Редактирование: (Дискуссия) Что такое политическая экономия (раздел)

== Прения по докладу тов. Степанова-Скворцова ==

''Продолжение заседания 31.01.1925 г.''

''Покровский, М. Н.'' Слово предоставляется тов. Бухарину<ref>Стенограмма выступления тов. Бухарина приведена в несколько сокращенном виде.</ref>.


=== Бухарин, Н. И. ===

Товарищи, я прежде всего должен сказать, что после того, как И. И. говорил здесь о «троцкизме», я для того, чтобы защищать противоположную точку зрения, должен был бы просить вас, по меньшей мере, чтобы вы послали приветственную телеграмму Ленинскому ЦК. Я думаю, однако, что словеса о «троцкизме» припутаны здесь ни к селу, ни к городу, точно так же, как ни к селу, ни к городу припутан сюда вопрос о левом коммунизме. Это все равно, что я сказал бы вам, что, вот, несколько товарищей из присутствующих здесь, которых я называть не буду, голосовали в свое время за заем свободы и благодаря такому голосованию как раз и пришли к постановке вопроса о теории политической экономии, которую здесь развивали. Это было бы весьма неостроумно, и я думаю, что нам такие вещи нужно совершенно выкинуть из нашего рассмотрения. И. И., который вообще не сумел понять степень применяемости абстрактных положений теории к конкретной экономической действительности, запутывал вопрос, когда приводил массу неоспоримых истин, даже не из первого класса, а из приготовительного, — что капиталисты расстреливали стачечников, что «Правда» выходила давным-давно, что при капитализме оплачивают зачастую неполную стоимость рабочей силы. Все это поучительно только для приготовишек. Вместе с тем И. И. поднял здесь чрезвычайно большие Вавилоны: с одной стороны, «троцкизм» (страсти-мордасти!), с другой стороны — Коммунистический Интернационал. Но пикантно то, что проект программы Коммунистического Интернационала, на который в пользу своей точки зрения И. И. ссылается, составлял ваш покорный слуга. Не мог же я, исходя из совершенно неверной теоретической концепции в политической экономии, создать правильную концепцию при построении программы. Можно быть при построении программы непоследовательным, но нельзя быть непоследовательным в основных вопросах.

Я, т.т., должен сказать, что та психология, на которой здесь играл И. И., ошибочна. Тетива, на которую натягивал свои стрелы громовержец Иван Иванович, есть борьба против абстрактной теории Ленина и Маркса, каковы бы ни были дипломатические рассуждения И. И. относительно «возврата к Рикардо». И. И. должен понимать, что хотя эти великие люди, Маркс и Ленин, умерли, они оставили все-таки после себя некоторое наследство, и большое притом. Позвольте привести несколько цитат, маленьких, не таких больших, как у И. И., но все же нужных, чтобы не могли меня здесь упрекать в какой-либо подделке. Вот вам одна цитата из статьи, переведенной под редакцией И. И. Маркс говорит, что «при анализе экономических форм нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить ''сила абстракции''. Но товарная форма продукта труда или форма стоимости товара есть форма экономической клеточки буржуазного общества. Для непосвященного анализ ее покажется просто рядом хитросплетений и мелочей. И это действительно мелочи, но мелочи такого рода, с какими имеет дело, например, микроскопическая анатомия».

Значит, если в естественных науках (спросите Тимирязева) мы работаем с микроскопом, то этому соответствует в политической экономии — сила абстракции. А ее тут больше всего громил И. И. Как 2 × 2 = 4, выходит, что в политической экономии важна сила абстракции, а между тем И. И. глубокомысленно возвещает: это троцкизм. Нет, это уже извините И. И., это есть всамделишный марксизм! В предисловии или «послесословии» ко 2‑му изданию 1‑го тома «Капитала» Маркс приводит ряд написанных на «Капитал» рецензий. (Между прочим, по-французски написано — «monsieur Магх» а в русском переводе — «тов. Маркс»). Что же пишет этот «товарищ Маркс»:

«… Парижская Revue Positiviste» упрекает меня… в том, что я рассматриваю политическую экономию метафизически» … «По поводу упрека в метафизике», — продолжает Маркс — «проф. Зибер замечает: «Поскольку дело касается теории в собственном смысле этого слова, ''метод Маркса есть дедуктивный метод всей английской школы'', недостатки и преимущества которой разделяют все лучшие экономисты-теоретики». С этим замечанием Зибера Маркс целиком, на сто процентов солидаризируется.

Мы видим, таким образом, как И. И. попадает пальцем в небо. Маркс признает и утверждает: моя политическая экономия оперирует абстрактно-дедуктивным методом. А И. И. говорит совсем другое. Или, быть может Маркс ничего не соображал, когда писал это дурацкое место в своем собственном предисловии. Так выходит, что ли, И. И.? Может быть кто-нибудь скажет: здесь не непоследовательность — весь «Капитал» построен по Степанову, а предисловие написано по II Интернационалу, по Троцкому. Но ведь это же нелепость. Всякое предисловие, как говорят некоторые неглупые люди, есть послесловие, т. е. некоторый чистый итог того труда, к которому предисловие пишется. Теперь позвольте привести некоторые цитаты из Ленина. Может быть, Маркс устарел в этом смысле слова. Есть такие люди, которые считают, что он устарел. Посмотрим же, что говорит Ленин. Тов. Скворцов думает, что согласно той точке зрения, которую я защищаю в теории политической экономии, Ленин до почтенного возраста не мог принадлежать к теоретикам-экономистам.

Я беру одну из самых ранних статей Ленина. В своих статьях о теории рынков Ленин имеет вполне ясную точку зрения на абстракцию. Вот что он пишет: «Во-вторых, Струве… ''смешивает абстрактную теорию реализации'' (о которой исключительно и трактовали его оппоненты) с ''конкретными историческими условиями'' реализации капиталистического продукта в той или другой стране, в ту или иную эпоху, это все равно, как если бы кто-либо смешал абстрактную теорию земельной ренты с конкретными условиями развития земледельческого капитализма в той или другой стране».

<blockquote>На стр. 482: «Струве напрасно называет теорию реализации теорией пропорционального распределения. Это неточно и неизбежно ведет к недоразумениям: Теория реализации есть ''абстрактная теория'', показывающая, как происходит воспроизводство и обращение всего общественного капитала».
</blockquote>
''Скворцов.'' Совершенно верно.

''Бухарин.'' Если это «совершенно верно», то это целиком бьет и ваши суровые сравнения с «Бентамом». И. И. сознается, что теория дает «ключ» к конкретному анализу. Однако, ваш «ключ» затерян где-то в мусоре. Ключа вашего никто не заметил. Если вы всерьез говорите о «ключе», то прежде, чем этим ключом отпирать замок, нужно его принести в кармане. Ключ прежде всего делают, оттачивают, шлифуют, чтобы отпереть им замок, и нужно было этим теоретическим ключом повертывать 3 раза, а И. И. повернул два раза и потому попал в лужу…

Далее, тов. Скворцов, уверяющий всех, что он находится в первом классе, совершенно не представляет себе — какие течения сейчас борются в области политической экономии, что сейчас буржуазия предлагает, с чем приходится теоретически сражаться, И. И. цитирует только тех буржуазных экономистов, которые существовали во времена Маркса. А нам приходится бороться, если мы действительно сидим в первом классе, с очень мощной экономической теорией. Мы имеем своеобразный расцвет буржуазной политической экономии, насчитывающей в своем составе целый ряд школ. Если сидеть в первом классе, то следует уметь ставить перед собой стратегически-важные теоретические проблемы, уметь располагать аргументы надлежащим образом, нужно уметь подчеркивать и выдвигать для борьбы с враждебными школами как раз то, что необходимо для того, чтобы практически вновь строить, как следует. Вот как нужно поставить вопрос. Что вы видите в лагере буржуазной науки? Что историческая школа там не похоронена, что теперь она начинает возрождаться, отчасти в той же самой Германии. Социальная причина этого понятна. Чтобы дать надлежащий отбой, чтобы критически отразить эти выступления буржуазной науки, основная задача должна заключаться в том, чтобы, в первую очередь, еще более совершенствовать, шлифовать наш «ключ» и нашу теорию. И нельзя ошибаться в применении этого ключа. Если неправильно подойти, то все пойдет к черту. И поэтому совершенно правильно этот теоретический костяк, т. е. определенная сумма теоретико-абстрактных положений, нами выставляется на первый план. Это есть наша теоретическая опора, и кто, как И. И., обстреливает эту опору, тот попадает безнадежно мимо цели. Математическая школа в ее чистом виде и австрийская школа — главные враги, которые стоят перед нами. В чем же основа их ошибок и с методологической и с классово-политической точек зрения? Что есть наиболее вредного у них? То, что они ''универсализировали'' категории политической экономии, то, что у них заработная плата была, есть и пребудет, то, что ценность у них была, есть и пребудет, то, что прибавочная ценность (в наших терминах) у них была, есть и пребудет. Вот что самое характерное. Здесь лежит основная линия нашей политической экономии, та, по которой действительно надо бить ваших противников.

Меня здесь И. И., не называя имени, старательно обстреливал. Однако, он знает, что у меня есть одна теоретическая работа по интересующему здесь нас вопросу, что я этот вопрос поставил всеми буквами. Что значит, что марксизм есть историческая наука? Тут могут быть два совершенно различных понимания. Вспомните, как Маркс определил буржуазную политическую экономию в первом томе «Капитала». Возьмите множество цитат и посмотрите.

Что вменяется Марксом в основной порок буржуазной политической экономии? То, что она ''универсализирует'' категории капиталистического общества, универсализирует все категории, которые являются исторически ограниченными: универсализируется капиталистическая заработная плата, универсализируется капиталистическая прибыль и т. д. Буржуазная наука делает категории политической экономии вечными. Таково мнение Маркса. А тов. Скворцов предлагает, чтобы политическая экономия изучала все исторические эпохи. У тов. И. И. путаница понятий. Одно дело, когда говорят, что политическая экономия должна быть исторической наукой, и при этом понимают, что она оперирует категориями известного, исторически ограниченного строя, капиталистического строя. В этом смысле говорят, что политическая экономия — историческая наука. Совсем другое дело «историческое» понимать в том, что, по-моему, на самом деле является «не историческим», поскольку оно годно для всех времен, для всех народов и все изучает. Это — не историческая наука. Маркс, стоявший на позиции классовой борьбы с буржуазией, говорил сикофантам: Вы — мошенники, вы переносите одну теорию решительно на все эпохи, все народы. Вас нужно разоблачить…

Наша теоретическая ось — это ''особенности'' капиталистического строя. А тов. Скворцов смазывает этот вопрос, думая, что это пустой разговор. Между тем, это приводит к определенным теоретически неправильным построениям. Не случайно в курсе тов. Богданова и Степанова говорится о свойствах продуктов в первобытном материальном коммунизме, что эти свойства суть — «общественная стоимость и общественная полезность». Но я должен сказать, дорогие товарищи, что у Маркса совершенно противоположное. Маркс неоднократно подчеркивает исторически ограниченный характер категории «стоимости» или «ценности». Какую бы то ни было «общественную стоимость» или ценность в натуральном хозяйстве Маркс решительно, с полной категоричностью отрицает.

И если здесь не школьники из «приготовительного класса», то надеюсь, с моей стороны, совершенно излишне приводить по этому поводу соответствующие цитаты.

У Маркса ценность — это категория, годная только для товарного хозяйства, а у И. И. она универсальная. Ведь вы же не будете отрицать, что понятие ценности считается у нас центральным понятием политической экономии. Защитники марксистской ленинской ортодоксии в первую очередь должны бить по этому пункту. И. И. бьет по совершенно другому. Может быть, мне возразят таким образом: позвольте, милый друг, что вы говорите. Вы запрещаете нам изучать другие экономические формации, кроме буржуазной. Это не по Марксу. Маркс в своем анализе брал не только абстрактный капитализм. Он изучал капитализм и в его неразвитом состоянии. Но я должен подчеркнуть, что я сохраняю полностью всю диалектическую перспективу. Я утверждаю, что категории капиталистического хозяйства надо брать и в их развитии, и в их уничтожении. И. И. своим заключительным аргументом приводит: развитие денежной формы стоит у Маркса и до капитализма, и до просто товарного хозяйства. Вы себя опровергаете, И. И. Почему? По очень простой причине. И. И. ссылался на широкое понятие политической экономии у Энгельса. Что сказано у Энгельса, если лучше посмотреть? Там сказано, — что это есть наука, изучающая «отношения производства и обмена» и т. д. Если вы, И. И., мне докажете, что обмен существует в натуральном хозяйстве, а не в товарном, тогда я с вами поговорю.

Мы знаем, что для т. Скворцова буржуазной политической экономии не существует, он борется лишь с «троцкизмом» в политической экономии. Однако, чрезвычайно крупное в нашей борьбе все-таки заключается в том, что мы выясняем, каковы в настоящем экономические капиталистические категории. Ведь всем же известно, что споры о прибыли, — в коммунистическом обществе или в социалистическом, — о капитале, о всех этих категориях, о ценностях — у нас существуют.

Наша первостепенная задача сводится к тому, чтобы открыть и выделить какую-нибудь особенность капиталистической экономики и таким путем строить систему политической экономии. Мы должны ставить на первый план теоретическое рассмотрение. И. И. для доказательства приводил первоначальные формы обмена, имевшие место на заре экономического развития. Но все это относится к товарному хозяйству и к его зачаткам. Вот я вас попрошу в заключительном слове назвать хотя бы 5 штук проблем, увязанных друг с другом, однако в которых бы не оперировали категориями ценности, заработной платы, прибыли, капитала, основного, оборотного и всяких других, ренты и прочих вещей. Это все — категории менового хозяйства. Вы хотите построить другую политическую экономию. Вот вы, пожалуйста, и постройте такую науку без этих категорий. Я ее не видел.

''Скворцов.'' А античное общество?

''Бухарин.'' Опять-таки, И. И., и античное общество политическая экономия может изучать лишь постольку, поскольку в нем налицо категории менового общества. Но вы попробуйте построить науку без этих категорий. Что у вас получится?

''Скворцов.'' Ничего.

''Бухарин.'' Тогда вы сдали свою позицию целиком. Если у вас ничего не получится, то позвольте вас поздравить. Я подписываюсь под этим открытием обеими руками. Это — то, что и требовалось доказать. Вы спекулируете на исторических хвостиках обмена, но эти хвостики не натурального хозяйства, а товарного денежного. Что же у вас получается? Вы начинаете строить политическую экономию тогда, когда в вашем поле зрения появляются хвостики товарного хозяйства. А эти целиком противоречит вашей точке зрения относительно вечности и универсальности политической экономии. Я скажу вам, что и натуральный строй может быть объектом теоретического изучения, но не объектом теоретической экономии. Это уже не будет политическая экономия.

Анализируя систему натурального хозяйства, вы будете говорить о зависимости процесса производства продуктов — от колебания, от распределения наличных производительных сил, относительно сил развития этого общества, его идеологии и пр. Тут много будет и описательных элементов. Но тут будет отсутствовать специфическая логическая структура элементов капитализма и товарного хозяйства, — тут будет налицо совершенно другой переплет. В этом логическое основание для выделения этих элементов в особую научную дисциплину, в особый теоретический объект.

Самый главный аргумент И. И. насчет схоластицизма не был даже и аргументом. У нас есть две опасности, которых не учитывают наши товарищи: одна заключается в том, что нельзя чересчур талмудически, схоластически поучать аудиторию. Эта опасность есть. И. И. с бешеной энергией отмечал эту опасность. Мы должны этой опасности противодействовать — совершенно верно. Но есть еще другая опасность, и она вполне реальна. Она сводится к тому, что нашу теорию, необходимость орудования «силой абстракции» объявляют метафизикой, аристотелевщиной и пр. Извините, это тоже есть реальная опасность. Я согласен с И. И. в том, что проклятые капиталистические категории еще и посейчас не снимают с себя своей собственной шкуры. Здесь не только формальная сторона. Здесь есть две стороны: одна, формальная по отношению к одному роду явлений, и не формальная по отношению к другому роду, и они сцеплены между собой по-различному. Так что тут получается колоссальнейший переплет, который чрезвычайно трудно уловить. Если рабочий работает в механическом предприятии государственном, или рабочий работает в частном, мы говорим — прибыль там и тут. У нас язык не выработан, и это создает громаднейшие трудности, и практические и теоретические, вплоть до выработки соответствующей терминологии.

Так вот, И. И., я должен сказать, что если мы не втолкуем в головы товарищей, которые зависят от нас идеологически, всю принципиальную разницу этих категорий, то мы провалимся в пропасть. С этой точки зрения та тенденция, которая вами представлена, которая универсализирует категории, есть вреднейшая политическая тенденция. Тут дело именно в разграничении. А вы смазываете это. Мы должны быть чрезвычайно осторожны. Соотношение между абстрактным и конкретным, сочетание между обоими моментами мне представляется таким образом. Наша теория — это абстрактная теория, или, как сам Маркс выразился, абстрактно-дедуктивная теория. Нельзя смешивать научно-закономерную абстракцию с абстракцией пустой, высасываемой из пальцев: глупо отрицать, что абстрактная теория — это такая, которая опирается на огромный конкретный материал. Это имеется не только в учебниках первого класса, но и в элементарной логике. Мы должны иметь дело с абстрактной теорией, которая разрабатывает вопросы, обобщает на основе широкого материала. Это есть ключ, его прежде всего нужно уметь применять. Теперь о конкретном. Если мы возьмем «Капитал», то в нем мы можем выделить вещи более конкретные и менее конкретные. Если вы введете, например в анализ промежуточные классы, вопрос о крестьянстве, то это есть более низкая ступень абстракции, большее приближение к конкретному. Но если вы будете вводить в анализ еще и разные прослойки внутри крестьянства, введете сельскохозяйственных полупролетариев, — это будет еще более конкретно. Тут целая цепочка. Поэтому совершенно ясно, что такое понятие, как ценность и прочие, нужно уметь держать, чтобы дойти до самого последнего полупролетария, до самой последней конкретной детальной частицы. Вот как обстоит вопрос с абстрактным и конкретным.

Теперь об «историческом» и «неисторическом». Я считаю, что политическая экономия есть теория капиталистического хозяйства. Это не значит, что другие формы хозяйства не могут быть объектами теоретического изучения, но это значит, что структура элементов этих хозяйственных форм будет иной, чем та, которая имеется в иррациональном неорганизованном хозяйстве.

Нужно, конечно, и хвостики назади видеть, нужно видеть, как возникает капитализм и куда он переходит, т. е. вы должны и категории абстрактные, которые вытащены и абстрагированы от капиталистически-производственных отношений, — вы должны их понять, как исторически обусловленные. Надо посмотреть, что за ними и до них. Но ни за что не теряйте заветного ключа, не забывайте про изучение самих капиталистических производственных отношений. Характерно, что с И. И. был такой казус. Он начал читать теорию политической экономии, дочитал, кончая феодализмом, а потом все пропустил до империализма, потому что это требовало много времени, и таким образом, теория капитализма у него выскочила. Я это говорю не в доказательство, а просто для иллюстрации. Нельзя читать политическую экономию так, как он. Знание очень хорошая вещь, я не противник знания, очень хорошо знать все, но должен вам сказать, что наши курсы нужно все-таки проводить так, чтобы проходить и капитализм. Уклон с такими пропусками вреден. Если вы все это не забудете, тогда благо вам будет и да долголетни будете вы на земле. В противном случае вы потеряете тот ценный ключ, который всегда нужно носить в кармане на все случаи жизни.

Я извиняюсь перед И. И. за некоторые мои выпады против него, но я думаю, что он простит мне, поскольку вспомнит, что я поступал лишь по методам «эквивалентного обмена». (Аплодисменты).


=== Дволайцкий, Ш. М. ===

Товарищи, после того, что сказал т. Бухарин, мне много говорить не придется. Выступление т. Скворцова сводилось к тому, что в настоящее время изучать экономику капитализма можно, лишь базируясь на знании предшествующих общественных формаций. Но для доказательства этой бесспорной истины не было никакой необходимости в специальной дискуссии. На самом деле, как может понять конкретный капитализм, в котором есть остатки чуть не родовых, крепостных, феодальных и т. д. отношений, тот, кто с этими отношениями незнаком? И доказывать нам, что для изучения политический экономии, в собственном смысле, нужно предварительно изучить все основные стадии экономического развития рода человеческого, — совершенно излишне. Мы, преподаватели политической экономии, и до выступления И. И. всегда старались давать в наших курсах историческое введение, необходимое и достаточное для понимания самого капитализма и той докапиталистической среды, в которой реально протекает его развитие.

Суть дела, однако, не в этом. тов. Скворцов и тов. Богданов считают, что экономическое развитие человечества, или, вернее, ''различные'' ступени этого развития, изучается одной и той же наукой, которая пользуется ''одними и теми же методами''. Эту точку зрения мы и оспариваем. Правда, универсальный метод Маркса, метод диалектического материализма, остается в силе при исследовании экономической структуры человеческого общества независимо от той или другой ступени его развития. Но если вы подойдете к марксовой методологии, применяемой им для анализа товарно-капиталистических отношений, то вы увидите, что эта методология (повторяю: базирующаяся на общей методологии Маркса) заключает в себе специфические моменты, делающие его политическую экономию наукой sui generis.

Вопреки мнению тов. Скворцова, я утверждаю, что сущность марксовой политической экономии заключается в ''ее теории ценности и в раскрытии'' основных экономических категорий, т. е. ценности, прибавочной ценности, заработной платы, прибыли, ренты и т. д., которые сами по себе являются категориями ценностными.

На самом деле, производственные отношения в товарно-капиталистическом обществе осуществляются и могут осуществляться не иначе, как через вещи. Отсюда вывод, что общественные отношения представляются нам как отношения вещей, т. е. в фетишизированном виде. И великая заслуга Маркса заключается именно в том, что он вскрыл фетишизм капиталистических категорий. В этом мы и усматриваем всю сущность марксовой политической экономии.

Иной точки зрения придерживаются на этот счет товарищи Богданов и Степанов. В IV выпуске II тома их «Курса политической экономии» мы читаем: «Самый момент раскрытия затемняющих познание форм мышления (т. е. экономических категорий. — ''Ш. Д.'') еще не относится к ней (т. е. марксистской теории экономики капитализма). Она принадлежит к учению об идеологиях. ''Таким образом'', ''наша экономическая теория имеет дело уже с прозрачными производственными отношениями''». Это утверждение, формулированное А. А. Богдановым, но разделяемое и И. И. Степановым, ''ошибочно''. По их мнению, политическая экономия начинается лишь там, где кончается разоблачение экономического фетишизма. На наш взгляд, задача политической экономии на этом, пожалуй, ''кончается''. Ибо что такое марксовое учение о зарплате, о ренте, о прибыли и т. д., как не вскрытие отношений, которые выступают перед рядовым наблюдателем и буржуазным экономистом, как определенные вещи (денежные суммы). Ошибочно думать, что разоблачение экономического фетишизма есть предмет одной только главы «Капитала». Нет, этим делом занят весь «Капитал» от начала до конца. А это и выделяет марксову политическую экономию, как науку sui generis.

Для того, чтобы проделать эту сизифову работу, Маркс широко пользовался абстрактно-аналитическим методом, — и в этом тоже особенность его экономической системы. Не так смотрят на дело товарищи Богданов и Степанов. В уже цитированном мною курсе мы читаем: «Конкретно описательный метод сам по себе совершенно не в силах познавательно объединить такие на вид различные формы, как европейский средневековый строй, индусский кастовый, гомеровский, славянорусский удельный, ранний египетский и т. д. Необходимы были большие усилия ''абстрактного анализа''; чтобы во всем этом многообразии выделить основной структурный элемент этих форм». Пусть это будет так. Для того, чтобы разграничить и выделить определенные экономические формации, действительно требуется абстракция, необходимая при любой классификации (см. морфологию растений). Но при рассмотрении каждой доменовой формации в отдельности an und für sich на первый план выступает именно ''простое описание''. При анализе же менового общества вы голым описанием ровно ничего не сделаете. Когда вы подходите к докапиталистическим или, вернее, к доменовым общественным формациям, чтобы анализировать их экономику, то вы это делаете совершенно иными методами, чем при анализе капитализма. Наши авторы спрашивают: да разве вам в коммунистическом обществе не придется изучать закономерности, определяющие равновесие между отдельными отраслями хозяйства? (''Бухарин''. И есть и пить придется). И вы думаете, продолжают они, что для этого будет достаточно экономической географии. На первый вопрос я отвечаю утвердительно: условия равновесия хозяйства изучать, конечно, придется, ибо без этого организованное хозяйство существовать не может. Другой вопрос, как, какими методами мы будем их изучать. Признаюсь, насчет одного я не тверд. ''(Бухарин.'' Об этом не говорят, в чем не тверд). — Будем ли мы иметь дело с экономической ''номографией'', как утверждает Бухарин, или с чем-нибудь другим, но зато я категорически утверждаю, что методы изучения коммунистической экономики будут в корне отличаться от методов изучения капитализма. Мы спросим И. И.: скажите, пожалуйста, когда вы излагаете доменовые общественные формации и картину будущего социалистического, коммунистического общества, или когда это делает т. Богданов в «Красной Звезде», то пользуетесь ли вы категориями капиталистического общества? Конечно, нет. Ибо основная экономическая категория капитализма, ценность, не имеет здесь абсолютно никакого познавательного значения. Если вы склонны отождествлять ее со средними трудовыми затратами, то вы ошибаетесь, во эти затраты являются действительно руководящим моментом для регулирования планового хозяйства, тогда как категория ценности, в нашем понимании этого слова, не имеет абсолютно никакого значения для строящего свое хозяйство капиталиста. Но если в плановом обществе нет категории ценности, то нет в нем ни заработной платы, ни прибыли, ни ренты, т. е. ни одной из обычных категорий теоретической экономии. А если это так, то этой самой теоретической экономии тут нечего делать. Повторяю: теоретическая политическая экономия имеет своей основной задачей раскрытие фетишистских категорий. Если это сделано, то у вас в кармане ключ, при помощи которого вы можете приступить к изучению конкретной экономической обстановки. Но тогда вы из области теоретической экономии вступаете в область прикладных экономических наук.

''Покровский.'' Объявляю перерыв прений. О дне возобновления прений будет объявлено.

''Заседание Коммунистической Академии 14.02.1925 г.''

''Покровский М. Н.'' Объявляю заседание открытым. Продолжаются прения по докладу тов. Степанова о политической экономии.


=== Богданов А. А. ===

Прошлый раз по докладу выступили оппонентами Бухарин и Дволайцкий. Как водится, начали с Богданова, что и вызвало необходимость моего выступления, которого я не предполагал. Начали не без оригинальности. Бухарин приписал И. И. Степанову мою формулировку, формулировку еретическую, и этим И. И‑ча опровергал. Формулировка такая: продукт во всяком обществе, натурально-хозяйственном или меновом, имеет два общественных свойства, общественную стоимость и общественную полезность. Вот та страшная ересь, которая, будучи высказана мною, по неизвестным причинам послужила к опровержению И. И. Степанова, который никогда под ней не подписывался, и даже во время речи Бухарина сказал, что с Бухариным согласен, что стоимость и ценность одно и тоже. Ну, хорошо. И. И., конечно, не повинен. А все же, что это за ересь? Что значит — вещь имеет общественные свойства, продукт имеет общественные свойства? Это значит только одно, что общество находится в том или ином отношении к этой вещи, — потому что сама вещь к обществу ведь не принадлежит, значит в ином смысле общественных свойств иметь не может. Что же, к продукту общество находится в одном отношении или в двух? Общество продукт производит, общество продукт потребляет. Это одинаково в натурально-хозяйственных формациях и меновых. Если оно его производит, оно на него затрачивает труд, продукт ему стоит труда, имеет общественно-трудовую стоимость; этого факта ничем не изменить. В обществе социалистическом, якобы, не может быть стоимости. Позвольте, но как же социалистическое общество может организовать, как оно может рассчитывать свои потребности и свое производство, как оно может координировать одно с другим? Я могу здесь взять ответ у Маркса. Он говорит, что при планомерной коллективной организации «рабочее время играло бы двоякую роль. Его общественно-планомерное распределение устанавливает надлежащее отношение между различными трудовыми функциями, и различными потребностями. С другой стороны, рабочее время служит вместе с тем мерой индивидуального участия производителей в совокупном труде, а, следовательно, в индивидуально потребляемой части всего продукта» и т. д.<ref>«Капитал», том I, глава первая, последний параграф.</ref>. Другими словами, основа производства и распределения при коллективизме — рабочее время. Это значит, должен производиться расчет, сколько потребуется данного продукта для общества, сколько единица продукта стоит труда и, следовательно, сколько всего надо рабочего времени для его производства.

''Дволайцкий.'' Это только для планового общества.

''Богданов.'' Я полагаю, планомерная организация есть такая организация, которая исходит из накопленного знания о том, какова стоимость продукта, и которая сочетает это с знанием о потребности в продукте для организации производства. Иначе это будет организация не планомерная. Итак, перед нами факт, которого ничем не устранить. Продукт стоит труда. Это его общественное свойство. Это факт, который в данном случае обозначается, как ересь. И вы не можете даже сказать, как сказали бы, вероятно, при других условиях: тем хуже для факта, у Маркса его нет. Как видите, у Маркса этот факт есть, — что для меня, впрочем, совершенно безразлично. Я хочу только обратить ваше внимание на то, что когда какое бы то ни было великое учение делают предметом веры, как в данном случае марксизм, тогда перестают его знать и понимать, — и в этом, по-моему, трагическая судьба марксизма

Дальше, тов. Дволайцкий приписал Степанову другую мою ересь: о прозрачности общественных отношений для марксиста-экономиста.

Он абсолютно никакого права не имел приписывать эту ересь И. И., потому что И. И. даже печатно отрекся от той книги, в которой это напечатано. Все же и относительно этой ереси. Дело обстоит очень странно. Шолом Моисеевич, как вы выберетесь из такой дилеммы: вы марксист экономист, что же для вас экономические отношения современные прозрачны или нет? Если не прозрачны, то вы значит о них знаете не больше, чем буржуазные экономисты. Если они прозрачны, значит я сказал правду.

А теперь я позволю себе точно процитировать это место, ибо Дволайцкий его совершенно безбожно цитировал, даже нельзя было понять. Я сказал, что марксизм (я не сказал — политическая экономия) преодолевает фетишизм менового общества; «и раз это сделано, непрозрачности нет, меновые отношения так и рассматриваются, как отношения людей»… Но как раз в этом пункте и начинается марксистская политическая экономия, потому что самый момент раскрытия затемнявших познание форм мышления, еще не относится к политической экономии. Он относится к учению об идеологиях, и раскрытие производится методом исторического материализма вообще. Вот, собственно, каково положение. Марксист-экономист может работать только после того, как выполнена предварительная работа раскрытия фетишизма и когда перед ним, действительно, прозрачные отношения.

Между прочим, из этого делается вывод: раз отношения прозрачны, никакого исследования дальше уже не требуется. Такова позиция Бухарина. Поэтому я позволю себе прочитать еще немного дальше, — как я на это смотрю. «Поясним это простой аналогией из микроскопической техники. Непрозрачный препарат, положим, из тканей животного, может быть «просветлен», т. е. сделан прозрачным через промывание подходящим реактивом. Разве тогда прекращается надобность в его исследовании? Нет, но только тогда оно гораздо успешнее: под микроскопом выступает более глубокое строение ткани. Буржуазная экономическая теория рассматривала отношения капитализма в «не просветленном» виде, и не могла поэтому видеть их глубокого, основного строения, а овладевала только их поверхностью; марксовская теория «просветлила» их и проникла в их глубину»<ref>Богданов-Степанов. «Курс политической экономии», т. II, вып. 4, стр. 15, 2‑е изд.</ref>.

Затем Дволайцкий, также в опровержение И. И., цитирует другую мою ересь. Вот она какова. Я утверждал, что экономическая теория феодализма получается методом абстрактного анализа, как и экономическая теория капитализма, и утверждал, что это начинается с ее первых понятий. «Откуда, каким способом получилось самое понятие об экономике феодализма, как об особой определенной системе? Из простого исторического описания? Из «экономической географии» феодальной эпохи или разных феодальных эпох? Безусловно, нет. Конкретно описательный метод сам по себе совершенно не в силах познавательно объединить такие на вид различные формы, как европейский средневековый строй, индусский кастовый, славяно-русский удельный, ранний египетский и т. д. Необходимы были большие усилия ''абстрактного анализа'', чтобы во всем этом разнообразии, отвлекаясь и от многочисленных пережитков родового строя, и от развивающихся в разной мере зародышей товарно-менового, выделить основной структурный элемент этих форм — авторитарное производственное отношение, а затем основные типические комбинации таких элементов — соседскую кооперацию патриархально-семейных крестьянских хозяйств общины, двойную цепь военных и мирных организаторов и т. д.<ref>Богданов-Степанов т. II, вып. 4, стр. 15—16. 2‑е изд.</ref>. Именно абстрактный метод и только он способен связать и дать единую теорию для всех этих чрезвычайно разнообразных и раньше считавшихся совершенно различными систем.

Но Дволайцкий говорит, что для исследования капитализма нужен совершенно особый метод абстрактного анализа. Это совершенно неверно и вредно для тех, кого обучаешь. Метод абстрактного анализа один и сущность его очень проста. Дело заключается в том, чтобы путем устранения осложняющих моментов получить основу явления, как предпосылку для дедукции. Различны вовсе не методы, а только исходные абстракции, и, конечно, исходные абстракции для феодализма не те, что для капитализма. Это совершенно понятно, потому что исторический материал совершенно разный. Но исходные абстракции получаются путем сопоставления того исторического материала, который входит в исследование, для феодализма — путем сопоставления исторически разных видов феодализма, при чем устраняются их специфические частные черты, отбрасываются частные особенности, получается общая схема феодализма. Таким же образом получаются основные абстракции для исследования капиталистического хозяйства, получаются путем сопоставления исторически данных комплексов… Так они получены в «Капитале» Маркса. Каким способом? Я позволю себе для сокращения времени прочитать несколько строк из Маркса «О товарном фетишизме»: «Это — ''общественно-значимые'', следовательно, объективные формы мысли в рамках производственных отношений данного исторически определенного способа производства — товарного производства. Весь мистицизм товарного мира… немедленно исчезает, как только мы переходим к другим формам производства»<ref>«Капитал», т. I гл. I, стр. 44. по переводу Базарова—Степанова, издание 1920 года.</ref>.

Значит, исчезновение фетишизма, т. е. раскрытие его, было достигнуто путем перехода к другим формам производства. Так поступил сам Маркс. И к каким же именно формам он перешел? Он сопоставляет капиталистические отношения, производственно-меновые отношения, с некоторыми воображаемыми и с некоторыми реальными отношениями — каковы феодальные отношения и отношения крестьянского хозяйства. В феодализме, например, отношение эксплуатации не маскируется фетишем капитала. Трудно для понимания при капитализме то, что капиталист покупает рабочую силу на свободном рынке по ее настоящей стоимости, а между тем получается каким-то образом эксплуатация; и эта трудность понимания объясняется тем, что здесь имеются маскирующие фетиши капитала и ценности. В феодализме этого нет, отношения более прозрачны, и эксплуатация проявляется, как опирающееся на связь личной зависимости присвоение добавочного труда: что там неясно, то здесь ясно. Сопоставлением затемненных отношений с ясными получается возможность затемняющее отбросить. Раз сущность, таким образом, раскрыта, то можно исходить из полученной абстракции в дальнейших исследованиях и построениях. И совершенно так же к другой основной абстракции Маркс приходит через сопоставление капитализма с крестьянским хозяйством. В крестьянском семейном хозяйстве разделение труда не маскируется товарообменом, а представляет прозрачное органически выросшее соотношение реальных жизненных функций. Сравнивая его с товарно-меновой системой, Маркс получает абстракцию «общественное разделение труда», которая и подставляется под наблюдаемые на рынке отношения, где вовсе, видимо, не фигурирует труд, а между тем под меновыми процессами скрыто именно разделение труда.

Итак, вот к чему сводится и в чем заключается этот «необыкновенный, совершенно особенный» абстрактный метод для капитализма. Никакого ''особенного'' метода здесь нет. Все это в высшей степени подобно процессу, которым получаются основные абстракции для того же феодализма. Например, если держаться на почве чистого описания, то никогда не удастся вскрыть реального смысла обособления сословия жрецов и экономического значения такого фактора, как десятина: на почве «идиографического метода» можно только сказать, что жрецы — служители богов, потому что они сами и другие так говорят, — а что десятина есть жертва богу. Только путем сопоставления сословия жрецов с их предшественниками — авторитарными организаторами патриархальных общин — мы видим, что в жреце сохраняется остаток мировой организаторской функции патриарха предыдущей эпохи, и что десятина имеет такое же значение, как всякая другая эксплуатация, как барщина или оброк, и т. д.

Итак, мы видим, абстрактный метод Маркса дважды историчен — историчен в момент создания первичных абстракций и затем в момент раскрытия фетишизма.

У меня остается небольшая задача — мне надо решительным образом отгородиться от И. И. Степанова, с которым меня подчас смешивают. Действительно, и я, и он признаем основной историзм политической экономии. Это объясняется тем, что мы оба исходили из Маркса, но я должен сказать, что с его методом доказательства я в общем не согласен. В его докладе есть, правда, и научные доказательства, но они решительно тонут среди ненаучных. К ним я отношу, во-первых, доказательство посредством текстов. И. И. привел значительное количество несомненных, подлинных текстов из Маркса и Энгельса. Без сомнения, Маркс и Энгельс стояли на исторической точке зрения, и тексты ясны. Но что это доказывает? Ведь Туган-Барановкий, Гильфердинг, Бухарин знали Маркса, и знали еще многое, чего Маркс не мог знать. Если они заняли определенную позицию, у них могли быть важные основания для этого; и то, что Маркс и Энгельс занимали не такую позицию, это ничего не доказывает. Это — одна группа аргументов Степанова. Другая сводится к тому, что я назвал бы, пользуясь удачным выражением Бухарина, «стратегией». Степанов доказывал, что с помощью исторического понимания политической экономии, и только его одного, можно обосновать нынешнюю коммунистическую программу. Но у него же вместе с тем получалось, что помощью не исторического понимания хорошо обосновывалась программа военного коммунизма.

Что же это за обоснование? Вчера была программа одна, для нее подходило рикардианское буржуазное определение политической экономии. Сегодня — новая экономическая политика. К ней подходит историческое определение. А завтра что будет? Партия — живая организация: у нее завтра может быть другая программа. Так доказывать нельзя. Дело в том, что субъектом науки является не партия, а субъектом науки является человечество в его развитии. Если я не раз говорил и говорю о «пролетарской науке», то я имею в виду пролетариат, как представителя наиболее прогрессивных тенденций всего человечества. Способ доказательства у Степанова заключает в себе, я бы сказал, строгую оппортунистически-научную предпосылку, т. е. такую предпосылку, что наука есть что-то такое, что сегодня может пониматься так, а завтра иначе.

В этой странной методологии я не вижу разницы между Степановым и Бухариным. Конечно, у Бухарина текстов было мало, собственно один, и т. д.усмысленный. Он взял у Энгельса текст, где сказано, что политическая экономия есть «наука о законах производства и обмена». Это ничего не говорит против историзма. Бухарин сделал вывод, что раз нет обмена, то нет и политической экономии.

''Голос с места.'' Скажите это И. И.

''Богданов, А. А.'' Почему же я должен это сказать И. И.? Я не совсем понимаю, чего вы хотите. Совершенно ясно, что если мы имеем двучлен, производство и обмен, и если один член превращается в нуль, то перед нами выступает упрощение, и является возможность определить сущность явлений. Например, это относится к той же самой капиталистической эксплуатации. Она затемняется обменом, прибавочной стоимостью. Превращаем второй член двучлена — обмен — в нуль, и получается организация производства вроде феодальной, где эксплуатация выступает в чистом виде, и вопрос о сущности капиталистической эксплуатации решается. В математике самая обычная вещь — длинный ряд, в котором все члены, кроме первого, обращаются в нуль; этого часто специально стараются достигнуть. Разве формула, положим. Мак-Лорена, тогда теряет свое значение? Конечно, нет. Напротив, тогда получается решение задачи.

Если стоять на точке зрения текстов, то, пожалуй, позиция Бухарина все-таки сильнее. Ибо, хотя текстов у И. И. больше, и они ясны, зато текст Бухарина темен и неопределенен. А если дело идет об абсолютной истине, то разве не очевидно, что она никак не может выразиться в том, что ясно, и всякому понятно, — она может найти выражение только в том, что темно и неясно. Так что в этом смысле И. И., конечно, терпит поражение.

Что касается стратегии, опять-таки И. И., по-видимому, применяет более широкую стратегию, берет целую программу. Бухарин зато говорил о стратегии более гибкой, злободневной: у него стратегия дня. Сейчас, допустим, возрождается буржуазно-историческая школа — марксизм должен быть анти-историчен: сейчас математическая — марксизм должен быть анти-математичен, и т. д. Конечно, может показаться, на первый взгляд, что позиция И. И. шире. Но зато насколько гибка позиция Бухарина! У него основные понятия науки должны меняться день ото дня, в его точке зрения не окажется ничего твердого, застывшего… Вот это настоящая стратегия! Да и какой, собственно, стратег И. И.? А Бухарин выступил в совершенно официальном мундире стратега: Бухарин заявил, что он писал программу Коминтерна, следовательно, он в этом деле компетентен. Я не знаю, какой стратег может быть компетентнее того, который пишет программу Коминтерна. В старые времена даже думали, что программа вообще есть дело не индивидуальное, а коллективное, и тогда никто не решился бы сказать, что лично он писал программу. Теперь это, по-видимому, не так. Но ясно, что если кто-нибудь может сказать, что он писал программу Коминтерна, то это должен быть самый компетентный стратег, — кто может быть компетентнее? Итак, и со стороны стратегии я должен был бы отдать предпочтение Бухарину. Но меня все это не убеждает, ко мне все это отношения не имеет. Я вспоминаю, кто и когда доказывал текстами и стратегией. Это в феодальные времена текстами доказывали жрецы, стратегией доказывали бароны и герцоги. Это феодальный пережиток; для меня он не обязателен. И потому я в споре Ивана Ивановича с… Николаем Ивановичем позволю себе сохранять нейтралитет, конечно, нейтралитет совершенно невооруженный, самый безоружный.


=== Преображенский, Е. А. ===

Товарищи, прежде чем дать ответ на стратегическую речь А. А. Богданова, мне надо потратить много времени на И. И., и поэтому очень интересному оратору будет уделено мало внимания. Но я думаю, что товарищи, которые за мной последуют, восполнят этот пробел.

Когда я прочитал весь доклад И. И., то первое впечатление, которое он на меня произвел, заключалось в том, что автор находился в состоянии некоторой запальчивости и раздражении: это сквозит почти в каждой странице, поэтому я отнесся с некоторым недоверием к объективному подбору тех цитат, которые И. И. привел из Маркса для доказательства того, что Маркс стоит на его, Ив. Ивановича, точке зрения в вопросе о методе и предмете политэкономии.

Мне, товарищи, пришлось проделать поэтому небольшую работу, просмотреть три тома «Капитала» и отметить те места, которые И. И. должен был привести в своем докладе, раз уж он взялся характеризовать точку зрения Маркса в вопросе о предмете и методе политической экономии.

Во всем докладе И. И. имеются цитаты, которые не являются наиболее яркими и характерными для точки зрения Маркса в рассматриваемом вопросе, и, наоборот, все наиболее яркие, наиболее существенные — полностью отсутствуют в докладе И. И. Поэтому разрешите привести несколько аргументов от писания. Писание, Александр Александрович (обращаясь к Богданову), имеет для нас большое значение. Вот почему. Мировоззрение Маркса есть стройная и продуманная до конца система. И поэтому, когда мы устанавливаем расхождение с этой системой в отдельном существенном пункте, мы в условиях внутренней логичности всей системы устанавливаем расхождение с марксизмом в целом. Поэтому всеми ссылками на христианскую и другие религии нас нельзя запугать тем, кто этими ссылками прикрывает и оправдывает свой отход от марксизма.

В 3‑м томе «Капитала» Маркс по вопросу, который нас интересует, писал (цитирую на память): «Если бы форма проявления совпадала с сущностью вещей, то не было бы места для науки». Вывод отсюда таков, что по отношению к общественным формациям, где сущность отношений людей и форма их проявления совпадают, например, по отношению к законченному социалистическому обществу, где закономерности будут проявляться не в стихийной форме неосознанных и непредвидимых процессов, и отношения между людьми не будут казаться отношениями между вещами, — по отношению к этим общественным формациям политическая экономия так, как понимал эту науку Маркс, является ненужной. Здесь не нужно добираться путем абстрактного анализа до внутренних имманентных законов, действующих в системе хозяйства, где отношения между людьми складываются стихийно, и за их спиной назревают противоречия, сотрясающие всю систему. Я не слышал, как т. Бухарин возражал Ив. Ив., но, зная его точку зрения, я утверждаю, что он прав, он стоит в этом вопросе целиком на точке зрения Маркса. Для всякого, кто имеет правильное представление о том, что такое социализм, здесь вообще нет вопроса. Но как обстоит дело по отношению к формациям, предшествовавшим капитализму?

И. И. доказывает, что по отношению к предшествующим формациям мы имеем такой материал исследования, который требует применения того же самого метода, какой мы применяем к более сложным общественным отношениям капитализма. Я думаю, что это неверно. По отношению к докапиталистическим формам, конечно, дело обстоит сложнее, чем по отношению к социалистическому обществу, где отношения будут более прозрачны. Но, во всяком случае, и здесь материал исследования совершенно другой, чем при капитализме, и отношения несравненно проще и прозрачнее. Если А. А. Богданов нам здесь заявлял, что для анализа чистого феодализма также нужен абстрактный метод, как и для анализа чистого капитализма, то я ему возразить могу пока одно: ведь каждое чувственное восприятие тоже представляет из себя абстракцию. Если становиться на вашу точку зрения, то нужно ликвидировать вообще самую постановку вопроса об особенностях метода именно политической экономии, об особенностях при приложении метода диалектического материализма, именно при изучении капиталистической экономики. В этом пункте Ив. Ив. и А. А. Богданов стоят на одной точке зрения. Теперь идем дальше. У Маркса мы находим вторую цитату, тоже полезную для доклада И. И., но о которой он также благоразумно умолчал. «Вообще при капиталистическом производстве…» (читает). И. И. утверждает что эта цитата за него. Извините. Раз капиталистического процесса производства в чистом виде мы не имеем, не имеем примера, чтобы общество распадалось только на рабочих и капиталистов, а имеем очень пестрые отношения, где есть капиталистические формы, обернутые целым рядом экономических формаций, существовавших до капитализма и далее, раз мы имеем, если дело идет о переходном периоде, осложнение с другого конца, со стороны планового начала, то здесь при анализе нужно больше напряжения, абстракции, чем при анализе совершенно чистого капиталистического общества, если таковое существовало. Тот, кто не изучал законов капитализма, взятого в чистом виде, никогда не разберется в сложных закономерностях смешанных типов хозяйства. Исследователь должен в своей голове иметь совершенно ясное представление об основных законах капиталистического производства и обмена и их основных тенденциях; с другой стороны, ему надо иметь представление о тенденциях развития других докапиталистических форм. Затем надо взять это все вместе, учитывая линию развития основной формы хозяйства, и только после того, как вы проделали эту операцию, вам может удастся понимание равнодействующей реального экономического процесса. Тому, кто не изучал, законов капитализма в чистом виде, кто чурается теоретической экономии и предпочитает более легкое описание, тому такой действительно научный и действительно марксистский анализ реальной экономики какой-либо страны будет не по плечу. Теперь дальше. И. И. в одном месте своего доклада, приведя из предисловия I тома «Капитала» одно место, где Маркс говорит, что метод исследования надо отличать от метода изложения, добавляет: «Вот и говорите после этого об «абстрактном-аналитическом методе Маркса»!.. Разумеется, не надо смешивать метода исследования с методом изложения, потому что, когда Маркс доходил до того, что он изложил в «Капитале», он, несомненно, шел разными путями — и путем дедукции и индукции. Но не надо, смешивать и другие две вещи: тот путь, каким Маркс дошел до открытия абстрактных законов капитализма, которых второй раз нам открывать не нужно, и тот путь, который проделывает экономист в деле усвоения уже формулированных законов и в деле их приложения к изучению конкретной экономики. Если при создании «Капитала» у Маркса метод исследования был иной, чем метод изложения, то каким образом этот факт оказывается против абстрактно-аналитического метода при анализе капиталистических отношений? Вообще приходится нам различать: 1) метод исследования автора; 2) его метод изложения, — при чем важен также и метод усвоения — и 3) метод применения категорий абстрактного капитализма в сфере конкретных исследований. В докладе не проведено этого различия и в этом его важный недостаток. Когда Ив. Ив. говорит: «Метод Маркса — диалектическое единство абстрактно-аналитического и конкретно-исторического метода». Это же путаница — вот в каком смысле. Если дело идет о том, чтобы установленные законы теоретической политической экономии применить к исследованию конкретных явлений, — это одно, а когда мы ставим перед собою вопрос, — каким образом вообще возможна наука теоретической политической экономии, — то это другое.

Теперь перейдем к предмету политической экономии. Здесь И. И. много раз цитировал Энгельса. Он очень удачно его цитировал, но я, относясь опять-таки с некоторой подозрительностью к тому, все ли нужные цитаты привел Ив. Ив., процитирую кое-что из «Анти-Дюринга». Я приводу место, которое имеет для нас тот интерес, что здесь как раз дело идет о цитате из главы, которую написал для «Анти-Дюринга» сам Маркс. Но сначала два слова о цитатах Ив. Ив. из Энгельса. В цитируемом месте Энгельс говорит о том, что политическая экономия, как наука о хозяйственных законах, общих всем формам хозяйства, еще не существует, она только должна быть создана. Таким образом, мы констатируем здесь, что цитата, которую привел И. И. из Энгельса, утверждает, что та самая политическая экономия, о которой мечтает И. И., еще только должна быть создана, что та политическая экономия, которую мы имеем, в том числе и Марксова политическая экономия, есть наука о законах капиталистического хозяйства, а не наука о законах других экономических формаций. Но ведь это и требуется нам доказать. Значит, и тов. Бухарин и все мы правильно и согласно с Марксом определяем то, что из себя представляет не та полит. экономия, которая еще не создана, а та, которая создана Марксом.

''Богданов.'' А если только должна быть создана, то и создавать не надо?

''Преображенский.'' Ее создать надо, если это возможно. Я боюсь только, что когда мы эту науку создадим, тогда у нас будет социалистическое общество, т. е. тогда не нужна будет никакая политическая экономия.

И. И. не привел той цитаты, на которую я хочу обратить ваше внимание. В главе «Анти-Дюринга» «Из критической истории» имеется следующее место: «Политическая экономия, как она исторически выступает, представляет собою, в сущности, не что иное, как рассмотрение экономических вопросов в период капиталистического производства». Следовательно, политическая экономия к тому времени, когда писались эти строки, представляла из себя это. Под политической экономией Маркс в этом месте не понимает ничего другого кроме науки, которая анализирует экономические отношения капитализма. Есть ли между этим местом из Маркса и тем местом, которое приводил И. И. из Энгельса, внутреннее противоречие, я не берусь здесь разбирать. Не исключено, что здесь точка зрения Маркса формулирована более точно, чем это сделано Энгельсом в другом месте «Анти-Дюринга». Не берусь об этом говорить. Но если мы хотим характеризовать точку зрения Маркса, то мы должны для изложения этой точки зрения привлечь точно также цитированное мною место. А если это место сопоставить с теми местами, о которых я говорил, то получится картина совсем не та, которую рисует в своем докладе И. И.

И. И. очень много останавливался на той рецензии, которую Владимир Ильич написал на книгу А. А. Богданова. Когда это было? Эта рецензия была написана, если не ошибаюсь, в 98 году. Тогда политическая экономия Богданова представляла из себя очень крупный революционный факт. Все марксисты, тогда боровшиеся с народничеством и самодержавием, должны были политически защищать это литературное произведение. Рецензию В. И. не следует использовать теперь в наших методологических спорах, упуская из виду ту политическую обстановку, при которой тогда вообще мы писали какие бы то ни было научные рецензии.

И. И. ссылается на то, что у В. И. мы не найдем абстрактных теоретических работ, что его работы были конкретны.

И. И., дело здесь вот в чем. Мне кажется, что вы недостаточно понимаете общую причину этого явления. Ленин имел перед собой теоретическую экономию, уже разработанную Марксом. Ему приходилось применять основные конструктивные идеи Маркса для исследования конкретных экономических отношений. Он никогда не дублировал теоретических исследований там, где эту работу в совершенстве и достаточно полно исполнял Маркс. Было бы нелепо требовать от Ленина, чтобы он писал второй раз «Капитал». Именно поэтому центр тяжести трудов Ленина находится в области конкретной экономии. Но в тех случаях, когда ему приходилось защищать марксизм в области чисто теоретических проблем, он отдавал необходимую дань и абстракции.

Для того, чтобы покончить с моей критикой И. И., я скажу несколько слов относительно его замечательной заключительной части. Во-первых, он подводит некоторый социальный базис под то, что является абстрактной политической экономией, о которой он здесь говорил, и приписывает все это грехопадение абстракции военному коммунизму. Я думаю, что это совершенно неверно, потому что при военном коммунизме мы имели попытку натурализации нашего хозяйства, т. е. мы сделали шаг на пути превращения всех отношений хозяйства в нечто более прозрачное, в сравнении с фетишизированными отношениями капитализма. Следовательно, эпоха военного коммунизма меньше всего могла способствовать тому, чтобы мы в области политической экономии повернулись от Маркса, стоящего на точке зрения И. И., к Марксу абстрактному, представляющему из себя выдумку Н. И. Бухарина. Следовательно, социологическое объяснение Ив. Ив. никуда не годится. Но можно иначе объяснять, почему мы стоим на правильной точке зрения в рассматриваемом вопросе и почему ошибается Ив. Иванович. Ив. Ив. усвоил себе определенный взгляд на предмет и метод политической экономии еще в 90‑годах, усвоил не вполне верно и держится с тех пор одного и того же взгляда. Но с тех пор марксизм стал, если можно так выразиться, государственной идеологией победившего пролетариата. Мы изучаем его с гораздо большей основательностью, чем когда-либо и где-либо, изучаем тысячами голов и, естественно, исправляем те ошибки, которые делались различными комментаторами Маркса.

Теперь мне осталось сказать несколько слов по поводу выступления А. А. Я должен сказать, что в своей речи он, нападая на «стратега» Бухарина, сам здесь проявил стратегию очень высокой марки. Его выступление по вопросу о предмете и методе политической экономии было выступлением тактически-стратегическим и выводило нас из пределов науки в область политики. Я начну с его попытки защищать, как он сам признается, еретическую точку зрения по вопросу о стоимости. У меня в руках «Анти-Дюринг», где Энгельс чрезвычайно ярко доказывает, что категория стоимости рушится вместе с капитализмом, и что бессмысленно было бы будущему обществу прямой путь измерения того, что стоит изготовление того или иного предмета, заменять окольным путем стоимостного измерения (''Богданов.'' — Конечно). Конечно. А если стоимостное измерение отпадает, то, значит, понятие стоимости неправильно применять по отношению к социалистическому обществу. И я имею смелость утверждать и на основании того, что я знаю из экономических работ А. А. Богданова, и на основании его сегодняшнего выступления, что закона стоимости Маркса он не понимает. Я берусь на специальной дискуссии, на основании сличения экономических работ А. А. и «Капитала», доказать это. И вполне понятно, что сделавши эту ошибку в этом основном вопросе, считая приложимым понятие стоимости к другим экономическим формациям, смешивая здесь не термин стоимости с ценностью, а конструктивные понятия, естественно, что он и в области применения марксова метода исследования стоит на другой точке зрения. Почему? Потому что, если стоимость в его понимании существует и в других формациях, то тогда и разница между капиталистическими формациями и другими представляется менее существенной, значит, и метод исследования разных формаций — более общим. А. А. Богданов здесь ставил перед нами такой вопрос. Скажите, разве феодализм в чистом виде бывал? И что такое вообще абстракция? Разве мы не анализируем абстрактный феодализм? Разве это не тот же абстрактный метод анализа? Конечно, феодализма в чистом виде также не существовало, как и чистого капитализма. Но А. А. смешивает здесь две вещи. Если стать на его точку зрения, то можно спросить, а разве каждое значительное восприятие, разве восприятие вот этого стакана, стоящего пред мной, не есть абстракция? Но тогда смазывается вся постановка вопроса о том особенном применении метода диалектического материализма, которого требует самый материал исследования, требуют структура и законы развития капитализма. Представление о феодализме в чистом виде облегчает понимание феодальных отношений. Но ведь это только первый шаг абстракции для понимания капитализма. А дальше ведь надо исследовать закономерности этого чистого капитализма и также абстрактно-аналитическим путем. Между тем отношения чистого феодализма, ясные в своей социальной сущности, такого анализа вовсе не требуют. Я кончаю по поводу А. А. и хочу сказать, что последняя части его речи представляет из себя бунт против начала доклада И. И. Он (И. И.) вполне правильно доказывает в начале доклада, что основная задача политической экономии в конечном счете сводится к руководству действием, имеет целью изменение социальных отношений в интересах пролетариата и революции. Нечего указывать, что здесь А. А. совершенно неправ. (''Богданов.'' — Как всегда вообще).

В конце своего доклада Ив. Ив. к числу прочих открытий и изобретений нашего времени прибавил новое, а именно, что защита абстрактно-аналитического метода это есть троцкизм в области теории. Я вам процитировал место из Маркса, которое показывает, что та точка зрения, которую мы все защищаем вместе с Бухариным, защищаем в рассматриваемом вопросе — это есть точка зрения самого Маркса. Выходит поэтому, что Маркс был троцкистом. Это очень недурно, как недурно и то, что А. А. Богданов оказывается здесь ленинцем.


=== Осинский, В. В. ===

На выступлении тов. Богданова я остановлюсь подробнее только в том случае, если у меня хватит времени. Вообще о нем я хотел бы сказать только следующее. Неприятное впечатление произвели на меня настоящие прения. О Богданове приходится прямо сказать: он, очевидно, перестал быть марксистом. Раньше я думал, что он в основе все же марксист, пусть с некоторыми «своеобразиями» и отклонениями. Теперь я убеждаюсь, что он не марксист.

''Богданов.'' Вы имели смелость так думать.

''Осинский.'' Да, имел. — Дальше я буду говорить специально о т. Скворцове. Правильно отмечал т. Преображенский, что т. Скворцов не расчленяет ряда вопросов, как, например, вопроса о методах теоретического построения, вопроса о приемах приложения теоретических предпосылок к конкретным явлениям и т. д. Все это у т. Скворцова свалено в одну кучу и путем такого смешения он пытается достичь тех результатов, которые нам желает внушить. Неправильность рассуждений т. Скворцова можно показать еще и другим способом, который, правда, не встретит сочувствия у т. Богданова, но я‑то, в свою очередь, не склонен обращать внимания на требования т. Богданова. т. Богданов смеялся над апелляцией к Карлу Марксу, над цитатами из Маркса. Такие приемы доказательства для него неубедительны. Можно, конечно, аргументировать и не «по Марксу», — пусть это делает т. Богданов, — но мы-то с тов. Скворцовым марксисты. И потому для нас важно и убедительно сопоставить две вещи: как у самого Маркса построен «Капитал», и как строит свою политическую экономию И. И. Скворцов.

И. И., между прочим, сам ссылается на структуру «Капитала» и утверждает, что она имеет исторический характер. Он берет первый том «Капитала», берет, в частности, главу «о так называемом первоначальном накоплении» и утверждает, что она является одной из важнейших, что эта глава, равно как и ряд других мест, которые обычно считаются лишь историческими иллюстрациями, имеют первостепенное теоретическое значение и составляют равнозначащие теоретические величины с абстрактными построениями «Капитала».

Я думаю, что с «Капиталом» вопрос на самом деле обстоит иначе. Если мы разберем, как построен «Капитал», начиная с первой главы, то увидим следующее. Маркс начинает с того, что констатирует: при известном общественном строе вещи, продукты принимают ''общественную форму'' товара. Между прочим, этот термин — форма — применяется на протяжении первой главы много раз, при чем довольно различные, возникающие друг из друга явления обозначаются этим термином. Почему употребляется этот термин, останавливаться на этом было бы слишком долго. Итак, эта форма — товар — появляется перед нами расщепленной на две противоречивых формы: с одной стороны, на потребительную ценность, с другой стороны, на меновую ценность. В дальнейшем разборе намечается все новое и новое расщепление противоречий и форм. Каждый раз при этом возникновение новой формы происходит таким образом, что в предшествующей форме обозначаются два противостоящие друг другу полюса, и каждая новая форма получается из расщепления в противоречии формы предшествующей. Так происходит это расчленение и наслоение сперва форм, затем категорий в процессе перехода от более простого к более сложному. Так фактически построен «Капитал» и то, чем И. И. Скворцов хочет придать ему историко-динамический характер, есть в действительности только ''исторические иллюстрации'' к теоретическому построению, которое само по себе динамично. Ибо суть состоит в том, что Маркс ведет свое построение по ''диалектическому методу'', который соединяет в себе и «логическую» и «историческую» последовательности. Вот если бы И. И. начал свои рассуждения по политической экономии с разбора того, что означает собой приложение диалектического метода к политической экономии, он поступал бы «по Марксу» и легко понял бы, в чем действительная сущность дела.

Что представляет собой этот диалектический метод построения, по которому конструирован «Капитал», и притом не только первый том его, как часто думают, а весь «Капитал». Позвольте для доказательства кое-что отметить насчет хотя бы второго тома «Капитала». Если Бернштейн утверждал, что, пококетничав в первой главе «Капитала» гегельянской терминологией, Маркс затем совершенно выбросил из своего употребления диалектический метод, то это совершенно неверно, даже если брать диалектику в узко-формальном смысле, в смысле диалектических схем. Если в первом томе «Капитала» (наиболее отчетливо в первой главе этого тома) Маркс разворачивает нам «диалектические фигуры», которые представляют собой выражения противоречий ''движения по прямой'', то в первой части второго тома «Капитала» Маркс разворачивает «диалектические фигуры», которые знаменуют противоречия в ''круговом движении'' ''—'' соответственно тому, что здесь речь идет ''об обращении'' капитала. Эту тему я могу, если бы это потребовалось, развить когда-нибудь в отдельном выступлении — она сама по себе очень интересна.

Так вот, в чем же сущность диалектического способа построения «Капитала»? Она в том, что формы, категории, понятия понимаются как находящиеся в движении, а раз они понимаются как движущиеся, значит их надо брать в последовательности во времени, — но в совершенно абстрактной опять-таки последовательности во времени. Надо хорошенько понять: берутся ''отвлеченные, абстрактные'' формы и категории, вытекающие одна из другой; берутся не в ''своем конкретном'', историческом приложении, проявлении. ''Мы не делаем конкретного'' ''—'' ''описания''. Мы именно делаем ''абстракцию'', вытяжку, форм и категорий из конкретных экономических явлений. ''Но в то же время эта абстракция'' ''—'' и в этом отличие от классиков — ''взята в движении, расположена в идеальной последовательности во времени''. Это есть соединение не в порядке эклектического винегрета, а в порядке органического слияния — двух подходов, — с одной стороны, подхода абстрактно-логического, с другой стороны, подхода исторического и динамического.

Пытался ли И. И. Скворцов подойти к «Капиталу», на который он так часто ссылался, с этой точки зрения? Нет. Он только обращал внимание на те случаи, когда Маркс дает конкретные ''исторические'' иллюстрации для того, чтобы показать, как формы и категории, сведенные им в его ''диалектической'' схеме, разворачивались в различных конкретных случаях реальной жизни. Он делал эти иллюстрации в «Капитале» только для ''пояснения'' своего абстрактного (и в то же время «динамического») построения, но эти конкретные пояснения кажутся И. И. Скворцову относящимися к теоретической части рассуждений Маркса. Конечно, это совершенно неверно, конечно, к теории это отношения не имеет. И, конечно, вовсе не требуется таким ''смешением'' теоретических и конкретно-описательных элементов отделять Маркса от абстрактно-логических экономистов: он от них ясно отделяется уже в своей «чистой» теории.

Все это происходит с И. И. Скворцовым потому, что у него нет подхода к политической экономии с точки зрения диалектического метода. До реферата И. И. я думал, что он в своей политической экономии придерживается исторического ''способа изложения''. Это ничего ужасного собой не представляет: можете излагать, как хотите, в зависимости, скажем, от, конкретных педагогических заданий, вами себе ставимых. Не делайте только себе кумира из этого метода изложения. Но после этого доклада должен сказать, что И. И., по-моему, ''основывает историческую школу марксистской экономии''. И вот это-то и недопустимо, и неправильно.

Здесь ссылались на то, что вот-де в 1898 году писал же Ленин благоприятный отзыв об учебнике Богданова, построенный по тому же историческому методу изложения. Совершенно верно, но тогда Богданов был марксистом, а теперь он стыдится того, что можно быть марксистом. Он был тогда марксистом, применявшим своеобразный и условный ''способ изложения''. И тогда можно было отнестись с одобрением к учебнику, поскольку его специфический метод изложения еще не возводился в ''метод рассуждения'' и поскольку отдельные недостаточно точно сформированные положения не были позже развиты в определенном направлении. Теперь мы этот учебник должны рассматривать в свете того, что получилось из его положений позже. Теперь мы к этому делу должны отнестись иначе, так как дальше автор раскрыл нам, почему он так это излагает, и т. п.

В связи с этим перехожу к дальнейшему. Очень интересный вопрос был затронут т. Богдановым. Он является защитником того взгляда, что т. н. категория «стоимости» будет существовать и в социалистическом обществе.

Между прочим, после выступления Богданова я пришел к твердому убеждению, что впредь буду употреблять термин «ценность», а не тот, который Богдановым и Скворцовым был вновь введен в нашу марксистскую экономическую литературу — т. е. «стоимость». Тут мы опять имеем ретроспективный урок. После того, как т. Богданов нам здесь выяснил, что из этого термина можно сделать и к чему он может привести, нам нужно выбрать другой термин, так как у Богданова на базе в значительной мере терминологии, получается, что «стоимость», может существовать в социалистическом обществе.

''Богданов.'' А ценность — нет?

''Осинский.'' Ни ценность, ни стоимость в социалистическом обществе существовать не могут и не будут. Но только тогда еще можно зацепиться за формулировку и говорить, что в социалистическом обществе может существовать стоимость, если в это понятие вкладывать только ''затрату труда''; а это всего легче сделать, если пользоваться словом «стоимость». Тогда получается просто: каждый продукт в каждом обществе всегда будет ''стоить труда'', если это обозначается понятием стоимость, то ясно, что такое понятие может и должно автоматически перейти и в социалистическое общество. Поэтому-то я и думаю, что безопаснее будет это бросить и говорить — «ценность».

Теперь по существу о том, почему в социалистическом обществе не может быть ценности. т. Богданов процитировал нам одно место из I главы I тома «Капитала» Маркса, цитировал, однако, не полностью, урезками. В этом месте говорится, что рабочее время может в социалистическом обществе служить мерилом в двояком смысле: с одной стороны, мерилом того, какую затрату общественного труда можно сделать на производство того или иного вида продукта, а с другой стороны, — ''и вот тут-то Богданов и не доцитировал'' — также мерилом участия каждого отдельного работника в продукте, мерилом ''распределения''. Между тем у Маркса перед тем делается очень определенная оговорка по последнему поводу: «Способ этого распределения будет меняться вместе со специфическим видом общественного производственного организма и соответствующим историческим уровнем развития производителей. ''Только для параллели с товарным производством мы предполагаем'', что доля каждого производителя в средствах существования ''определяется его рабочим временем''». Почему Богданов не подчеркнул нам этой оговорки Маркса, которую сам Маркс подчеркивает весьма определенно? Потому что Маркс всюду стоит на той точке зрения, что надо иметь в виду различные фазы социалистического развития, не только первоначальную фазу, но и фазу ''коммунистического'' общества, ''где никакого распределения по рабочему времени не будет''. По Богданову получается, что во все периоды социалистического развития будет распределение по затраченному между отдельным производителем рабочему времени, а по Марксу в ''коммунистическом'' обществе отпадает надобность в распределении «по труду» и настает эпоха распределения «по потребности» — согласно формуле — «от каждого по его способностям, каждому по его потребностям». Уже по этой причине никакой «стоимости» в коммунистическом обществе не требуется, надобность в ней отпадает, так как она уже не регулирует распределения.

Но есть и еще одна сторона дела. Я ее выясню на параллели с обществом капиталистическим, где получается к ней своеобразная обратная аналогия. Возьмем введение новой машины в капиталистическом обществе. Бывают случаи, рассказанные Марксом, когда появляется машина, способная производить тот или иной товар дешевле, в смысле суммарной затраты рабочего времени, чем если не употреблять этой машины; но, тем не менее, машина не вводится, потому что цена рабочей силы так низка, что с точки зрения хозяина, с точки зрения получаемой им в том и другом случае прибавочной ценности и прибыли ему выгоднее производить данный товар не машинами, а ручным трудом. Здесь даже при капитализме ценность, так сказать, отстраняется временно в сторону, как фактор, регулирующий перераспределение производительных сил, замену ручного производства машинным: прибыль оказывается более мощным фактором. В обществе социалистическом точно так же затрата труда может не иметь значения для распределения производительных сил, но по совершенно другим основаниям. Возьмем такой случай: имеется машина, которая может сократить применение живого человеческого труда или изменить форму его применения, но ''сама эта машина может'' «''стоить очень дорого''», так что при ее применении человеческий труд оказывается менее производительным, чем до ее введения. И, ''тем не менее, эта машина будет вводиться в том случае, если этот труд без машины является отвратительным или нездоровым''. С точки зрения подхода от богдановской «трудовой стоимости» такую машину в социалистическом общества вводить бы не нужно. Но так как там «стоимость» не будет кумиром, а общественный человек будет исходить из другой точки зрения, то могут быть введены машины «непроизводительные» или «менее производительные», чем ручной труд, в том случае, если он является отвратительным или нездоровым. Вот этот пример также вам показывает, что совершенной чепухой является утверждение, исходящее из урезанного Маркса, что нельзя в социалистическом обществе обходиться без «стоимости».

Здесь позвольте особенно подчеркнуть нижеследующее. В наше время, в ''нынешний переходный к социализму период'', ''для чего'' мы восстановили товарный рынок и денежное обращение, для чего мы ввели НЭП? Надо ведь сказать, что за этим скрывается, в конце концов, ''введение в действие категории ценности'', и на этой почве ценностных отношений вообще, ''категории заработной платы, категории прибыли''. В том ли было дело, что при плановом натуральном хозяйстве военного коммунизма мы, за исчезновением категории ценности, были не в состоянии правильно делать расчеты производства и потребления? Ибо ведь действительно, в эпоху военного коммунизма, когда деньги потеряли всякое значение и вместе с тем лопнула категория ценности, начались больший затруднения и длительные дебаты насчет того, в каких же собственно единицах сводить баланс производства и потребления. Эти дебаты, между прочим, обнаружили интересную вещь: большую трудность осуществления предложения некоторых товарищей, которые советовали ввести исчисление в трудовых единицах. А между тем по Богданову чего проще — стоимость-то (не ценность) ведь не лопнула, отчего же не исчислять в трудовых «стоимостях»?

Такие затруднения были, такие дебаты показали, что сознательное исчисление в трудовых единицах отнюдь не неизбежный и не легкий прием в переходном периоде, но почему же мы все-таки перешли к НЭПу? Перешли мы к нему из-за трудности исчисления, из-за того, что при наличии ''денег'' мы можем легче строить свой баланс, хотя бы и не непосредственно в трудовых единицах? Нет, по другой причине. По той причине, что мы повсеместно, и не только в крестьянском хозяйстве, ввели «хозяйственный расчет». Когда вы вводите расценку на деньги, когда вы пускаете в ход такую категорию, как ценность, то в этом случае каждый в значительной мере должен отвечать за себя, в рабочий, когда он продает свою рабочую силу и получает цену ее в деньгах, автоматически вынуждается держать производительность труда на нормальном уровне, так как у него в этом получается «заинтересованность». Мы не только мужику дали денежный стимул при НЭПе, но мы с системы натурального пайка перешли на денежную ''заработную плату'', мы предприятия перевели на «хозрасчет», т. е. пустили в ход категорию ''прибыли''. Тогда лишь можно уничтожить категорию ценности и ее регулирующее значение, когда у людей настолько разовьются новые социальные инстинкты, что не надо будет пускать в ход «стимула личной материальной заинтересованности». Тогда у всех будет такая социальная спайка, благодаря которой они будут сознательно и деятельно работать для общества и затем продукты будут распределяться также просто по общественной целесообразности или по потребностям. До тех пор, пока это перевоспитание не закончится, будет действовать ценностный стимул.

Это приоткрывает нам край завесы над основной характеристикой категории ценности, которой я сейчас давать не могу: ценность есть категория, которая может и неизбежно должна существовать только в таком общественном порядке, когда «каждый за себя, а один бог за всех», когда люди еще не имеют или вообще еще не могут иметь (в начале капиталистического развития) такой социальной спайки и такого сознания общих интересов, которые позволили бы обходиться без категории ценности, когда люди знают друг друга только через вещи и их общественные отношения выражаются в форме отношения вещей. Только в таком «фетишистском» обществе и имеет социальное значение категория «ценности»: она заставляет всю машину стихийно крутиться, действие ее составляет условие развития производительных сил. И у нас пока она составляет такое условие. И только пока категория ценности имеет значение для того, чтобы крутились эти колеса, до тех пор она и жива. Дело совсем не в расчетах производства по трудовым единицам и в распределении по труду. В развернутом социалистическом обществе, в коммунизме, если мы доживем до него, и не нужна будет ценность, да и расчеты будут вестись не только в единицах рабочего времени.

Остановлюсь еще на одном моменте. Входят ли в предмет политической экономии не только отношения товарно-капиталистические, но и хозяйственные отношения предшествующих эпох? Прошлый раз один товарищ с места задал вопрос, который не был ясно расслышан, но это вопрос к делу и вопрос правильно поставленный. Он спросил: не есть ли политическая экономия анализ производственных отношений? Если да, то анализ производственных отношений феодального общества относится к политической экономии и даже те общественные формы, которые существовали до феодальной эпохи, могут опять-таки дать материал для анализа политической экономии. Я думаю, что к этому вопросу нужно подойти иначе. Что такое политическая экономия? Это — наука об ''общественном'' «народном» хозяйстве. Когда возникла политическая экономия? Она возникла в конце XVIII века, тогда, когда в развитии капиталистического строя начало складываться народное хозяйство. В феодальном обществе (поскольку нет еще связи между отдельными хозяйственными единицами), нет еще народного хозяйства. Существуют только отдельные хозяйства, которые соединены друг с другом по смежности, но поскольку не существует обмена, постольку не существует и народного хозяйства, постольку не существует и политической экономии. Такая постановка вопроса может показаться чисто терминологической, чисто словесной. В действительности такое разделение вполне научно обосновано, и его можно подкрепить еще с другого конца. Проанализировать производственные отношения феодальной эпохи — это гораздо более простая и по существу отличная задача по сравнению с анализом товарно-капиталистических отношений, именно потому, что там не стоит вопрос об ''общественной связи'' хозяйственных единиц, да еще в форме ''обмена''. Там вы разбираете структуру довольно-таки простую — отдельных единиц и путем анализа только отбираете общие типичные черты. Вам здесь т. Богданов рассказывал, что будто бы основной объединяющей чертой различных докапиталистических экономических форм являются авторитарные отношения. Эти «авторитарные отношения», которые, милостью божией и Богданова, появились на свет, право же, не представляют собой такого понятия, для создания которого требовалось много и глубоко думать, и сомнительно, чтобы требовалась уж очень большая доза абстракции, дабы произвести на свет эти авторитарные отношения. Эти авторитарные отношения, если хотите, можно отнести к исторической науке. Почему вы считаете, что ''только'' политическая экономия есть наука, которая вправе производить абстрактный анализ? Почему вы хотите упрятать теоретический анализ типа ячеек феодального общества, не имеющего, социально-хозяйственных связей, не имеющего социального хозяйства, в политическую экономию? Этот анализ вполне находит свое место в истории хозяйственного быта, где может быть произведен, для каждой эпохи, абстрактный анализ, выясняющий общие черты различных видов хозяйственных ячеек эпохи, в частности, феодального времени. Зачем, вы должны это присоединять к теории политической экономив, науке с цельным и логически замкнутым обширным содержанием иного рода? Совершенно непонятно.

Можно было бы привести еще и другие доводы, как например, тот затронутый мною только что мимоходом, что политическая экономия есть наука, в основе которой лежит понятие ''ценности'', и это ее отделяет радикально от анализа отношений, где это понятие не имеет значения. Может быть, эту тему разовьет кто-нибудь из последующих ораторов. Но и того построения, которое мною сделано, вполне достаточно. Оно показывает, что никакой надобности упрятывать абстрактный анализ хозяйственных форм до товарного периода в политическую экономию нет.

Между тем это упорно стараются делать. И в этом есть большое практическое неудобство, большая опасность, как подчеркнул т. Бухарин. И. И. в своем докладе, в сущности, уже подошел к тому положению, что чистого капитализма, капитализма ''вообще'' нет, что такового не надо изучать, а надо изучать конкретные капитализмы, что есть различные капитализмы. Точно так же, как известный Герц написал книгу об «аграрных вопросах», а не об аграрном вопросе, ибо такого общего аграрного вопроса нет, точно так же у т. Скворцова выходит, что существуют капитализмы, а не капитализм — что-то похожее на Зомбарта. Вот с чем мы сталкиваемся, если становимся на эту точку зрения. В действительности же нам надо анализировать ''капитализм'' и выяснять его ''противоречия''. Мы должны показать рабочему классу, в чем основные противоречия капиталистического строя, который развивает неизбежно эксплуатацию пролетариата и т. п. В особенности это необходимо теперь в преддверии коммунистической революции в других странах. Поэтому необходимо отказаться от исторического подхода в построении политической экономии. Я вообще бы сказал, что, будучи марксистом, если бы я писал учебник политической экономии, то излагал бы предмет тем способом и порядком, каким это делал Маркс, и не потому только, что это делал Маркс, а потому, что я стою на точке зрения диалектического метода, и такое построение для меня само собой разумеется.


=== Покровский, М. Н. ===

Я полагаю, что наступило время перейти к плановому хозяйству. Сейчас у нас совершенно стихийно развился капитализм в наших прениях. Нам необходимо положить этому конец. Поэтому я думаю, что нам следует ограничить следующих ораторов 10‑ю минутами и предоставить мне держать в руках прения. В порядке записи слово принадлежит мне.

Я ожидал, что т.т. Бухарин, Преображенский и Осинский, можно сказать, в лепешку расплющат бедного И. И. Увы, увы! тов. Бухарин произнес в прошлый раз блестящую митинговую речь. Я лишний раз насладился его ораторским искусством, но ораторское искусство — одно, а политическая экономия — другое. В прежнее время говорили, что история есть прежде всего дело ораторское, но о политической экономии никто не говорил, что это дело прежде всего ораторское. Что же касается двух сегодняшних противников И. И., то даже в ораторском отношении, я извиняюсь, буду совершенно объективным, они меня не удовлетворили. Прежде всего, отличительная особенность каждого оратора — это не давать аргументов против себя, а оба — и тов. Преображенский и тов. Осинский — против себя дали сколько угодно аргументов. Что говорил тов. Преображенский? Он тут развивал ту мысль, что когда наступит социалистический строй, то никакой науки, объясняющей общественные отношения, не будет. Вот как обстоит дело. Дальше, товарищи. Значит, теория электричества была возможна во времена Гальвани и Вольта, в XVIII веке. Но теперь, когда мы электрифицируем все, когда у нас горят эти лампы, когда звонят телефоны, ходят трамваи, такая наука об электричестве не нужна. Без всякой науки, просто подойти и все. (Смех). Это не смешно, это чрезвычайно грустно, потому что в 18 году мы иной раз так именно и подходили к делу, за которое мы отвечали не только перед нашими массами, но перед всем миром, поскольку мы начинали мировую революцию. В социалистическом мире никакой экономической науки не нужно. Все это чепуха. Это вчера нужно было.

Осинский наговорил очень много интересных вещей, хотя довольно элементарных — учил т. Степанова диалектическому материализму, — это у нас проходят на приготовительном отделении Института Красной Профессуры, но И. И. во всяком случае мы не собираемся отдавать учиться, так как он-то во всяком случае это все усвоил, — и, повторяю, т. Осинский говорил вещи бесспорные. Но для нас, марксистов, важно не то, что человек говорит, а что он делает. И тут на трибуне т. Осинский кое-что делал. Он сделал попытку объяснить политическую биографию А. А. Богданова методами его изложения политической экономии. Был человек марксистом, затем стал излагать историческим методом политическую экономию в 90‑х годах, — и перестал быть марксистом. А что у Богданова кроме литературной деятельности была и политическая, что он принимал, например, активное участие в первой революции, — это никакого значения для биографии А. А. не имеет. Я, гелертер (''устаревшее — тот, кто обладает обширными, но книжными знаниями, оторванными от практики и условий реальной жизни''), профессор — постыдился бы, если бы меня поймали на таком объяснении, — а это говорит практический деятель, который им вчера был и завтра им будет. Это маленький образчик того, как т. Осинский делает историю, он для меня гораздо показательнее всех его бесспорных разговоров на счет диалектики. Он на этот счет рассказал много интересных вещей, но беда в том, что это все слова, а когда от слов переходят к делу, то получаются разные результаты. Что же касается методов политической экономии и того, что представляет собой политическая экономия, то с этой точки зрения я понимаю, почему и Бухарину пришлось говорить так и почему опять-таки уважаемые предыдущие ораторы хотели разъяснить еще эти мысли Маркса, хотя они написаны до последней степени ясно. О чем идет дело: о политической экономии, как о методе писания политэкономических книжек или как о методе исследования известного круга явлений? Разумеется, дело идет о последнем, и Маркс говорит до такой степени ясно и определенно, что моим уважаемым противникам остается только заподозрить точность перевода. «Конечно, — говорит — он, способ изложения не может с формальной стороны не отличаться от способа исследования. Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формул его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изложено действительное движение. Раз это удалось, и жизни материала получила свое идеальное отражение, то на первый взгляд может показаться, что перед нами априорная конструкция»<ref>«Капитал», т. I, предисловие ко 2‑му изданию.</ref>. Маркс даже предвидел возможность истолкования этого метода, как абстрактного, и сделал специальную оговорку. Все это совершенно бесспорно, и тут никаких споров не должно было бы быть. Маркс был историком, конечно, не в буржуазном смысле, но историком материалистом и диалектиком. Он был историком, точно так же как был таковым и Ленин, и его историзм заключается в его конкретном подходе, в предварительном изучении конкретных фактов, а потом уже в отвлечении того, что нужно. Первый из ораторов, который выступил, т. Бухарин, великолепно это понимает. К сожалению, стесненный дьявольскими условиями своей работы — он должен был поступить наоборот, но, выпустив свою «Экономику переходного периода», он начал собирать конкретный материал и поставил своей задачей проверить на собранном материале свои выводы. Он так поступил, потому что не мог раньше собрать материалов. Он понимал связь этих двух вещей, так что и он, по существу дела, стоит на этой же точке зрения.

Теперь, товарищи, только два слова, почему я, не теоретик, вмешиваюсь в это дело, в этот спор. Потому что я вижу, как неправильно понимается метод Маркса, это заставляет молодых людей, готовящихся быть профессорами, тратить массу времени зря, писать и печатать книжки, которые не нужно не только печатать, но и писать, потому что они ни на йоту не двигают нас вперед и, в конце концов, ставят учреждение, чрезвычайно мне близкое, в идиотское положение. От меня требуют и законно требуют, говорят: дайте нам людей, знающих факты в той или другой области, а мне приходится говорить, что здесь, не фактами занимаются, а изучением теории ради теории.


=== Марецкий ===

Я хотел бы указать на некоторый наносный элемент, который был в докладе тов. Степанова. Мне кажется, что тов. Степанов развил неправильную стратегию в том смысле, — я уже не говорю о его замечании насчет «троцкизма», — что он совершенно неправильно изобразил противоположную ему точку зрения.

Дело вовсе не в том, что противники тов. Степанова стоя за абстрактную теоретическую экономию и против практической, против «Развития капитализма в России», как говорил тов. Степанов, а дело заключается в вопросе: в каком сочетании одно с другим должно находиться и нужно ли провести грань, соблюсти определенную дифференцированность разных областей знания. Раз тов. Степанов взялся за разрешение вопроса о том, что является предметом теоретической экономии, он должен был прежде всего отграничить одну научную дисциплину от других дисциплин. Один из самых основных моментов, который ему нужно было иметь в виду, это момент дифференцированности знания. Каждая научная дисциплина должна иметь свой специфический объект. Проделал ли эту работу в своем докладе тов. Степанов? Нет, — не проделал. Существуют дисциплины — история хозяйства, теоретическая экономия, экономическая политика, организация производства, экономическая география. Есть ли в докладе тов. Степанова хоть малейшее разграничение между этими дисциплинами? Нет. Пусть он попытается это сделать в заключительном слове.

Вот между прочим один из образцов аргументации тов. Степанова. Ведь Маркс, рассуждает тов. Степанов, имел в виду не только меновое общество в качестве объекта политической экономии, ведь у Маркса в первой главе «Капитала» сказано не только о неорганизованном обществе. Маркс берет для примера изолированное хозяйство Робинзона, берет средневековое общество, берет свободную ассоциацию производителей общества будущего. Маркс их касается. Раз Маркс их касается, значит, они являются предметом политической экономии. Но тогда можно поздравить вас, тов. Степанов, с тем, что робинзонада является предметом политической экономии.

Чего не проделал тов. Степанов в своем докладе, — это отграничения теоретической экономии от других наук. Он смешал в одну кучу и историю хозяйства, и теоретическую экономию. Это две разные науки.

''Покровский.'' Для буржуазии различные.

''Марецкий.'' М. И. полагает, что это различные науки для буржуазии. По-моему, как раз наоборот. Именно буржуазная историческая школа политической экономии смешивает предмет истории хозяйства с предметом политической экономии. Для нее не было различия между историей хозяйства и политической экономией, последняя была простым «отображением», «описанием» конкретного исторического процесса.

Отмечу некоторые частности в докладе тов. Скворцова.

Тов. Степанов побивает своих противников так. Вы уверяете, что специфическим объектом теоретической экономии является определенная система категорий неорганизованного хозяйства, товарно-капиталистического. Но возьмите знаменитые формы ценности, которые имеются в первой главе «Капитала» у Маркса. Эти формы ценности, справедливо говорит И. И., являются не просто дедуктивным развертыванием отдельных положений, но они являются отображением конкретного исторического процесса. Следует ли, однако, из этого, что формы ценности являются элементами товарного, доменового хозяйства? Нет, конечно, именно постольку существовали эти формы ценности, как исторические формы обмена, поскольку в общественном хозяйстве развивался обмен, поскольку в обществе создавался, вызревал, появлялся рынок. И только постольку устанавливались, «становились», соответствующие категории. Точно также рента. Рента, поскольку она существовала при феодализме, не представляла собой материал «проблемного» характера. Вполне понятно, что то, что крестьянин давал помещику-феодалу оброк, — это еще не было проблемным материалом, экономической загадкой. Но когда рента стала проблемой? Когда экономисты вдруг вообразили, что рента вырастает из земли? Тогда, когда рента вошла в систему обмена, в систему капиталистических категорий, сочеталась с прибылью, с процентом и т. д. Тогда рента приобрела характер «проблемы». Тогда она стала действительным объектом теоретической экономии.

И подобно тому, как мы имеем ряд категорий, находящихся «в становлении», категории вызревающего товарно-капиталистического хозяйства, подобно этому можно усматривать в настоящее время те же категории в процессе отмирания. В переходный период мы наблюдаем, как категории товарно-капиталистической системы, — прибыль, ценность, рента, заработная плата и т. д. — находятся в процессе отмирания. Поскольку в процессе отмирания находится и рынок, поскольку существуют и поскольку отмирают эти категории, постольку они, конечно, являются объектом теоретической экономии.

Пусть тов. Степанов в заключительном слове скажет, признает ли он дифференциацию наук или предлагает нам всеобщую дезорганизационную экономическую науку.


=== Слепков ===

тов. Степанов, да и тов. Покровский, защищая здесь свою точку зрения, говорили о марксистском историзме. Я тоже хочу сказать о нем несколько слов. Марксистский историзм в изучении общества проявляется, во-первых, в том, что субъект изучения понимает связь различных общественных структур, новой общественной системы со старой, улавливает преемственность различных исторических эпох. Но не только в этом. Это понимали очень давно и до марксизма.

Марксистский историзм сказывается, кроме того, в том, что, на ряду с пониманием исторической преемственности различных эпох, у марксистов имеется и понимание специфической особенности каждой исторической эпохи, историческая исключительность той эпохи, которая в настоящее время переживается. И вот эта вторая весьма существенная особенность марксистского исторического мировоззрения отсутствует у обоих историков, которые здесь выступали. Я считаю и И. И. историком, потому что лучшее, что, он написал, — его книга о торговом капитализме, — историческая работа.

Маркс написал «Капитал», в котором имеются исторические главы. Но если взять эти главы, то что в них имеется? В них не дана история вообще, а выясняется генезис промышленного капитализма, изучается не то, что вообще предшествовало капитализму, а то, как вот эта, находящаяся в центре внимания и поле зрения исследователя, капиталистическая система складывалась. И только с этой точки зрения Маркса интересует до-промышленно-капиталистическая эпоха. Затем он дает анализ специфически-ограниченной эпохи, которая является промышленно-капиталистической.

Напрасно И. И. пытается опереться на Ленина. Возьмите некоторые из блестящих экономических работ, которые имеются у Ленина — хотя бы его работу о продналоге. В этой работе Ленин вскрывает сочетание ''различных'' структур в современном советском обществе. Тут и натуральные формы хозяйства, и простое товарное хозяйство, и частный капитализм, и госкапитализм, и социализм. Ильич представлял себе это в той реальной общественной структуре, которая имелась перед ним, он дал ''разделение'' ее на определенные ''специфические'' системы и предлагал подходить к изучению сложного явления, именно, учитывая особенности тех элементов, которые затрагивали всю эту сложную общественную систему. Он предлагал при исследовании поступать обратно тому порядку, который предлагает И. И. Он понимал, что советская система — это система сложная. Но чтобы понять особенности сложного объекта нашего изучения, нужно раньше понять, что из себя представляет натуральное хозяйство ''отдельно'', простое товарное хозяйство ''отдельно'', частный капитализм ''отдельно'', госкапитализм ''отдельно'' и социализм ''отдельно'', — это нужно раньше понять, чтобы понять все советское общество в целом.

''Скворцов.'' Но ведь это за меня.

''Слепков. тов.'' Скворцов все говорит, что это за него. Пусть утешается.

Возьмем другой пример из Ильича. Ильич писал о кооперации. Он был одним из самых серьезных критиков эсеровского кооперативизма, он говорил, что при условии господства буржуазии кооперация врастет в социализм, разовьет капитализм, и он же сказал в одной из своих последних работ, в одном из этюдов о кооперации, что в наших условиях крестьянская кооперация, расчет на развитие которой при крепнущем капитализме был утопичным, теперь при перспективе крепнущего социалистического развития в условиях диктатуры пролетариата больше утопией не будет. И там и здесь — кооперация, но в ней заключается ''разное социальное содержание''. Это нужно понять.

И когда мы говорим о марксовых категориях капитализма, то не нужно забывать социального содержания этих категорий. Ценность — это есть категория, рисующая отношения между собственниками и товаропроизводителями, как прибавочная ценность предполагает отношения капиталиста и рабочего, и если у Маркса не понимают в его категориях их социального содержания, — значит Маркс не понят. Во всяком случае, необходимо понимать структуру капитализма, как таковую, законы движения капитализма, как таковые, ибо всякое замазывание специфических особенностей этой системы и содержания ее — политически опасно.

Не случайно у А. А. Богданова в оценке теории классов имеется такая замазанность — неумение из анализа реальных тенденций капиталистического общества дать картину социальной революции, — у него тут произошел подмен эксплуататоров и эксплуатируемых организаторами и организуемыми. А. А. Богданов в поисках общего всем системам универсализировал частный момент (организационную роль) и прозевал ''сущность'' отношений эксплуатации, ярко вскрытых Марксом в анализе ''специфически'' капиталистического общества. Не случайно, поэтому, в оценке Октябрьской революции А. А. не видит социального содержания этой революции, не видит, что переменилась система производственных отношений, и, конечно, не в состоянии увидеть, что идет что-то новое на смену, что перед нами стоит проблема создания нового советского общества.


=== Розит ===

Я с самого начала должен оговориться. Я не имел возможности прослушать весь доклад т. Степанова и не имел возможности прочесть его по стенограмме. Я успел только частично с ним познакомиться. Но, насколько мне удалось с ним познакомиться, я увидел, что по сути дела мы здесь не имеем нечто оригинальное, особенное. По сути дела, мы здесь имеем старое известное явление, которое мы можем и в других местах встретить, и поэтому необходимо остановиться на тех положениях, которые здесь даны.

Кое-какие настроения, которые выражает т. Степанов, являются чрезвычайно вредными и опасными. Возьмите вы т. Лядова, в особенности его статью в журнале «Красная молодежь» (№ 1 — за 1925 г.), который читает наша учащаяся молодежь… Он там прямо говорит, что для нашего времени, для наших работников, для нашей молодежи не нужно изучения теоретической политической экономии, как она была разработана Марксом и как эту дисциплину отстаивает в нашем споре т. Бухарин. У т. Степанова дана попытка теоретического обоснования такого взгляда. То, что он оперирует цитатами из Маркса и Ленина, не меняет существа дела. И, вот, мне кажется, нам по этому вопросу нужно договориться определенно. Одно из двух: или знание теоретической политической экономии нам до зарезу необходимо, или вся та работа, которую наша учащаяся молодежь ведет по изучению теоретической политической экономии, является излишней, напрасной. Мы должны ответить совершенно определенно. Понимать марксистскую политическую экономию в настоящих конкретных условиях сейчас, в 25 году, в условиях НЭПа, означает понимать ту механику, благодаря которой вырастает в данный момент капиталист. Тот, кто не знает теоретической политической экономии, тот не понимает, не знает этой механики, не имеет теоретического осмысливания этого явления. Мало просто ''описывать'' явления, мало дать просто историю этих явлений. Этого мало. Непонимание этой механики нашей пролетарской молодежью сделает ее слепой. Она не будет понимать самого существенного, самого главного: как нарождается из НЭПа капиталист. Надо понимать ту механику, благодаря которой он нарождается в настоящих условиях. Эту механику нарождения и роста объясняет теоретическая политическая экономия. Некоторые думают, что только в педагогических целях иной раз можно объяснить капиталистическое общество, изучая абстрактную теорию стоимости, применяя абстракцию чистого капитализма. Но это не так. Здесь речь идет не о педагогике. Речь идет о классах и классовом соотношении сил. Без теоретической политической экономии нет ''теоретического'' понимания классовых противоречий, их непримиримости, самой анатомии капиталистического общества. Думать в условиях НЭПа и капиталистического окружения СССР, что все это не имеет актуальнейшего значения, в высокой степени наивно. Чтобы победить врага, необходимо знать его природу. Изучение теоретической политической экономии нашей молодежи дает это знание капитализма и, таким образом, служит орудием победы над капитализмом.

Я еще хотел бы остановиться в заключение на одном вопросе. тов. Покровский предупреждал красных профессоров, — но это относится не только к ним, но ко всей молодежи, которая изучает теоретическую политическую экономию, — что слово «красный профессор» в Донбассе является ругательным словом. Почему это является ругательным словом в Донбассе? Нужно понимать в чем здесь ошибка, и нужно просто-на-просто ее исправить. Нужно понимать, что для понимания советской действительности слишком мало знать только теоретическую политическую экономию. Чтобы уметь ориентироваться в конкретной действительности, надо знать конкретную экономическую политику диктатуры пролетариата

''Дволайцкий, Ш. М.'' И экономическую географию.

''Розит.'' тов. Дволайцкий предлагает добавить и экономическую географию. Я думаю, что это верно. В наших рабфаках и комвузах мы имеем чрезвычайно слабую постановку изучения экономической политики советской власти. Эта слабая постановка изучения экономической политики имеет место и в Институте Красной Профессуры, при хорошо поставленном в общем изучении теоретической политической экономии. Этот недостаток необходимо устранить.

Я хотел остановиться еще на той квалификации, которую т. Степанов дает марксистскому пониманию политической экономии, т. е. тому пониманию, которое здесь представлял тов. Бухарин. По этому вопросу тов. Степанов говорит в конце своего доклада, что возврат политической экономии к Рикардо — это неосознанный троцкизм в теории. Видите, товарищи, мне кажется, что в данном случае дело, конечно, не в Рикардо. И Маркс кое-что похвалил у Рикардо. Но в данном случае такая выходка т. Степанова совершенно не к месту. Речь идет о теоретической политической экономии, речь идет о том, что ее изучение, ее понимание квалифицируется как неосознанный троцкизм в теории. Мне кажется, эту выходку нельзя квалифицировать, мягко выражаясь, иначе как неосознанием, недомыслием в области теории.


=== Кон, А. Ф. ===

Я, товарищи, к сожалению, не слышал сегодняшнего выступления тов. Богданова. Поэтому на нем не смогу остановиться. Но мне кажется, что и тов. Степанов в своем выступлении в прошлый раз дал достаточно материала для критики. Основной ошибкой тов. Степанова является несомненно то, что он не учел целеустремленности марксистской теории. Маркс говорит, что пролетариату для того, чтобы изменить существующее общество, надо его изучить. Мне казалось бы, что эта фраза будет верной и в том случае, если мы ее перевернем и скажем: пролетариату для того нужно изучить общество, чтобы его изменить. Но и только для этого. Нам не нужна теория как самоцель, нам нужна теория только как орудие изменения общества. Если мы это признаем, а мы это несомненно признаем, то мы должны будем прийти к выводу, что нам надо изучать то общество, которое нам предстоит изменить. Несмотря на то, что современное общество в определенном смысле представляет собой эмульсию, что здесь имеется смешение капиталистических форм с формами докапиталистическими, несмотря на это, — и мы и тов. Степанов все-таки не поколеблемся назвать современное общество — обществом капиталистическим, а не каким-нибудь другим.

''Степанов.'' Совершенно верно.

''Кон, А. Ф.'' А если это верно, то мы должны будем сказать, что целью политической экономии, ''ее предметом является капиталистическое общество, современное общество''. Если предметом политической экономии является капиталистическое общество, а не все общественные формации, когда-нибудь и где-нибудь существовавшие, то мне кажется — мы уже кое-чего достигли.

Мы можем прибегать к помощи исторической науки, мы можем прибегать к помощи экономической истории, но только постольку, поскольку нам необходимо выяснить определенные элементы капитализма, лучше их осознать. Исторический метод изучения капитализма не в смысле исторического понимания отдельных капиталистических категорий, а в смысле исторической последовательности изложения, мне кажется, совершенно не приемлем для изучения теории капиталистического общества. Как бы капиталистическое общество ни было смешано, как бы оно ни было нечисто, во всяком случае оно не представляет собой суммы составляющих его общественных отношений, а представляет собой определенную систему отдельных частей, которые находятся в определенной связи, и, только в этой связи изучая общественные явления, вы можете их понять. Если вы захотите исторически изучать капиталистическое общество, вам придется встретиться с отдельными категориями экономическими и общественными не в той последовательности, которая требуется целью изучения капиталистического общества и которая способствует выявлению связи этих явлений в реальной действительности, а в той последовательности, в которой эти явления зарождались и развивались. Допустим, мы встречаемся в учебнике т. Степанова с акционерными обществами в эпоху торгового капитализма. Никто не станет отрицать, что акционерные общества появились в XVII или даже в XV веке, но всякий будет сомневаться в том, что они в XV веке имели такую же сущность, такое же содержание, какое они имеют в XX веке. Если вы акционерные общества включите в круг своего изучения не тогда, когда это требуется нуждами понимания системы капитализма, а тогда, когда эти акционерные общества появились, вы несомненно выхолостите из данной экономической категории все ее содержание и оставите только форму.

Здесь много говорилось о том, что нужно изучать явления в их диалектическом развитии, что основным нашим методом является диалектика. Это, конечно, несомненно. Между тем мне кажется, что исторический метод изучения в степановском понимании исключает возможность широкого применения диалектического метода. Те противоречия, которые двигают и развивают всю систему общественных отношений и отдельные ее звенья, возникают не в каждой общественной категории, взятой в отдельности, но внутри всей системы, взятой и целом. И если ваш метод, тов. Степанов, изолирует отдельные общественные категории от всей системы капиталистических отношений, вам не удастся понять всей системы в целом и уловить тех противоречий, которые здесь возникают, и тех движущих сил, которые имеет каждая система и, в частности, капиталистическая. Поэтому мне представляется, что ваш метод будет методом не диалектическим.

Т. Степанов почему-то боится слова «абстракция». Я совершенно не ожидал такого выступления от тов. Степанова вообще, а в частности сейчас, когда мы имеем широкий поход против абстрактной теории. Абстрактная теория вовсе не должна быть оторвана от реальной действительности. Она не представляет собой схемы, высосанной из пальца. Конкретная реальная жизнь бесконечно многообразна. Законы общественной жизни имеют слишком много частных проявлений и никогда не проявляются в таком виде, чтобы их можно было уловить путем простого наблюдения и описания. Поэтому ясно, что если вы хотите иметь дело не с поверхностными явлениями, если вы хотите изучать не только форму экономических категорий, а также и их содержание, — то вам придется отвлечься от этих конкретных проявлений и установить абстрактный закон, который проявляется в каждом отдельном случае, но который может преломляться в конкретной действительности, отклоняясь от своего идеала.

Когда вы говорите о первом и втором классе, то мне кажется, что вы не учитываете того, что нужно для перехода во второй класс. Прежде всего при этом нужно знать абстрактные законы, которые, конечно, нужно изучать в связи с капиталистической действительностью и на основе конкретного материала, а не как упавшие с неба схемы.


=== Стэн ===

Товарищи, мне кажется, что тов. Кон как раз подошел к тому основному вопросу, который составляет центральный пункт той дискуссии, которая сейчас поставлена в порядке дня.

Основной методологический вопрос заключается в том, чтобы осветить с точки зрения диалектического материализма соотношение исторического и логического. В этом отношении тов. Кон ухватил вопрос за «живое», и мне придется непосредственно его продолжать. Тов. Кон говорил, что нельзя излагать марксистскую теорию политической экономии в порядке исторического развития отдельных категорий. Отдельные категории, входящие в состав капиталистического общества, как элементы, конечно, существовали раньше. Маркс этот вопрос точно и недвусмысленно ставит в введении к «Критике политической экономии», имеющей непосредственное отношение к обсуждаемому нами вопросу. Маркс спрашивает: «Не имеют ли эти простейшие категории независимого исторического или естественного существования раньше более конкретных?» На этот вопрос он отвечает, что «деньги могут существовать и существовали исторически раньше капитала, раньше банков, раньше наемного труда и т. д. С этой стороны можно сказать, что простейшая категория может выражать собою господствующие отношения неразвившегося целого, которые уже существовали исторически раньше, чем целое развилось в том направлении, которое выражает конкретная категория. Постольку законы абстрактного мышления, восходящего от простого к сложному, соответствуют действительному историческому процессу». Простейшая категория, встречающаяся в более ранних общественных формациях, свой специфический смысл, свое конкретное выражение находит только в развитом товарно-капиталистическом обществе. Если в известном относительном смысле можно говорить о соответствии исторического порядка развития отдельных категорий, их логической связи в развитом капиталистическом обществе, то категории, выражающие его отношения, могут служить в некоторой степени ориентирующим началом для подхода к изучению предшествовавших общественно-экономических форм. Но отсюда ни в какой степени не вытекает тот вывод, что изучение остальных экономических форм есть необходимая составная часть марксистской теории политической экономии. Если анатомия человека дает ключ к анатомии обезьяны, то отсюда вовсе нельзя заключить о необходимости растворения анатомии человека в анатомии обезьяны, или наоборот. Что логическая структура марксовой теории политической экономии определяется соотношением отдельных категорий в развитом капиталистическом обществе — ясно из следующих слов Маркса: «Таким образом, совершенно неподходящим и ошибочным приемом было бы брать экономические категории в том порядке, в каком они исторически играли решающую роль. Наоборот, их порядок определяется тем отношением, в котором они стоят друг к другу в современном буржуазном обществе, при чем это отношение прямо противоположно тому, которое кажется естественным и соответствующим последовательности исторического развития. Речь идет здесь не о том месте, которое занимают экономические отношения исторически в чередовании различных общественных форм… Речь идет об их группировке в рамках современного буржуазного общества». Прав был т. Бухарин, когда он в своей речи указывал, что мы не имеем ничего против изучения общественно-экономических формаций, предшествовавших капиталистическому обществу, а дело заключается том, чтобы не смешивать закономерностей различных экономических форм в одну кучу. Марксистская теория политической экономии, как дальше заметил тов. Бухарин, отличается своеобразным «логическим свойством». Если порядок исторического развития категорий и их логическая связь в капиталистическом обществе не совпадают, то нельзя говорить о создании универсальной, однородной по своей логической природе, экономической науки. К вопросу о различии между теоретическим анализом и историческим исследованием экономических вопросов Маркс в первой части III тома «Капитала» замечает следующее: «В ходе научного анализа исходным пунктом образования общей нормы прибыли является промышленный капитал и конкуренция между ними, и только позже вносится поправка, дополнение и модификация вследствие вмешательства купеческого капитала. В ходе исторического развития дело обстоит как раз наоборот. Капитал, который сначала определяет цены товаров, более или менее по их стоимости, есть торговый капитал, и та сфера, в которой впервые образуется общая норма прибыли, есть сфера обращения, которая служит посредствующим звеном для процесса производства. Первоначально торговая прибыль определяет промышленную прибыль. Только после того, как внедрился капиталистический способ производства, и производитель сам сделался купцом, торговая прибыль сводится к такой соответственной части всей прибавочной стоимости, которая приходится на долю торгового капитала, как соответственной части всего капитала, занятого в общественном процессе воспроизводства». Здесь мы имеем применение Марксом своей методологической постановки к частному вопросу.

Неправ был т. Покровский, когда он, цитируя предисловие ко второму изданию I тома «Капитала», говорил о необходимости различать способ исследования от способа изложения и на этом основании старался доказать существование марксовой политической экономии, как всеобщей исторической науки.

''Покровский.'' Это не я говорю, а Маркс говорит.

''Стэн.'' Маркса надо не только читать, но, читая, и понимать. В этом заключается, тов. Покровский, весь вопрос. Когда Маркс подходил к анализу капиталистического общества, он исходил из конкретных данных, материалов, дававших ему возможность обозреть экономику капитализма. Он исходил из так называемого «первого конкретного», расчленял его на абстрактные категории и из них восстанавливал «второе конкретное» — познанную капиталистическую действительность. Нельзя абсолютно противопоставлять метод изложения методу исследования. Метод изложения у Маркса есть вторая часть метода исследования. Задача Маркса заключалась не только в том, чтобы анализировать, разложить на абстрактные определения капиталистическую экономику, но и в том, чтобы из этих абстрактных определений синтезировать капиталистическую действительность. В этом отношении ход изложения отдельных категорий в «Капитале» вскрывает вторую часть метода исследования. Если в I томе «Капитала» мы имеем анализ производства капитала, а во II томе анализ процесса обращения капитала, то в III томе Маркс нам дает развернутую познанную капиталистическую действительность. У Маркса, т. Покровский, имеется исторический подход, но исторический подход в определенных рамках. Если же исторический подход толковать таким образом, что политическая экономия превращается в теорию хозяйства вообще, то историческое как раз исчезает. Маркс же диалектически историческим подходом устанавливает особенные свойства капитализма. Совершенно неправ был выступавший здесь Богданов, зачислявший экономический анализ феодализма и других общественных экономических формаций в марксовую теорию политической экономии только на том основании, что, видите ли, и при анализе феодализма нам приходится применять абстрактный метод. Дело вовсе не в этом. Ведь как Степанов, так и Богданов заявляют себя сторонниками абстрактно-аналитического метода. Дело заключается в логическом содержании этого анализа, отражающего определенный тип связи данной общественно — экономической формации. Только исходя из этого содержания, мы можем отграничить одну науку от другой. Ведь иначе, если исходить из того, что абстрактный анализ применим ко всем экономическим формам, то ведь и исследование природы придется зачислить в экономическую науку, ибо и тут мы не обходимся без абстрактного метода. Вычеркивая анализ содержания, рассмотрения качественной стороны данной формы общества, мы создаем богдановскую всеобщую организационную экономическую науку. Методологически в этом отношении Степанов целиком стоит на почве Богданова.

Прав был т. Осинский, когда он заметил, что Степанов создает своеобразную историческую школу политической экономии. Тов. Степанов исходил из совершенно правильного положения, что нам, как практическим материалистам, т. е. коммунистам для того, чтобы действовать надо вещи знать, как они есть. Но когда мы начинаем действовать и производим изменение мира, является опасность сосредоточить свое внимание только на отдельные вещи, изменением которых мы заняты, и упустить из виду общую закономерность. Когда мы изменяем вещь, мы подходим к ней так близко, что становится трудным заметить ее общие связи, ее опосредствования с другими вещами. Ревизия тов. Степанова как раз отражает эти настроения и это положение, создающееся в связи с нашей практической деятельностью, изменяющей мир. Чтобы правильно действовать, недостаточно иметь представление об отдельных вещах, а необходимо знать законы развития. Если мы имеем капиталистическое общество, капиталистический способ производства, то нельзя говорить о том, чтобы на равных теоретических правах производить анализ всех сохранившихся в капиталистическом обществе других общественно-экономических укладов. При условии господства капитализма закономерность развития остатков прежних общественно-экономически формаций, как-то: патриархального хозяйства, феодализма и др., подчиняется основной, господствующей закономерности капиталистического развития. Поэтому, если мы в своей практической деятельности должны принять в расчет остатки прежних экономических формаций, то их настоящую роль можно выяснить только на основе знания общих законов капитализма, подчиняющих себе эти остатки.


=== Сапожников ===

Вопросы, которые затронуты тов. Степановым в его докладе, уже нашли себе в выступлениях предыдущих оппонентов достойный ответ. Мне лично хотелось бы коротко затронуть два момента: во-первых, определение предмета политической экономии и, во-вторых, вопрос о сочетании конкретного с абстрактным в методе марксизма. Степановское определение предмета политической экономии прежде всего, обходит, игнорирует основное требование со стороны научной методологии: точно отграничить предмет данной науки от предметов других дисциплин, дабы не смешивать различные ряды явлений. И только изучив данный ряд явлений в их «чистом» виде (конечно, беря их в развитии и пр.), необходимо дальше связать их с рядом других явлений, служащих предметами других наук. А тов. Степанов этому правилу в определении предмета политической экономии как раз и не хочет следовать.

Далее, беря предметом марксистской политэкономии историю экономических отношений вообще, тов. Степанов по существу рассматривает ее вслед за Богдановым, как науку о трудовых отношениях вообще. Но с точки зрения методологии Маркса совершенно неверно сваливать в одну кашу общество организованное и общество неорганизованное, ибо они управляются различными законами и далее так как в основе экономики неорганизованного, т. е. товарного, общества лежит закон стоимости, тогда как общество организованное, где товарное производство отсутствует, управляется и регулируется, конечно, не этим законом.

Теперь, как понимали предмет политической экономии Маркс и Энгельс. Тов. Степанов приводил слова Энгельса из «Анти-Дюринга» о том, что политической экономии в широком смысле слова еще нет и что она должна еще быть создана. Но ведь следом за этим Энгельс указывает, что сейчас задача политэкономии в том, чтобы показать возникновение, развитие и умирание капитализма. Любопытно, что Маркс в предисловии ко 2‑му изданию первого тома «Капитала» указывает, что политическая экономия, как наука, возникает только с момента развития буржуазного общества. «Но, — подчеркивает он, — едва наступили условия, при которых буржуазная наука политической экономии казалась возможной, как она уже снова сделалась невозможной», именно в силу того, что она не могла научно осмыслить противоречия капитализма и неизбежность его уничтожения. Это значит, что буржуазная политическая экономия рассматривала буржуазное общество в абстрактном виде, как вечную категорию, не беря его в развитии, не беря его, как процесс, который приводит к уничтожению себя и замене социализмом. Не следует ли из этого, как полагает тов. Степанов, что нужно отказаться от марксистской политической экономии, как науки о законах, управляющих производством и обменом развитого товарного, т. е. капиталистического, общества и поставить знак равенства между политической экономией и историей хозяйственных форм и т. д. Совсем напротив. Именно марксистская, т. е. пролетарская политэкономия должна поставить своим предметом изучение законов капитализма и тенденций его гибели, и только постольку, поскольку другие формы общества порождают капитализм и продолжают существовать внутри его в том или ином виде, марксистская политэкономия должна брать и их и изучать их возмущающие влияния.

Далее, поскольку политическая экономия Маркса есть наука, изучающая производство и обмен капиталистического общества, но не как вечную форму, а в его противоречивом движении, и указывает его гибель и т. д., постольку она является и критикой политической экономии, потому что она показывает, исторически преходящей характер капиталистического общества, с уничтожением которого теряется и надобность в политической экономии, как теоретической науки, изучающей общество, в основе которого лежит и управляет закон стоимости. Тов. Степанов, в подтверждение правоты своей точки зрения, ссылается на спор Ленина с Плехановым по вопросу о программе. Но что доказывает этот спор? Отнюдь не то, что Ленин отвергал необходимость абстрактной политической экономии, как науки о законах развития и падения капитализма. Напротив того, Ленин подчеркивал необходимость именно так понимать и обстоятельно штудировать эту марксову науку. Но это первый класс марксистской науки. Чтобы перейти во второй класс и дать программу пролетарской партии борющейся за власть, нужно пойти дальше и, опираясь на теорию политэкономии, разобрать законы конкретного капитализма и условия борьбы с ним. Таким образом, без первой ступени не было бы второй. Пусть тов. Степанов докажет нам, что Ленин не понимал политической экономии, как науки о законах развития и смерти капитализма. Он этого не докажет. Любопытно вспомнить, что Ленин в споре с народниками в своей работе «Что такое друзья народа», возражая народникам — Михайловскому и другим, — определенно указывал, что задача Маркса в области исследования экономических законов заключалась именно в том, чтобы изучить законы движения капиталистической формации общества.

Тут мы подходим к вопросу о методе Маркса в политэкономии, в частности, к вопросу о соотношении в нем конкретного и абстрактного. Как он стоит у Степанова у и Маркса? Тов. Степанов говорит: «Метод Маркса есть диалектическое единство абстрактно-аналитического и конкретно-исторического метода». Но ведь сказать так, — это значит, во-первых, приравнивать конкретное описательно-историческому, а во-вторых, не понимать соотношения конкретного и абстрактного у Маркса. Для Маркса абстрактное должно оставаться на почве конкретного, фактического, исторического, а конкретная истина есть всегда результат сложнейшей аналитическо-синтетической работы. Об этом Маркс прямо говорит во введении «К критике политэкономии».

Опираясь на свой метод, Маркс в своем «Капитале» и во всех своих работах шел следующим путем: он берет сырой материал фактов пестрой действительности, извлекает из него ту область явлений, которые его интересуют, отбрасывает затем видимость и берет сущность явлений; изучает затем формы ее проявления в их чистом движении, особенности и взаимодействии. А дальше что? А дальше он начинает показывать, как эти взятые в чистом виде законы, например, капитализма, видоизменяются наличием других хозяйственных структур, которые тоже остались в недрах капитализма от прошлого, как затем на целый ряд капиталистических экономических категорий оказывают влияние надстройки и «возмущающие влияния». Возьмем теперь Ленина. По тов. Степанову выходит, что если не стать на его точку зрения, то нельзя ни понять, ни отнести к теории политической экономии такие работы Ленина, как «Развитие капитализма в России», «Империализм» и проч. Мы думаем, что наоборот: они именно, пользуясь тем же методом, что и Маркс, являются продолжением марксовой политической экономии, применением ее к изучению уже не капитализма в чистом виде, а капитализма в определенной стране, в определенную эпоху. При этом Ленин пользовался именно методом Маркса, умеющим пользоваться силой абстракции, оставаясь на почве действительности, и умеющим благодаря этому найти истину, соответствующую действительности и представляющую венец сложнейшей анализо-синтетической работы.

Таким образом, те положения, которые развивал тов. Степанов, и те возражения, которые он выставлял по отношению к своим противникам, — не могут найти себе почвы ни в работах Маркса ни в работах Ленина.


=== Крицман, Л. Н. ===

Товарищи, от доклада тов. Степанова у меня получилось такое впечатление, что в основе его построения лежит неправильное применение, неправильный вывод из диалектического характера познания вообще. Дело в том, что каждая истина, разумеется, конкретна. Это положение общеизвестно. Но, с другой стороны, конкретное познается, т. е. усваивается, мышлением не непосредственно. Непосредственно как конкретное оно дано в представлении, но в этом виде представляет лишь исходный пункт познания. Чтобы мышление усвоило себе конкретное, как таковое, для этого нужна предварительная работа абстракции, разложение конкретного на определенные элементы. Только после этого возможно усвоение конкретного мышлением через посредство воспроизведения его из абстрактных элементов<ref>См. К. Маркс — «Введение к критике политической экономии».</ref>.

Тов. Степанов основывается на том, в сущности, правильном положении, что теоретический разбор действительности не заканчивается построением абстрактной системы. Это есть только первый шаг теоретической работы. Положение это само по себе правильно. Можно самую конкретную вещь разобрать теоретически, если только ее разложить на ее составные элементы и построить ее вновь из известных абстрактных положений. Но тов. Степанов отсюда сделал другой вывод, который тов. Бухарин обозначил как универсализацию категорий капиталистического общества, как попытку распространить их на все развитие человеческого общества. Может быть, я тов. Степанова неправильно понял, но попытка построить политическую экономию, как науку, охватывающую все эпохи человеческого общества, на мой взгляд, неправильна. Она не может не натолкнуться на то препятствие, что в разные эпохи своего развития человеческое общество представляет собой нечто совершенно различное, и поэтому совершенно невозможно на основании одних и тех же законов познать эти различные эпохи. Тут целый ряд товарищей указывал, что те категории, которыми мы пользуемся в политической экономии, ничего не могут дать, если мы перенесем их в докапиталистическое общество, в первобытное общество, ибо там они познавательно не применимы. Воспроизвести конкретное из абстрактного возможно лишь в том случае, если абстракции получены из того (принципиально) конкретного материала, для воспроизведения которого они должны послужить. Таким образом, вывод, который сделал тов. Степанов, по-моему, совершенно неправилен.

Разумеется, разграничение различных эпох условно. В каждой данной эпохе имеются зародыши будущего, имеются остатки прошлых эпох, но все же любая эпоха имеет нечто основное, для нее характерное, и в соответствии с этим первый шаг теоретического познания связан с анализом того основного содержания, которое данную эпоху характеризует. Политическая экономия есть теоретическое выражение эпохи капитализма, поэтому ее теоретическая система есть теоретическая система капитализма. Я поэтому думаю, что теоретические выводы, которые делает тов. Степанов, неправильны. Необходимо, однако, отметить еще одно обстоятельство. Я не был во время речи тов. Осинского, но, как говорят, он охарактеризовал выступление тов. Степанова, как попытку построить историческую школу марксизма. Мне кажется, что здесь такая тенденция имеется. И она является реакцией на то явление, которое наблюдается в нашей действительности. У нас существует, с одной стороны, тенденция вообще изгнать теорию как систему, под видом установления связи ее с практикой, а, с другой стороны, тенденция к абсолютно «чистой» теории. Познание ценности теории может быть обнаружено только на практике. В конце концов, то познание оказывается правильным, которое дает правильные практические результаты.

С другой стороны, ценность метода, который составляет основную часть всякой теории, также выявляется лишь в применении этого метода. Но что получается в том случае, если метод не применяется, а если им занимаются сами по себе? В этом случае метод превращается в свою противоположность, он превращается по сути дела в неподвижную систему, которая представляет, собой метод, лишенный того, что в нем существенно, метод, который ''не применяется'', как метод. И вот, у нас в действительности наблюдается такая тенденция, связанная с известным, на некоторое время неизбежным попутным явлением нашей действительности. Дело в том, что у нас сейчас существует целая категория людей, специализировавшаяся на том, чтобы метод марксистский ''не применять, а излагать''. У нас значительная масса людей занимается чисто педагогической деятельностью, а это накладывает известный отпечаток на характер изложения марксистской политической экономии, ибо люди эти практически в своей работе имеют дело не с методом, а с системой. Это явление есть результат нашего роста, ибо не что иное, как громадная потребность колоссальных масс в усвоении марксистской теории вызывает такое одностороннее направление громадного количества сил в эту сторону. А с этим связан, по-моему, определенный характер в изложении марксистской политической экономии у очень многих товарищей. Мне кажется, что в известной мере выступление тов. Степанова является реакцией против этого явления.


=== Смирнов, В. М ===

Товарищи, я, к сожалению, не был на докладе тов. Степанова и только между прениями успел просмотреть тот доклад, который был им в прошлый раз прочитан здесь.

Насколько я понял, два основных положения, которые выдвигает тов. Степанов, заключаются в следующем:

Во-первых, предметом политической экономии могут быть не только производственные отношения капиталистического общества, но и производственные отношения других общественных формаций.

Во-вторых, что при изучении и капиталистического общества действительной политической экономией мы можем назвать только ту, которая изучает это общество во всей его конкретности, в совокупности со всеми пережитками прежних экономических формаций.

Определив так предмет политической экономии, тов. Степанов энергичнейшим образом возражает против абстрактного метода и в заключительной части своего доклада приходит к выводу, что защита абстрактного метода в политической экономии является возвратом к Рикардо и даже «неосознанным троцкизмом в теории».

Так это или не так — об этом поговорим потом. Пока же отметим, что Рикардо жил в те времена, когда тов. Троцкого не было на свете, и что если в области политической экономии он применял абстрактный метод исследования, то происходило это не потому, что он был троцкистом, а потому что в той области, которую он изучал, были, очевидно, какие-то особенности, которые и заставили его прибегать к абстрактному методу, как то было и с физиократами, и с Адамом Смитом, и с Марксом.

В чем тут дело? Почему в политической экономии, которая изучала капиталистическое общество, нужно было так или иначе прибегать к абстрактному методу?

И вот мне кажется, что тов. Степанов не обратил внимания на характернейшую особенность капиталистического общества. Он считает, что капиталистическая экономия есть наука, изучающая производственные отношения людей всякого общества, и забывает при этом то, что в капиталистическом обществе эти производственные отношения людей принимают форму отношения вещей, выражаются в виде свойств вещей и только в таком виде непосредственно воспринимаются участниками производственного процесса. Если так, то понятно, почему для изучения производственных отношений капиталистического общества, прежде чем перейти к их конкретному описанию, необходимо прежде всего снять с них видимость вещественных отношений, потому что предварительно нужно понять, что означает превращение производимых продуктов в товары, появление особого свойства продукта — стоимости. Как бы вы конкретно не изучали капиталистическое производство, вы никогда не сумеете при помощи конкретного описания разобраться в этих явлениях, не установив предварительно при помощи абстрактного метода, какие производственные отношения скрываются за такими категориями капиталистического общества, как ценность, капитал, прибыль и т. п. Политическая экономия, изучающая капитализм, неизбежно должна была пользоваться абстрактным методом, более того, именно абстрактный анализ категорий капиталистического общества и являлся до настоящего времени содержанием той политической экономии, которую мы знаем.

Не приняв в соображение этого обстоятельства, тов. Степанов приходит к весьма опасным выводам. Так, например, для того чтобы показать необходимость конкретного изучения, он говорит, что понимание денежной формы стало возможным только после того, как были изучены формы обмена у дикарей. Я останавливаюсь в совершенном изумлении перед этим утверждением. Ведь загадку денежной формы вскрыл отнюдь не дикарь, а Маркс, и именно на основе анализа капиталистических отношений. Иначе и быть не могло: при натуральном обмене продуктами денежная форма находилась в самом зачаточном, неразвитом виде, и понять ее смысл было, конечно, нельзя. Сделать это можно было только тогда, когда эта форма стала господствующей всеобщей формой, а тогда прибегать к анализу обмена у дикарей совершенно необязательно: продавцы холста и сюртуков, фигурирующие в «Капитале» Маркса, отнюдь не дикари. А именно так и понимает дело т. Степанов и тем, в сущности, предлагает вместо анализа развития форм стоимости заняться описанием обмена в различных исторических формациях. Это — прямая дорожка к исторической школе в политической экономии.

И с этой точки зрения он обрушивается на абстрактный метод. По его словам выходит, что абстрактный метод в политической экономии заключается в том, что автор, ничего не зная о конкретной экономике, на основе нескольких априорных положений, выводит законы капиталистического общества. Это, конечно, совершенно неверно. Возьмите хотя бы Рикардо, построение которого, на первый взгляд, как бы более всего подходит под это определение. Для всех, однако, ясно, что эти построения основываются на весьма глубоком знании современной ему экономической действительности, с одной стороны, и являются необходимым ключом для настоящего положения действительности — с другой. У Маркса даже и по форме видно, что все его построение есть целиком и всецело обобщение фактов капиталистической действительности, что его теория вытекает не из общих свойств человеческой природы, а из конкретных фактов определенной исторической эпохи — капитализма. Историзм и «абстрактный» метод находятся здесь в гармоническом сочетании. Но тов. Степанов перескакивает здесь на другой вывод, целиком, как уже отмечалось другими авторами, отбрасывающий его на точку зрения исторической школы, пытающейся теоретические исследования заменить простым описанием явлений. «Вы хотите знать, что такое современный капитализм, — спрашивает он, — и отвечает, что для этого нужно изучить конкретно, в каких странах производятся сырые материалы, необходимые для производства развитых капиталистических стран, в каких местах они сбывают свои продукты, каковы их естественные богатства и т. д.» Конечно, все это вещи очень полезные и нужные, но если вы будете знать только это, то ни взаимной связи этих явлений, ни тенденций их развития вы не поймете.

А это и есть точка зрения простого описания, точка зрения исторической школы.

Тов. Богданов ставит вопрос обратно: «Абстрактный метод, — говорит он, — необходим, но ограничиваться им нельзя. Надо, пользуясь им, подходить к изучению конкретной экономической действительности, и только это может быть названо работой по политической экономии». Конечно, правильно, что знание «Капитала» Маркса не дает еще знания хотя бы русской экономики даже довоенного периода. Но делать отсюда вывод, что только то произведение можно назвать работой по политической экономии, которое занимается конкретным изучением экономических фактов, это значит выключить и Смита, и Рикардо, и Маркса из числа творцов политической экономии или, в лучшем случае, признать их таковыми лишь постольку, поскольку в их работах в качестве иллюстраций к их теоретическим построениям дан тот или иной фактический материал, признать, что вся классическая политическая экономия являлась не политической экономией, а лишь разработкой метода политической экономии. Тов. Богданов и становится на этот путь, насилуя все исторически сложившееся понимание термина политической экономии, имеющее, как вы видели выше, полнейшее теоретическое оправдание в той основной особенности капиталистического общества, которая называется товарным фетишизмом.

И ему вторит тов. Степанов: «Помилуйте, говорит он, ведь, с вашей точки зрения такое гениальное произведение, как «Развитие капитализма в России» Ленина, является только работой по прикладной экономике». Можно выразить по поводу этой тирады только величайшее изумление: откуда у тов. Степанова, марксиста и коммуниста, прекрасно знающего, что задача всякого знания, всякой теории сугубо практическая, такое пренебрежение к прикладной науке, что работу над ней он считает недостойной гениального человека. На вопрос т. Степанова мы можем ответить с полным спокойствием: да, работа Ленина — работа по прикладной экономике, и она не могла бы быть проделана без работы Маркса по теоретической экономике. Но работа над столь «низким» предметом ни в малейшей степени Ленина унизить не может. Ленину и РКП, которые вели революционную работу в России, надо было, конечно, конкретно знать и конкретно изучать те конкретные условия, в которых им приходилось работать, и прикладная работа Ленина легла в основу всей деятельности партии, под руководством которой начался социалистический переворот в мировом масштабе. По-моему, этого совершенно достаточно даже и для гениального человека, и мы можем совершенно спокойно пройти мимо трагической тирады т. Степанова.