Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

=== Монополистический способ мышления современных экономистов ===

Даже когда теоретики монополистической экономии рассматривают строение цен в условиях свободной конкуренции, они анализируют эту последнюю под своим монополистическим углом зрения. В этом отношении характерен наш ''«математик» — Дмитриев''<ref>См. ''И. Блюмин'', цит. соч., т. II, гл. II и III.</ref>, который изучает конкуренцию, ''сохраняя все принципы монополистической экономики''. В теории Дмитриева «предполагается, что каждый конкурент заботится столько же об общем благе, как о своем. Фактически герои Дмитриева действуют и рассуждают так, как если бы они были организованы в одно общество, которое сознательно регулирует размеры общественного производства»<ref>Ibidem, стр. 99.</ref>. Но эта своеобразная «рационализация» экономических процессов, ''проецирование закономерностей организованной хозяйственной единицы на общественную капиталистическую экономику является «первородным теоретическим грехом» всей монополистической экономии''. И этот «грех» наряду с другими превращает экономию вообще в монополистическую экономию. Эта основная методологическая ошибка не является, таким образом, только грубым логическим ляпсусом, но представляет собой вполне закономерное, объективное и исторически обусловленное явление. Ибо ''в монополии и только в монополии'', как объекте частичной внутрикапиталистической «рационализаторской» деятельности, заложены социальные корни этой теоретической ошибки.

Допущенное ''Дмитриевым'' предположение о возможности ''мгновенного расширения предложения'' при свободной конкуренции нужно понимать не так, что эта предпосылка действительно реальна, но только так, что она ''должна быть реальной''. А реальной она может стать только в том случае, если капиталисты действительно образуют единую организацию, которая и осуществит эту «предпосылку» мгновенного расширения или сужения предложения, и вообще сознательного, в интересах всех капиталистов, входящих в данную корпорацию, регулирования предложения. И тогда, конечно, не будет того различия между конкуренцией и монополией, которое в теории так остроумно уже уничтожил Дмитриев, ибо конкуренция на самом деле превратится в монополию.

Развитие монополистического капитализма имеет тенденцию все более широкой и глубокой реализации этой «предпосылки», вплоть до попыток империалистическими методами «аргументации» добиться монополизации не только внутреннего, но и всего ''мирового рынка'' в отношении данного товарного вида. На фоне все усиливающихся монополистических тенденций современного капитализма и буржуазная экономия имеет тенденцию теснее смыкаться с монополистическим капиталом, все полнее и конкретнее обслуживать е насущные потребности. ''Так происходит решительный разрыв с классиками, выхолащивание из теоретической экономии элементов социально-классовых антагонизмов, отказ от «метафизической» проблемы сущности и причины ценности, прямое или косвенное превращение учения о монопольной цене в центральный узел всей теоретической системы, ревизия апологетического содержания старой буржуазной экономии в соответствии с новым и условиями''.

Сам ''Джевонс'' откровенно признается, что «теория экономии должна начинать с правильной теории потребления», потому что любой промышленник «знает и чувствует, как точно должен он антиципировать вкусы и потребности потребителей»<ref>«Theory of political economy», 3 ed., p. 40.</ref>, причем его учение о «''торговой совокупности''» (trading body)<ref>Ibidem, p. 88—89.</ref> ясно показывает, ''каких'' именно ''промышленников'' имеет в виду Джевонс.

В понятие trading body включаются все производители или владельцы данного товара, которые как бы организованно ведут меновые операции с другим trading body. Поскольку здесь совокупность продавцов или покупателей выступает, как один продавец или покупатель, то к их меновым операциям ''Джевонс'' считает возможным применять полностью принципы предельной полезности, установленные в индивидуальном хозяйстве. Но что у Джевонса «на уме», то у капиталистов «на языке», т. е. в конкретной ''программе их экономической политики''. Если всякий хозяйствующий индивид стремится к «максимуму полезностей» (так наз. «принцип максимума»), то и trading body стремится к тому же самому; для этого последнего стремление к ''максимуму прибыли'' будет ничем иным, как ''превращенной формой'' вообще присущего всякому человеку стремления к «''максимуму полезности''». Как индивид, таким образом, организует свое потребление различных благ, чтобы получить максимум общего наслаждения, так же точно поступает и trading body, но с той лишь маленькой разницей, что trading body «распределяет» не продукты, но товары, и получает не наслаждение от потребления благ, а радость от обладания суммой звонкого металла и банковых билетов, следовательно, получает «полезность» ''в превращенной форме (денежной) прибыли''.

Проведенные нами аналогии, таким образом, с полной очевидностью вскрывают монополистическую сущность джевоновской совершенно «абстрактной» и «чисто» научной теории, так же, как и дмитриевской, вальрасовской и пр., и пр. теорий.

В общем, присущая в большей или меньшей степени всем представителям монополистической экономии склонность к индивидуалистическим (субъективистическим) «образам» и отождествлению закономерностей индивидуального хозяйства с закономерностями общественно неорганизованного хозяйства (помимо чисто апологетического смысла этого отождествления), вытекает из следующих двух моментов. ''С одной стороны, этим выражается действительная тенденция капиталистов к организации «коллективных хозяйств», уподобляющихся в, отношении внутреннего своего распорядка индивидуальному хозяйству'' (равномерное распределение прибылей между всеми участниками монополистической организации, например, в форме акционерных дивидендов). ''С другой стороны, при подобной организации производства и предложения, закономерности индивидуального потребления (строение индивидуального потребительского бюджета, как типовой величины), влияя на формирование совокупного рыночного спроса, приобретают актуальное значение для политической экономии, выражающей интересы монополистического капитала''.

Отсюда анализ законов индивидуального хозяйства, как, например, ''второй закон Госсена'', имеет двоякий смысл. С одной стороны, он отражает закономерности строения ''самой монополистической организации'', а с другой — аналогичную закономерность ''индивидуального потребительского хозяйства''. Что это последнее имеет смысл для монополистической экономии лишь ''как элемент рыночного спроса'', показывает та трансформация, какую принципы предельной полезности претерпевают у «американцев» ''Кларка и Зелигмана''.

Они, с одной стороны, открыто признают, что цена или ценность явления целиком и полностью ''социального порядка'', но, с другой стороны, прочно держатся за предельную полезность, которая, однако, согласно придаваемого ей «австрийцами» значения, есть закон сугубо ''индивидуального порядка''. То, что тайно и стыдливо проделывают другие экономисты этого направления, ''Кларк и Зелигман'' сделали совершенно открыто: они превратили предельную полезность в «социальный закон», построив понятие «''социальной предельной полезности''», и тем самым по существу окончательно покончили с методологическим субъективизмом, который лежит в основе австрийской школы.

«Вещи продаются, — говорит Кларк, — соответственно их предельной полезности, но это — их предельная полезность ''для общества''<ref>«The Distribution of wealth», New-York 1924. p. 23.</ref>. Ему вторит Зелигман: «Ценность выражает не только предельную полезность: она есть выражение социальной предельной полезности<ref>«Основы», стр. 159.</ref>.

То, что ''Кларк и Зелигман'' так бесцеремонно обращаются с субъективизмом, ни в коей мере не затрагивает той «гармонии интересов», которая, несомненно, существует между ''Бемом — Кларком'' и ''Джевонсом — Касселем'' и т. д., поскольку они принадлежат к одной и той же школе монополистической экономии. Последняя, как мы показали, характеризуется целым рядом моментов, одинаково присущим всем этим авторам; однако к числу этих моментов не принадлежит тот принцип последовательного субъективизма, как ''метода каузального анализа'', на котором базируется австрийская теория. Вообще, научный монизм (и на субъективистической основе в частности), на котором «австрийцы» пытались построить свою теорию, есть не больше, чем традиция или, скажем, с точки зрения наших ''Струве'' или ''Юровского'', «предрассудок» классической политической экономии, от которого у «австрийцев» еще не было мужества ''открыто'' отказаться. Но, по ''существу'', в своей теории «объективной ценности» они от этого монизма уже отказались, ибо поставили субъективные оценки в зависимость от цен, а цены… от субъективных оценок. Поэтому ''Кларк и Зелигман'' своей теорией социальной предельной полезности ''только продолжают дело австрийцев, а Кассель, Парето, Струве и Юровский'' завершают это дело, возводя в принцип те порочные круги, которые так неудачно пытались скрыть от взоров назойливой критики ''Бем — Менгер — Визер. Субъективизм, как метод научно-монистического анализа, совершенно излишний балласт для монополистической экономии»''<ref>Подробнее об этом см. в нашей рецензии на труд Блюмина в «Под Знаменем Марксизма», № 7—8 за 1928 г.</ref>.

Соединение ценности, как «категории социального порядка» (Кларк), с предельной полезностью ставит монополистическую экономию на правильные рельсы (с точки зрения внутреннего смысла этой теории) конкретного анализа закономерностей спроса, предложения, из которых для капиталистов в современных условиях вытекают совершенно определенные выводы в области классовой ''экономической политики. Это, с одной стороны, организация предложения путем устранения конкуренции между продавцами, и, с другой стороны, учет спроса (его общего объема, эластичности и внутреннего строения) в целях определения необходимой для получения оптимальной прибыли величины предложения, распределения ее по районам и назначения дифференциальных цен''. Основные теоретические законы монополистической экономии как раз и выдвигают руководящие принципы для ''всех этих моментов монополистической политики'', что мы и старались показать всем предыдущим анализом.