Редактирование: Эвентов Л. Проблема ценности в австрийской школе (раздел)

== Ценность и цена ==

Мы привели теорию австрийцев на рынок, где испытывается жизненность всяких теоретических построений экономического характера. Если учение предельной полезности не претендовало на роль теории, вскрывающей основы определенной исторически-обусловленной общественной формации, то для сферы рыночных отношений и рыночной борьбы оно обещало служить надежным руководством. В самом деле. Рынок представляет поле конкурентной борьбы. Конкуренция связана с мотивами действующих лиц. А это как раз и есть исключительная область психологической школы в экономической науке, ибо теория ценности, как полагает Визер, превращается в прикладную психологию. Как только что выяснилось, австрийская теория оказалась непригодной для количественных измерений меновых пропорций. Может быть, она незаменима для толкования обмена вообще или для уяснения рыночного механизма?

Австрийцы совершенно последовательно со своей точки зрения, отвергают обмен эквивалентов. Признание его, отказ от субъективной значимости, приводит к крушению субъективной теории, так как оно свидетельствует о наличности объективного элемента, присущего обмениваемым товарам; оно, следовательно, приводит к торжеству монистической трудовой теории.

По Бему, каждый из контрагентов взвешивает субъективную ценность товара и денег, и меновая сделка может состояться только в том случае, если участники обмена расценивают свою вещь, ниже ценности вещи контрагента. В результате, в выигрыше обе стороны. Если, бы обмен, заявляет Бем-Баверк, зависел от обмена эквивалентов, он никогда не состоялся бы, так как нет основания для нарушения равновесия. Такова обычная точка зрения всех экономистов психологической школы.

Посмотрим на меновые операции глазами теоретика предельной полезности и проверим правильность наложенных утверждений. Нас уверяли до сих пор, что контрагенты меновой сделки кладут в основу своих расчетов предельную полезность. В то же самое время, под влиянием капиталистической обстановки, указывалось, что в обмен поступают «излишки», в силу чего расчеты по предельной полезности теряют свой смысл. Что же в таком случае служит нормой ценности, которая позволяла бы судить о выгодах или невыгодах сделки?

Далее. Определение выгод или невыгод обмена предполагает, что заранее известна объективная ценность товара, на основе которой и возможно выявить на рынке свою субъективную оценку. Рассуждать о величине ценности можно, только имея налицо масштаб, который требует, чтобы сама ценность уже сложилась. Так, в действительности, хотя и непоследовательно, гласят и утверждения австрийцев. «Поскольку на рынке, говорит Визер, все единичные хозяйства измеряют свои потребности и силы в денежном эквиваленте, происходит образование цены. К данным ценам они должны приспособляться и отраженно по ним регулировать свои личные оценки»<ref>Wieser, — «Grenznutzen-Handwörterbuch der Staatswissenschaften».</ref>. Следовательно, то, что надлежит объяснить, должно быть заранее известно. Хороша теория! Вместе с тем теперь вполне уточняется роль «предельных пар», определяющих, по утверждению Бема, цену товара. Оценка продавцов основана на той цене, которую они рассчитывают получить за свой товар, а оценка покупателей, в свою очередь, ориентируется на рыночную цену.

Забудем об этих логических несуразностях, допустим, что психологический анализ контрагентов рынка правилен и попытаемся от невесомых субъективных расчетов обратиться к грешной действительности. Согласимся с австрийцами, что участники обмена выходят из него с выигрышем. Какие могут проистекать из этого обстоятельства последствия в хозяйственном смысле? Каков объективный эффект менового акта, если брать обмен в общественном, а не в индивидуальном масштабе? Результат тут может получиться двоякий. Или сознание выигрыша не соответствует действительному характеру состоявшейся сделки, — тогда хозяйственное равновесие самостоятельных участников обмена было бы нарушено, но вызванное в виде реакции перемещение производительных сил восстановило бы равновесие, и обмен утвердился бы как обмен эквивалентов. Или это сознание находится в согласии с действительным положением, но тогда выигрыш следует искать не там, где его ищут австрийцы. Маркс видит его в том, что потребительная ценность товара больше в руках потребителя, чем в руках производителя, потому что она именно здесь и реализуется, по отношению же меновых ценностей никакого выигрыша нет, так как «акты купли и продажи не создают ни стоимости, ни прибавочной стоимости»<ref>Капитал, III, 1, 264. В переводе на язык практики положение субъективной школы, о «неэквивалентности» означает для каждого контрагента: дешево купить и дорого продать, т. е. просто взаимный грабеж.</ref>.

Австрийцы совершенно не понимают сущности обмена и толкуют его, подобно меркантилистам, совершенно поверхностно. Они дают описание обмена, но не его объяснение. Поскольку меновая сделка состоялась, ясно, что в общем и целом она могла иметь место в силу ее обоюдной выгодности. Но подобное объяснение — тавтология. Обмен следует рассматривать исторически, как процесс превращения продукта в товар. Он сообщает продукту товарную форму, накладывает на него общественное клеймо, но не определяет его величины (как думает Госсен и следом за ним австрийцы, утверждая, что «торговля создает ценность и является производительной деятельностью»<ref>См. Gossen, — «Entwicklung der Gesetze des menschl. Verkehrs», 1854 г.</ref>, а лишь обнаруживает ее в той мере, в какой она была до обмена.

Интересуясь только количественной стороной обмена, австрийцы и ее изображают неправильно, рассматривая ее сквозь индивидуалистическую призму. С помощью своей теории они никогда не сумеют показать, каким образом субъективные оценки случайно сошедшихся для обмена сторон сами по себе могут обеспечить общественный процесс производства и воспроизводства, если они не обратятся к непосредственному производству, диктующему хозяйствующему субъекту его оценку, а это означало бы крах теории.

Теория объективной меновой ценности служит пробным камнем для всего учения о предельной полезности. Это — своего рода лакмусова бумажка, которая дает почувствовать основные дефекты всей системы и хорошо вскрывает ее действительную подоплеку. После самых «убедительных» доказательств в пользу того, что фокусом хозяйственной жизни является хозяйствующий субъект, после категорических заявлений, что не только ценность, но и мерило ценности строго субъективного характера, следовало ожидать, что «субъективные» теоретики докажут, как совершается переход от субъективных оценок к объективной цене. Но это как раз и есть наиболее уязвимое место субъективной теории. Правильно разрешить вопрос об образовании цены из субъективных оценок GrenznützIer’ы не в состоянии, так как их исходные пункты исключают возможность сравнения субъективных оценок различных хозяйствующих субъектов. Здесь и лежит корень всею Bombenfehler теорий, как неделикатно выражается Зомбарт по адресу Бема<ref>«Субъективные» теоретики совершают qui pro quo, полагая устранить затруднение перенесением проблемы ценности в индивидуальное сознание, решения которого, якобы, имеют силу общественного закона, благодаря тождеству человеческой природы. На самом же деле, общественные законы осуществляются за спиной агентов капиталистического строя и помимо их сознания.</ref>.

И Менгер, и Бем-Баверк при исследовании процесса образования цены — один осторожно, другой более беспечно — толкуют о субъективных оценках агентов рынка, выраженных в стольких-то гульденах (Менгер выражает оценку в натуральных единицах), и занимаются, таким образом, неблагодарным трудом, выводя цену из цены. Потом они спохватываются и уверяют, что это только «относительные числа», «цифры оценок». Но если тут только примерные числа, то вновь является назойливый вопрос относительно «основного закона образования цены» в товарном хозяйстве, который требует объективного мерила ценности. Иначе приходится предположить, что австрийцы представляют себе современный обмен по образцу натурального и случайного обмена первобытных народов, при котором туземцы, действительно руководствуясь своими субъективными оценками, выбирают, взамен принесенных ими вещей, понравившиеся предметы из выставляемых продавцом товаров, совершенно обходясь без денег. Отсутствие общественного масштаба ценности приводит таким образом к отождествлению рыночных отношений товарно-капиталистического строя с «экономикой» ветхого Адама, и свидетельствует наглядно, что «учение предельной полезности есть теория экономических явлений без экономики»<ref>Гильфердинг, — «Бем-Баверк, как критик Маркса», 48.</ref>.

Расположенный к субъективной школе шведский экономист Кассель рекомендует следующий выход из затруднения: «Политическая экономия требует измерения интенсивности потребностей различных индивидов, но непосредственное измерение невозможно, так как потребности разносторонни и характер их различен. Наука должна, несмотря на это многообразие, исходить из единого общего. Это она и делает, рассматривая различие потребностей постольку, поскольку оно находит выражение в денежных оценках индивидов. Этим путем она приобретает, правда, несколько искусственное, но для практической жизни вполне надежное общее мерило ценности — деньги, — которое естественно следует рассматривать, как неизменное»<ref>Cassel, — «Grundriss einer Preislehre, Zeitschr. für die ges. Staasw»., H. 3. 1899 г.</ref>. К сожалению, дружеский совет не годится и, в свою очередь, приводит к логическому кругу, так как деньги — хозяйственное благо, к которому, с точки зрения австрийцев, приложима субъективная оценка, а это означает, что различие потребностей измеряется деньгами, а оценка денег выводится из потребностей.

Проблема цен обнаруживает полное бессилие предельной полезности, оставляя в руках ее теоретиков единственное оружие — спрос и предложение, которые с теми или иными незначительными поправками и применяются ими к познаванию рыночных феноменов. Все учение австрийцев, как верно отмечает и Oldberg (Zur Preislehre-Festgaben f. A. Wagner), состоит из двух самостоятельных частей: одна представляет Wademecum для домашнего хозяйства, другая — есть теория цены. В самом деле, если обратиться к основным факторам, которыми определяется цена по Бему, и игнорировать здесь весьма неловкие логические ляпсусы нашего профессора, то мы получаем следующую сводку. Высота цены определяется 6 факторами: 1) число желаний, имеющих в виду данный товар; 2) оценка товара покупателями; 3) субъективная ценность денег для покупателей; 4) количество товаров, предназначенных для продажи; 5) оценка товара продавцами; 6) субъективная ценность денег для продавцов.

Не вдаваясь в утомительную критику «факторов» цены, ибо всем им свойственна порочная черта — предположение рыночной цены данной — заметим, что §§ 2, 3, 5, 6 основываются на субъективной ценности, от которой нет моста к цене. Только §§ 1 и 4 имеют силу и значение для проблемы цены, но это и есть спрос и предложение. Что касается спроса и предложения, то, очевидно, что «действительные внутренние законы капиталистического производства не могут быть объяснены из их (т. е. спроса и предложения — ''Л. Э.'') взаимодействия, так как законы эти оказываются осуществленными в чистом виде лишь тогда, когда спрос и предложение перестают действовать, т. е. покрывают друг друга». «Отношение между спросом и предложением объясняет, с одной стороны, лишь уклонение рыночных цен от рыночных ценностей и, с другой стороны, тенденцию, стремящуюся уничтожить эти отклонения, т. е. уничтожить влияние отношений между спросом и предложением»<ref>Капитал, III, ч. I, 169—70.</ref>. После этого разъяснения становится понятным, почему австрийцы, кладя в основу своей теории, наряду с полезностью, спрос и предложение, исходят из статики: при статическом состоянии хозяйства спрос и предложение играют решающую роль. Но, с другой стороны, они приходят к нелепому результату, ибо при стационарном состоянии спрос и предложение перестают служить регулятором, и их координирующая роль теряет всякий смысл.

Из анализа меновых отношений, даваемого субъективной школой, вытекает еще один очень важный для оценки психологической теории ценности вывод. Несмотря на решительное заявление Бема, разделяемое всей школой Grenznützler’oв, что «учение о ценности стоит в центре всей политико-экономической доктрины»<ref>«Основы», 13.</ref>, учение австрийцев на деле оказывается теорией цены без ценности, а «экономическая теория без ценности превращается в беспомощное блуждание среди мира эмпирических фактов»<ref>Каутский, — «Анти-Бернштейн», Моск. Отд. Госизд., 42.</ref>. Если цена есть результат субъективных оценок, если меновая сделка совершается при условии, что цена товара будет совпадать с субъективной оценкой контрагентов, то, очевидно, что теория ценности — пустой привесок. Наиболее беспристрастные из «субъективных» теоретиков принимают этот вывод. «Цена товара не отличается от ценности. Цена не может упасть ниже его ценности или подняться выше ее; цена всегда выражает отношение этого товара к другому, обыкновенно к деньгам, и все, что изменяет это отношение, изменяет и цену»<ref>Cohn, — «Die subject Natur des Wertes», цит. по ст. Берлина. — «Новости экон. литер.» Жизнь, 1900, XI.</ref>. Собственно, такое же признание делает и Бем-Баверк, очень довольный своей теорией ценности, и только логическому зуду венского экономиста следует приписать стремление к различению цены и ценности. «Цена продуктов, пишет он, вообще говоря, тем ниже, чем больше их количество, и, тем выше, чем это количество меньше. Чем больше существует товаров данного рода, тем полнее могут быть удовлетворены соответствующие потребности, тем менее важны предельные полезности, еще ждущие своего удовлетворения»<ref>Бем-Баверк, — «Капитал и прибыль», II т.</ref>. Это и есть, по-русски, струвизм, для которого «нет ни ценности, ни величины ценности вне выражения их в меновом отношении товаров, т. е. лишь на столбцах текущего прейскуранта»<ref>«Капитал», I т., I гл., 29.</ref>.

Очень интересно, что Бем сознает невозможность теории цены без ценности. «Теория цены без ценности не только сама по себе неудовлетворительна, но прямо-таки невозможна по современному состоянию познания»<ref>Цит. по статье Фина, — «Труд, теория ценности и ее критики».</ref>. Но, выдав себе настоящее testimonium pauperitatis, «субъективный» теоретик, однако, не делает надлежащих выводов из своего верного приговора.