Редактирование: Поздняков В. О первоначальном накоплении (раздел)

=== 6. Историко-этнографический экскурс ===

Исторически и этнографически доказано, что обмену между племенами предшествовали другие формы перехода благ из рук в руки: захват и дележ, дарение, призы в состязаниях, дань… Не может быть сомнения, что эти формы перехода вещей были связаны с оценкой их. Забирали, дарили и требовали с покоренных народов вещи, имевшие ценность в глазах присваивавших их. Что первоначально лежало в основе оценки? — ''Потребительная'' ценность, отвечают обычно. При военных набегах и грабеже, где нет речи о возмещении, это естественно, хотя делили награбленное далеко не всегда по потребностям участников; ограбленные же, конечно, знали, как трудно им будет опять завести взятое у них<ref>''H. Sieveking'' в своей работе: «Entwicklung, Wesen etc. des Handels», изд. Grundriss d. Socialökonomik, 1925 г., V Abt; 12 S., указывает на пример «организованного грабежа»: так, лесные жители Африки нападают па поля соседей, забирают плоды в возмещение оставляют свою охотничью добычу.</ref>. При ''дарении,'' которое было ''взаимное'', принималась уже, несомненно, во внимание не только полезность вещи, но и трудность ее доставания. Эта ''двойная'' оценка была непосредственно в ''данной'' вещи, была нераздельно в ней, но все же была. Во времена Гомера мы видим точное перечисление вещей подаренных, в полном сознании их ценности. Оценивали каждую вещь отдельно в ее потребительной ценности и, конечно, количественно: столько-то мантий, покровов, невольниц, золота. Считали хорошо, так как не хотели проиграть, когда наступала очередь отдаривать.

Таковы данные, сохранившиеся и о Вавилонии, и Египте, относящиеся к XV ст. до Р. X. Дарение, как хозяйственный институт, предшествовавший обмену, явление широко распространенное среди первобытных народов.

При совместном же производстве, при общей добыче — на охоте или рыбной ловле — делили продукт между участниками в работе, причем принцип: каждый по способностям и каждому по потребностям отнюдь не является правилом в первобытном обществе. Наблюдаются известные формы распределения между членами племени, членами семьи: жены отдают часть продуктов своего труда мужьям, младшие — старшим, все вождям и т. д.<ref>См. ''Felix Sоmlo'' — «Güterzirkulation in der Urgesellschaft». 1909г. Недостаток Сомло в том, что он смешивает распределение продуктов внутри племени и между племенами Güterzirkulation с обменом, что ''не одно и то же''. Дарение отлично от обмена, хотя бы последний, возникнув, и по Бюхеру «еще долгое время нес черты дарения». (''К. Вüсhеr'' — «Volkswirtschaftliche Entwicklung stufen». Изд. «Grundriss d. Socialökonomik,I Abt. 1924,9 S.). Заметим заодно, что искусственность Бюхеровской картины происхождения и развития хозяйственных форм достаточно выяснена в литературе, и в частности спекулятивным измышлением является его первобытное хозяйство индивидуального добывания пищи. Но, с другой стороны, ошибочна и картина идиллического первобытного коммунизма, обычно встречаемая в социалистической литературе. Кунов также указывает, что у первобытных тасманцев и австралийцев земля общая, «но все то, что отдельный человек приобретает своей силой, трудом, — его собственность. Когда многие мужчины вместе охотятся, то им всем и принадлежит добыча. Но даже и в этом случае не все участники имеют одинаковые притязания на нее. Кто больше содействовал результату, тот имеет право и на большую долю». В тех случаях, когда наблюдается потребительский коммунизм, он вызван здесь необходимостью; коммунизм — по нужде. Еще более была развита собственность на орудия и продукты труда у стоявших на более высокой ступени развития знавших уже торговлю я деньги индийских племен американского северо-западного побережья. (См. ''Н. Сunоw''— «Allgemeine Wirtschafts-geschichte». 1926 г. I В., 77–78, 142 Ss.).</ref>. Имеет место и право наследована, распределение имущества умершего, его оружия, орудий производства, между ближайшими родственниками. ''Личная собственность'' на орудия производства — накопленный труд — обычное явление. Все эти явления меньше всего, конечно, говорят за то, что затрата труда не принималась во внимание в те времена при оценке продукта: Ссылаясь на Маурера, Маркс в одном месте замечает, что древние германцы величину моргена земли исчисляли по рабочему дню, труду мужчины. Однако вероятнее считать, что и до обмена люди оценивали свой труд больше в продуктах своего труда, чем в рабочем времени. И положение Маркса, что «определение людьми потребительных ценностей, как ценностей, есть такой же их общественный продукт, как язык», следует отнести и к доменовому периоду.

При оценке даров труд мог играть второстепенную роль, принимая во внимание, что дарились излишки и обычно зажиточными людьми, вождями, которым это доставалось более или менее легко путем хищения, дани или эксплуатации чужого труда. Однако в тех случаях, когда мы имеем перед собой наложение дани на покоренных, податей — на своих соплеменников, повинностей — на порабощенных, это обложение измерялось. Ведь и в рабство стали брать тогда, когда увидели, что покоренные своим трудом дают больше, нежели потребляют, т. е. на известной ступени развития производительности труда. И платившие натуральные повинности государству, в древности ли (в Египте, Вавилонии, Индии или Китае) или в позднейшее время в европейских странах знали хорошо, сколько это им стоит труда.

Указанных выше форм распределения, предшествовавших обмену между племенами, Маркс не касается, но он указывает мимоходом в «Theorien», что собственность, базирующаяся на труде «изолированном или социальном», возникла в обществе со времен выхода человека из животного состояния. Интересно также его замечание в III томе «Капитала» по поводу того, что в господствующем капиталистическом хозяйстве и некапиталистический производитель проникается капиталистическим способом расчета. При этом он ссылается на Бальзака, который в своих «Paysans» нарисовал, как крестьянин выполнял различные работы даром для ростовщика, «не считая, что он ему дарил что-либо, потому что его собственная работа не стоила ему никаких наличных расходов». Но этот крестьянин считал, как капиталист, древний же крестьянин и средневековый не считал своего труда даровым<ref>«Попробуйте сверх определенной меры урывать у крестьян продукт их сельскохозяйственного труда и, несмотря на вашу жандармерию и вашу армию, вам не удастся их приковать к их полям», — писал Маркс В. 3асулич (см. «Архив К. Маркса», т. I, стр. 274).</ref>.

Какой вывод мы можем сделать из этого экскурса? Категории товарного мира нельзя, конечно, переносить на эпохи натурального хозяйства. Не было ''цен,'' не было ''меновой'' ценности, не было ''товарной'' ценности. Но и тогда была оценка продуктов труда не только с потребительной стороны, но и со стороны затраты на них труда, ''и в этом'' смысле была и тогда ценность общая по содержанию с нынешней. Трудовая ценность ведет свое летоисчисление, можно сказать, со времен грехопадения: «в поте лица своего будешь добывать хлеб свой»…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

История и этнография показывают нам, что рядом с хищением, дарением и данью уже очень рано появляется и обмен. Данные определенно говорят, что обмен первоначально возникает между ордами, кланами, племенами, и это в силу естественных условий: различий географических, геологических, климатических, и пр. Вначале происходит обмен продуктами природы, позже — и продуктами труда. Характерно при этом, что в начале редко обмениваются продуктами питания — это предметы собственного хозяйства, происходит большею частью обмен орудиями производства, оружием, предметами украшения, сырьем.

В какой бы форме ни совершался обмен у первобытных народов, был ли он «немой», — что вовсе не является первоначальной формой, — коллективный (как у австралийцев или американских индийцев) или совершался отдельными лицами (например, у Веддов), велся ли он только вождями, по полномочию кланов, или потому что в их руках скоплялись излишки от дарений, обложения или грабежа, — во всех этих случаях обмен продуктов носил вначале потребительский характер. И так как обменивались тогда обычно излишки, то и затрата труда могла вначале играть при этом второстепенную роль. На это указывает и Маркс в «Критике», и в «Капитале», об этом говорит и К. Бюхер, хотя это отнюдь не во всех случаях может быть доказано.

По мере того, как мы переходим к менее примитивным народам, мы встречаемся и с более регулярным обменом. Меновая торговля превращает продукты в товары. Продукты, находящиеся в избытке, приобретают аристотелевскую «полезность для обмена». Но эта меновая полезность или ценность на первых порах не отделена от потребительной ценности продукта. Предмет обмена не имеет еще формы, ценности, независимой от потребительной ценности; это не значит, однако, что трудовой ценности нет, что существует только потребительная ценность или, что последняя источник первой. В более развитом товарном обмене и, далее, в товарном ''обращении'' продуктов натуральных хозяйств, производящих для себя, как это мы имеем в торговле капиталистических стран с примитивными Азии или Африки, где имеет уже место обмен по ценности, отделенной от потребительной, где происходит обмен эквивалентов и как ''меновых'' ценностей, сбыт продуктов по действительным их ценностям, по ''количеству'' затраченного на них труда, все же не имеет еще решающего значения для производителей-продавцов. Они производят не для продажи: они обменивают избытки для своих потребительских целей. Короче говоря, здесь и ''производители'' подходят к обмену продуктов с потребительской точки зрения, а не коммерческой. Только там, где выступает купец, как посредник, имеющий своей целью ''меновую'' ценность, там продажа им приобретенных продуктов, по ценностям, по количественным эквивалентам, приобретает значение. Еще более это имеет место там, где на сцену появляется ''товарное производство,'' ради меновой ценности…

Адам Смит, конечно, неправ, говоря, что у человека врожденная склонность к обмену: первобытный человек не обменивает. Однако и Бюхер отнюдь неправ, говоря, что дикарь питает отвращение к обмену: он, мол, не входит в обмен потому, что «нет общепринятого мерила и вследствие этого приходится опасаться обмана»<ref>Утверждение К. Бюхера (см. его «Возникновение народного хозяйства»), что дикарь вообще боится обмена, ошибочно: дикарь боится обмена ''с европейцами'', на что у него было достаточно оснований.</ref>. При дарении тоже был возможен обман, и все же оно было сильно распространено; при том, по-Бюхеру же, «мораль» у дикаря вовсе не высока. Но вот черта примитивного обмена, на которую указывает Бюхер: «продукт труда представляет как бы частицу того человека, который его произвел и кто отдает его другому, отчуждает частицу своего “я” и дает злым духам власть над собой. И в древнем мире, и в течение всего средневековья обмен носит публичный характер, совершается при свидетелях с употреблением символических форм» (55 стр.). То же самое мы находим буквально и у Зиммеля. Если это толкование психологии дикаря-производителя при обмене верно, то это явление говорит за то, что затрате труда он придавал больше значения, чем это обычно ему приписывается, в том числе и Бюхером. С другой стороны, тот факт, что развивавшаяся из случайного обмена между племенами и пр. торговля носила долгое время публичный характер, является достаточным доводом против субъективистов, т. к. показывает, что и тогда, когда потребительская оценка доминировала в обмене, играла роль не индивидуальная, субъективная, а общественная, т. е. объективная оценка.

Не следует, однако, хватать через край и приписывать публичность обмена, контроль над ним в средние века, «коммунистическим началам», которые еще были живы в обществе благодаря германской марке, что делало не только крестьянина, но и средновекового купца по существу «товарищем», а не «индивидуалистом». Так рисует дело Энгельс в своем «Ergänzung zum III В. Das Kapital»<ref>«Die Neue Zeit», 1895/96. I В. 39 S.</ref> при объяснении возникновения коммерческой нормы прибыли. Контролирование торговли в это время следует в большей степени приписать личной зависимости, которая характеризует тогда все общественные отношения, и необходимости оградить обменивающих не только от обмана, но и просто от грабежа. Купец в древности и в средние века — пират, грабитель в прямом смысле слова. И не столько «коммунистический дух», сколько необходимость связать социально естественно развившееся общественное разделение труда между различными местностями, — странами, городом и деревней — и необходимость обеспечения обмену мирного течения, — вспомним роль чужеземца в истории развития торговли и враждебность к нему, — вызвали потребность как в социальной организации, контроле над обменом, так и в возникновении купеческих товариществ<ref>Характерно, что в древней Мексике мы встречаемся с явлениями, аналогичными европейскому средневековью. Мексиканцы ко времени их открытия стояли уже на довольно высокой ступени развития. Здесь имело уже место производство для обмена. Внешняя торговля велась общинами (calpulli) через специальных лиц (puchteca). Но она была не безопасна: нападали на караваны носильщиков в пути, купцов встречали враждебно па местах сбыта; они поэтому со своими носильщиками путешествовали не одни, а в компании с другими купцами из своего племени, образуя товарищества, «гильдии»… (''Н. Cunow,'' I.с., 277—279 Ss).</ref>.