Редактирование: Марецкий Д. Теория ценности австрийской школы (раздел)

== Общая оценка теории и ее социологическая характеристика ==

Суммировать и обобщать рассмотренные логические фокус-покусы австрийской школы представляется совершенно излишним занятием. Ее универсалистические претензии, как мы уже видели, прямо пропорциональны ее реальному теоретическому убожеству. Объяснять гипотетическую экономику ветхого Адама, а затем проникать в тайны капиталистического строя, расшифровывать «потребительские эмоции» «заблудившихся путников» или папуасов, а затем переходить к разгадке валютного демпинга или к анализу перипетий мирового кризиса и, наконец, без всякого зазрения совести браться за решение проблемы социалистического учета<ref>Ср. упомянутых выше Визера и Бруцкуса, а также заключительное замечание своего рода специалиста по теории ценности г. Шапошникова в рецензии на «Политическую Экономию Рантье» тов. Бухарина, напечатанную в «Научных Известиях» № 1, Москва, 1922 г. Издание Акцентра Наркомпроса.</ref> — подо все это подгоняя свой вымученный квази-всемогущий субъективно-психологический шаблон — затейка достаточно говорящая сама за себя, чтобы на ней еще стоило останавливаться. К меткому каламбуру Энгельса относительно теории «беспредельной бесполезности» нечего прибавить и от него нечего убавить. А если это так, то факт «приятия» теории «беспредельной бесполезности» буржуазной экономической мыслью, есть факт, знаменующий ее теоретическое банкротство. Нас не интересует, однако, этот факт, как таковой. Мы хотим вскрыть его подоснову, объяснить его, как факт, сам по себе, строго закономерный. В объяснении громадного успеха австрийской теории некоторые считают решающим обстоятельством выполняемую ей функцию теоретического противовеса марксизму. При этом рассуждают так. При всех своих недостатках эта теория, как-никак все же производит впечатление чего-то относительно стройного, законченного, гладко причесанного во всех направлениях, и вдобавок ее основные посылки явно антагонистичны марксистским. Чего же проще в таком случае, почему бы утопающей буржуазной мысли не ухватиться напоследок за психологическую соломинку. Против марксизма все средства хороши: таков секрет «психологического» поветрия буржуазной науки. Отнюдь не отрицая того, что австрийская школа служит единственным противоядием марксизму, мы считаем, однако, такое решение вопроса недостаточным, потому что оно оставляет вопрос открытым относительно, если можно так выразиться, химического состава этого противоядия, относительно его специфических черт. Почему именно теория Grenznützlehr’oв, а никакая другая стала противоядием? Вся проблема как раз в этом и заключается. Эстетический аргумент от стройности бьет, конечно, мимо цели. Во-первых, потому что буржуазную мысль регулируют не эстетические, а классовые интересы. А во-вторых, на основании предыдущего логического разбора теории предельной полезности, ее «эстетическую стройность» мы вправе признать в значительной степени фиктивной. Опорным пунктом при выяснении вопроса мы считаем положение. Маркса о том, что формы социального сознания должны соответствовать формам социального бытия. Основные методологические контуры экономической идеологии новейшего буржуа должны быть обоснованы типическими условиями его социального быта. Точку зрения, разделяемую некоторыми марксистами, согласно которой идеологические формы имеют имманентную логику развития, формально не совпадающую с логикой развития социального бытия, так что, мол, дозволительно констатировать общую зависимость социального «духа» от социальной «материи», но зато никак нельзя отваживаться на отыскание адекватности их основных форм — этот взгляд для нас абсолютно неприемлем. Мы считаем его куцым, недоделанным историческим материализмом. В установлении социальной обусловленности самих доминирующих черт общественной мысли, в. раскрытии известного рода «принципиальной координации» между идеологическими и экономическими формами мы усматриваем одну из существеннейших задач историка и социолога материалиста. Тов. Бухарин идет, стало-быть, по методологически верному пути, когда, пытаясь выявить материальный эквивалент австрийской теории в некоей социальной подпочве, окрещивает ее «политической экономией рантье». Мы не будем здесь воспроизводить ход его рассуждений: как в новейшее время процесс капиталистического накопления отлагает паразитические социальные отбросы, класс, вернее фракцию рантьерской буржуазии, как в среде этой последней зарождаются и пышно расцветают черты деградирующей психологии (обостренный индивидуализм, страх перед грядущими социальными бурями и психология чистокровного победителя) — и как, в конце концов, социально-психологические особенности рантьеров выкристаллизовываются в законченные методологические формы принципиального субъективизма, принципиальной статичности мышления и принципиально потребительского угла зрения. Все это так, подо всем этим мы обеими руками подписываемся. Но в одном месте получается любопытная контраверза этой, не без художественного блеска выполненной тов. Бухариным социологической конструкции с некоторыми бьющими в глаза фактами эмпирической действительности. Дело в том, что та фракция буржуазии, из условий экономического и психологического бытия которой тов. Бухарин извлекает душу теории предельной полезности — ее специфический метод — это лишь фракция рантье pur sang. В ее рамках тов. Бухарин помещает лишь завзятых прожигателей жизни, тех буржуа, экономическая функция которых сводится исключительно к пожиранию прибавочной ценности, рантье, изолировавших себя не только от процесса производства, но и от процесса обращения, даже от фондовой биржи, только рантье-облигационеров, чурающихся малейших тревог биржевого ажиотажа. Но, во-первых, такого рода рантье чистой воды сравнительно немногочисленны, а, во-вторых, едва ли тов. Бухарин их признает решающей, господствующей социально-экономической силой современности. Активных руководящих организаторов производства и крупнейших биржевых дельцов капиталистической Европы едва ли следует считать экономически слабейшей фракцией, по крайней мере, для конца XIX и начала XX столетия. С другой стороны, головокружительный триумф теории предельной полезности, ее фактическое торжество в буржуазной науке не может подвергаться ни малейшему сомнению. Теперь уже, пожалуй, трудно будет отыскать какой-нибудь хандбух или лербух по политической экономии, в котором не красовалась бы на особой любезно предоставленной автором странице угловатая таблица потребностей Менгера<ref>Напротив того, бедные классики и еще более несчастный К. Маркс прогрессивно оттесняются на задний план, и все чаще и чаще их можно встретить тоскливо ютящимися в подстрочных примечаниях.</ref>. Мало того. Бесцветный флаг теории предельной полезности реет не только над стенами западно-европейских храмов науки, не только там за этой теорией идут пестрые нестройные колонны ученых и неученых адептов. И в России, падкой до всяческих новинок, ползучие идейки психологической школы с начала XX века прокладывали себе дорогу в мозги русских профессоров с невероятной быстротой, достойной поистине лучшего применения. Когда-то процветавший у нас легальный марксизм был очень скоро «изжит», и о нем потом вспоминали лишь как о простительном грехе молодости. И для наших доцентов Бем-Баверк скоро стал настоящим далай-ламой политической экономии. Только кучка принципиальных эклектиков, в роде Туган-Барановского, умничала на свой лад и, занимаясь, по выражению т. Бухарина, «прививкой оспы телеграфным столбам», упрямо сватала Бем-Баверка с Рикардо. Вообще же несомненна колоссальная победа субъективно-психологического знамени. повсюду: теория предельной полезности — теперь господствующее течение политической экономии. А раз это так, то непонятно, каким образом на сравнительно узком базисе «ожиревшей» фракции буржуазии расцвела надстройка, заполнившая собой почти всю Европу. Получается необъяснимая неадекватность: базис чрезмерно узок, надстройка чрезмерна раздута. В этом и состоит контраверза, о которой мы говорили. Нам кажется, однако, что тут дело поправимое. Противоречие можно устранить, если несколько расширить базис, привлекая на помощь еще одну социальную группу — группу так называемой «внепроизводственной интеллигенции». Интеллигенцию с интересующей нас точки зрения можно разбить на две подгруппы. Интеллигентов-производственников: техническую интеллигенцию, инженеров, администраторов, бухгалтеров (последние строго говоря, являются «интеллигентами обращения», но так как процесс обращения может быть включен в систему производства в широком смысле слова, то и наши бухгалтера в таком же смысле будут интеллигентами-производственниками). С другой стороны, мы имеем категорию интеллигентов-внепроизводственников: всякого рода чиновников, юристов, художников, литераторов, педагогов, профессоров и пр. Если мы теперь попытаемся бросить взгляд на основные черты экономической и психологической физиономии этой группы интеллигенции, то сразу откроем их поразительное сходство с рантьерскими. Сопоставим вначале экономику рантье и экономику интеллигента. Прежде всего, с точки зрения процесса, капиталистического накопления интеллигенты, как и рантье, являются социальными пенсионерами, черпающими ресурсы своего материального существования из резервуара общественной прибавочной ценности. Как и рантье, интеллигент сам не производит прибавочной ценности. Правда, в отличие от рантье-паразита, он свое потребление соответствующей частицы прибавочной ценности возмещает определенным общественно-нужным идеологическим эквивалентом. Но все же в схемах воспроизводства капиталистической экономики интеллигенция фигурирует в рубрике не производителей, а потребителей, съедающих часть прибавочной ценности общества. Чисто экономическая функция — мы отвлекаемся сейчас от остальных — интеллигентов внепроизводственников сводится, следовательно, к потреблению прибавочного продукта. Далее. Сфера «личной экономики» интеллигента, как и рантье, локализуется в пределах между полюсом потребления и полюсом обмена: полученную им долю прибавочной ценности в денежной форме интеллигент расходует на рынке, в своих покупках сообразуясь лишь со своими личными (или семейными) потребностями и больше ни с чем. «Примат потребления над производством» в индивидуальном «хозяйстве» интеллигента — точно также, значит, представляет собой очевидный факт. «Хозяйствование» интеллигента буквально копирует «хозяйствование» рантье. Еще разительнее, пожалуй, тождественность социально-психологической аперцепции рантьеров, с одной стороны, и интеллигентов — с другой. Обостренный индивидуализм, который тов. Бухарин находит у рантье, у интеллигентов, еще более «обостряется» и приобретает, можно сказать, нервозный характер. Индивидуализм, субъективизм и бешеный культ своего «я», давным-давно стал притчей во языцах по отношению к интеллигентику любого провинциального захолустья, чтобы об этом еще стоило говорить. Вторая черта, которой тов. Бухарин характеризует психику рантье — «боязнь социальных катастроф», не в меньшей мере свойственна и буржуазному интеллигенту новейшей формации. Великая сила исторической традиции выковала в сознании интеллигента роковую привычку смотреть на рабочий класс свысока, как на нечто ему подчиненное, от него зависимое, им организуемое, им просвещаемое. Рядом с этим гигантский рост капитализма последних десятилетий, углубление социальной дифференциации и огромные успехи социалистической пропаганды — для ребенка сделали ясным, что революция, достойная своего названия, по крайней мере, в крупнейших странах капитализма, может произойти только, как революция рабочего класса. Перспектива приближающейся социальной революции воспринимается поэтому интеллигентским сознанием, как зловещая картина ада, в котором все переворачивается вверх дном, вещи становятся на голову, а интеллигенция теряет свое былое привилегированное полуначальствующее положение и превращается в подсобный технический аппарат кровавой диктатуры некультурной массы. Естественна отсюда та жгучая антипатия, которой удостаивается революционный пролетарский социализм со стороны интеллигента. Понятен и его дикий страх перед смертью капиталистического строя. Не желая тратить время на дальнейшее доказательство этих, ставших теперь уже тривиальными, положений, ограничимся напоминанием читателю того факта, что даже российская интеллигенция, когда-то всюду пользовавшаяся репутацией самой «красной» интеллигенции в мире, и то ухитрилась навеки похоронить эту репутацию в чаду саботажа Советской власти. В итоге и в непримиримом отношении к революции мы тоже открываем психологическое родство интеллигента с рантье. Наконец, и третья особенность рантьерской психологии — ее потребительский аспект — разделяется полностью интеллигентом внепроизводственником. Свое «личное хозяйство» действительный статский советник или профессор политической экономии организует исключительно на потребительский манер. Опираясь на доходную часть своего домашнего бюджета, как на величину данную, расходную статью его он конструирует, сообразуясь с градацией своих личных или семейных потребностей. Повысить ли гастрономический стандарт своего обеденного стола, умножить ли туалетные аксессуары своей «подруге жизни», выписать новый заграничный журнал или нанять бонну для «обожаемых деток», все это для него — questio facti потребительского порядка, определяемые и решаемые давлением потребностей различной степени соблазнительности. Правда, при этом глубокомысленной операции потребительского взвешивания различных «благ» мира сего, в сознании нашего расценщика незримо присутствуют коварные рыночные цены, которые он volens nolens вынужден «антиципировать», но это уж не его дело, на то существуют столпы теоретической эквилибристики психологической школы, чтобы с большей или меньшей ловкостью рук уметь разлагать цены на их составные субъективные элементы. Вообще же потребительский фон хозяйственных суждений так же характерен для интеллигентов-внепроизводственников, как и для рантье. Примат потребительного момента над производственным в их текущей будничной жизни и в их сознании не должен представлять собой ничего загадочного. Средства производства для них суть, «блага» столь же «отдаленного» порядка, как и для рантье: с ними они знакомятся только в литературе<ref>Совершенно очевидно, что того же отнюдь нельзя сказать про интеллигентов, подвизающихся в производственных сферах общественной жизни: инженеров, техников, организаторов труда и т. и. В повседневной практической работе этих последних средства производства являются «благами» максимально «приближенными» — но вовсе не максимально «удаленными», как у их коллег культурно-идеологических профессий — и только сверхъестественная куриная слепота могла бы от них скрыта огромную детерминирующую роль технически производственного момента. В мозги инженера по линии наименьшего сопротивления прошла бы, если не тысячу раз оплеванная критикой теория издержек производства, то входящая ныне в моду теория англо-американцев. Кстати: об англо-американской школе. Относительно нее мы вполне принимаем замечание тов. Бухарина, что в ней идеология рантье переходит в идеологию организаторов треста. Мы нарочно, чтобы не усложнять анализ, ее не касались. Цель нашей скромной социологической попытки сводится к выяснению причин блестящих успехов теории предельной полезности в большинстве капиталистических стран континентальной Европы.</ref>. Теперь мы получаем следующий результат. Рантье находит себе неожиданного теоретического союзника в интеллигентской среде, который со свойственной ему экспансивностью трубит во все трубы психологические мелодии теории предельной полезности. В объятия рантье его кидает его собственное материальное бытие, его собственная социально-групповая психология, его субъективизм, его излюбленная манера смотреть на все сквозь призму интеллигентской вечности, его невесомые гуманитарные функции, его оторванность от производства. Индивидуалист до мозга костей, он впитывает в себя индивидуалистическую теорию с такою же легкостью, с какой губка впитывает воду. Интересно отметить, что Г. Экштейн в критической статье, направленной против австрийца Шумпетера<ref>См. ''Экштейн'': «О методе политической экономии» в «Основных проблемах Политической экономии». М. 1922, стр. 89 и 90. (Есть у нас на сайте — ''Оцифр''.)</ref> после того, как он, фиксируя основную социальную подоплеку теории предельной полезности, заявляет, что она «копия спокойного хозяйства рантье», — в дальнейшем нападает на другой добавочный социальный след этой теории, когда говорит: «В теории предельной полезности отражается не дух жаждущего прибыли капиталиста, а профессора на государственной службе». К сожалению, только, эта мимоходом брошенная мысль не получает у него должного развития. Рассмотрение же вопроса, которое мы произвели в заключительной части нашей работы, позволяет сделать тот общий вывод, что ''теория предельной полезности, представляя собой в основном экономическую идеологию рантье, является одновременно и теорией внепроизводственной интеллигенции''. Эта расширенная формула социального базиса австрийцев помогает уяснить кое-что в области истории экономической мысли. Едва ли кто-нибудь станет оспаривать то положение, что Австрия является классической страной теории предельной полезности, и что Вена является Меккой и Мединой ее; недаром даже тов. Бухарин ездил туда слушать лекции верховного жреца ее Евгения Бем-Баверка<ref>См. предисловие к «Политической Экономии Рантье».</ref>. Но едва ли тов. Бухарин назовет Австрию классической страной рантье. А между тем, наличие большого интеллигентски-академического пятна на социальной подкладке психологической теории делает легко объяснимыми ее австрийские успехи. Также естественны и её российские успехи. В объяснении их нет надобности ссылаться на скверную привычку россиян обезьянничать всему «заграничному»; такое объяснение не содержало бы в себе ни песчинки марксизма. По нашему мнению, соединенный фронт русских держателей государственной ренты и русской внепроизводственной интеллигенции облюбовал себе австрийскую теорию попросту потому, что в ней он увидел свое собственное лицо, печать своих собственных классовых, фракционных и групповых интересов. Однако — спешим предупредить читателя — мы ничуть не склонны переоценивать указываемую нами интеллигентскую струю в теории предельной полезности. Интеллигенция, как социальная категория, появилась на свет божий, во всяком случае, не позже рождения самого капитализма, тогда как эпидемия экономического субъективизма относится к капитализму, вошедшему уже, по меньшей мере, в бальзаковский возраст. До этого времени интеллигенция, значит, почему-то довольствовалась другими теориями. Наоборот, как раз характерным явлением новейшего капитализма приходится считать его паразитическое «ожирение», размножение банды тунеядствующих рантье. И вот только когда на арене истории появился класс рантьеров, двери официальной науки распахнулись настежь навстречу доктринам Менгера, Бем-Баверка, Визера и tutti quanti. Отсюда прямой вывод, что в австрийском дуэте основной тон задал и задает рантье, а интеллигент играет лишь вторую скрипку. В этом, впрочем, нет ничего удивительного. Буржуазная интеллигенция, как промежуточная общественная группа, от века подчиненная господству капитала, пыл своих научных дерзаний всегда ограничивала и приноравливала к интересам своего всевластного хозяина. Ее роковой исторический удел — питаться крошками с барского стола. В предыдущих рассуждениях мы и не думали колебать незыблемость этого общего места. Мы только хотели показать, почему профессорам политической экономии крошки с рантьерского стола показались особенно вкусными, почему до сих пор они продолжают пережевывать их с неослабевающим аппетитом и как, таким образом, обеспечиваются для теории предельной полезности «сферы влияния», широта которых обратно пропорциональна ее реальному научному весу.