проблемой ценности денег. Изгнав ценность денег в дверь, он вынужден впустить ее в окно. Этот пункт является решающим для хартальной теории, вся оригинальность которой заключается в отрицании ценности денег.

В общем Кнапп оставляет своему последователю Бендиксену и своим многочисленным последователям, наряду с заложенным им фундаментом новой теории, — целый ряд противоречий, ждущих своего разрешения.