Редактирование: Каутский К. Карл Маркс и его историческое значение (раздел)

== VI. Синтез немецкой, французской и английской мысли ==

Три нации были в XIX столетии носителями современной культуры. И только тот, кто проникся духом этих трех наций, кто изучил все созданное ими, кто был вооружен всеми знаниями своего времени, мог совершить самое великое, что только возможно было совершить при средствах этого века.

Синтез мысли этих трех наций в высшем единстве, в котором устранялось все, что было одностороннего в мышлении каждой из них, является исходным пунктом исторической деятельности Маркса и Энгельса.

Как уже сказано, в Англии в первой половине XIX столетия капитализм достиг большей степени развития, чем в какой-либо другой стране; это объясняется прежде всего ее экономическим положением, благодаря которому в XVIII столетии она извлекла значительные выгоды из колониальной политики завоеваний и грабежа, тогда как примыкающие к Атлантическому океану страны европейского континента были приведены этой политикой к полному истощению. Благодаря островному положению, Англия не нуждалась в постоянной армии, она могла посвятить все свои силы развитию флота и, не истощая себя, достигнуть морского господства.

Обилие угля и железа дало ей возможность применить богатства, добытые колониальной политикой, для развития крупной капиталистической промышленности. В свою очередь эта промышленность, благодаря преобладанию Англии на море, завоевала всемирный рынок для продуктов массового потребления, которые, до развития железных дорог, можно было перевозить только морским путем.

Поэтому в Англии раньше, чем где-либо, можно было изучать не только капитализм и его тенденции, но и классовую борьбу пролетариата, которая вызывалась с ростом капитализма. Нигде также познание законов капиталистического способа производства, т. е. политическая экономия, не достигло такого развития, как в Англии. И то же самое приходится сказать об экономической истории и этнологии, развивавшихся благодаря мировой торговле. В Англии легче, чем где-либо, можно было открыть, что скрывалось в недрах будущего, и здесь же развитие новых общественных наук облегчало познание законов, управляющих общественным развитием на протяжении всей истории, а следовательно, и обоснование единства естественных и общественных наук. Однако, Англия давала в этом отношении лишь наилучший материал, но далеко не самый совершенный метод исследования.

Именно потому, что в Англии развитие капитализма началось раньше, чем где-либо, английская буржуазия достигла господства в обществе еще тогда, когда роль феодализма в политической, экономической и духовной жизни еще не была сыграна, а буржуазия не достигла еще полной самостоятельности. Та самая колониальная политика, которая так сильно способствовала развитию капитализма, придавала и феодалам новые силы.

Кроме того, по указанным уже причинам, постоянная армия не достигла в Англии значительного развития. Это помешало возникновению сильной, централизованной правительственной власти. Бюрократия не сложилась в сильную организацию, а рядом ''с'' ней значительной властью располагало самоуправление господствующих классов. Но поэтому и классовая борьба не носила строго централизованного характера, часто принимая форму разрозненных столкновений.

Все это приводило к тому, что вся жизнь и мышление были проникнуты духом ''компромисса'' между старым и новым. Мыслители и передовые борцы подымавшихся классов не отвергали принципиально христианства, аристократии, монархии, их партии не выставляли широких программ. Они не стремились доводить свои идеи до логического конца и, вместо всеобъемлющих программ, предпочитали добиваться осуществления практических мероприятий, которые казались им полезными в данный момент. Ограниченность и консерватизм, переоценка мелкой повседневной работы в области политики и отрицательное отношение к далеким перспективам одинаково отличали все классы.

Положение во Франции было совсем другое. Уровень экономического развития этой страны был гораздо ниже, ее капиталистическая промышленность производила по преимуществу предметы роскоши, в стране преобладала мелкая буржуазия. Но тон жизни всей страны задавала мелкая буржуазия такого крупного города, как Париж. А таких больших городов, с населением в полмиллиона и более, до постройки железных дорог, было немного, и роль их была гораздо более значительна, чем в наше время. Армия до развития железных дорог, которые впервые сделали возможным быстрый транспорт масс, могла иметь лишь незначительные размеры. Войска были рассеяны по всей стране, их нельзя было быстро стянуть в одно месте, и вооружение их было настолько несовершенно, что в борьбе с ними народные массы были далеко не так беззащитны, как в наше время. И действительно, парижане всегда отличались особенной строптивостью и уже задолго до Великой Революции не раз принуждали правительство к уступкам.

До введения всеобщего обязательного обучения, до улучшения почтовых сношений, благодаря железным дорогам и телеграфу, до распространения ежедневных газет по всей стране, и интеллектуальное превосходство населения больших городов по сравнению с остальной страной, а следовательно и его духовное влияние, было очень велико. Для широких, необразованных масс личные сношения и беседы представляли иногда единственный источник образования, главным образом политического. Таким же путем составлялись взгляды на искусство, приобретались научные познания. Во сколько раз больше была эта возможность в крупном городе по сравнению с мелкими городами и деревней! Все, жившие умственными интересами, стремились в Париж, где они надеялись развить свои духовные силы и найти им применение. И на всех, кто жил и действовал в Париже, лежала печать духовного превосходства,

И вот на глазах этого критически настроенного, задорного и смелого населения развертывается картина неслыханного банкротства государственной власти и господствующих классов.

Те же причины, которые мешали экономическому развитию Франции, вели к упадку феодализма и государства. В особенности колониальная политика потребовала от государства огромных жертв, истощила его военные и финансовые силы и ускорила экономическое разорение — прежде всего крестьян, но также и аристократов. Государство, дворянство и церковь, несмотря на их моральное а за исключением церкви, и финансовое банкротство, не останавливаясь ни перед какими средствами, умели отстаивать свое деспотическое господство, так как, благодаря постоянной армии, развитой бюрократии и отсутствию каких-либо самостоятельных организаций в народе, власть была централизована в руках правительства.

Это привело, наконец, к той колоссальной катастрофе, которую мы называем Великой Французской Революцией. Мелкой буржуазии и пролетариату Парижа удалось тогда на короткое время подчинить всю Францию своему господству и вступить в борьбу со всей Европой. Но уже раньше резкое и все растущее противоречие между потребностями народной массы, руководимой либеральной буржуазией, и интересами аристократии и духовенства, на страже которых стояла государственная власть, привело к полной революции в области мысли. Всем традиционным авторитетам была объявлена война. Материализм и атеизм, бывшие в Англии простой прихотью вырождающегося дворянства и быстро исчезнувшие с победой буржуазии, — во Франции стали воззрениями самых смелых реформаторов из среды поднимающиеся классов. Если экономическая основа классовых противоречий и классовой борьбы нигде не выступала так ясно, как в Англии, то во Франции, стране революции, было легче, чем где-либо, констатировать факт, что всякая классовая борьба есть борьба за политическую власть, что крупная политическая партия должна ставить себе целью не проведение той или иной реформы, а завоевание политической власти, что, когда это завоевание совершается порабощенным классом, оно влечет за собой перестройку всех общественных отношений. Если в первой половине XIX столетия в Англии более всего была развита ''экономическая'' мысль, то во Франции наивысшего развития достигло ''политическое'' мышление. Если в Англии царил дух компромисса, то Франция была проникнута ''радикализмом''. Если в Англии процветала мелкая повседневная работа ''организационного строительства'', то Франция была страной бурной ''революционной страсти''.

Смелому радикализму дела предшествовал смелый радикализм мышления: для него не было ничего святого, бесстрашно и беспощадно доводило оно каждую мысль до ее логического конца, делало из нее все крайние выводы. Но эта медаль имела свою оборотную сторону. Блестящие и увлекательные результаты этого мышления и этой деятельности были тесно связаны с целым рядом недостатков и ошибок. Стараясь в страстном нетерпении скорее достичь последних и самых крайних целей, революционная мысль не успевала подготовиться к делу. В пылком стремлении взять революционным штурмом твердыню государства, забывали об организационных приготовлениях к осаде. Пламенная жажда высшей истины приводила к поспешным выводам на основе совершенно недостаточного материала, место терпеливого исследования занимало пристрастие к остроумным парадоксальным идеям. Бесконечное разнообразие жизни старались исчерпать несколькими несложными формулами и лозунгами. Британской трезвенности здесь противопоставлялось галльское увлечение фразой.

В Германии мы опять встречаем иное положение. Здесь капитализм был еще меньше развит, чем во Франции. Германия была почти совершенно отрезана от Атлантического океана, великого водного пути мировой торговли Европы, и поэтому лишь медленно оправлялась после ужасных опустошений Тридцатилетней войны. В гораздо большей степени, чем Франция, Германия была мелкобуржуазной страной, лишенной, к тому же сильной централизованной государственной власти. Она дробилась на множество мелких государств, в ней не было ни одного крупного столичного города, и это преобладание мелких государств и мелких городов создавало ограниченную, слабую и трусливую мелкую буржуазию. Когда германский феодализм, наконец, рухнул, то не под напором народного восстания, а благодаря чужеземному вторжению. Не немецкие граждане, а французские солдаты вымели его из важнейших областей Германии.

Правда, огромные успехи буржуазии в Англии и Франции вызвали сильное возбуждение и в рядях немецкой буржуазии. Но жажда дела, которой были проникнуты ее наиболее энергичные и образованные элементы, не могла найти себе удовлетворения, ибо все сферы деятельности, завоеванные западно-европейской буржуазией, были закрыты для них. Они лишены были возможности основывать и руководить крупными торговыми и промышленными предприятиями, влиять на дела государства в парламентах и могущественной прессе, занимать первые места во флоте или армии. Действительность представлялась им безотрадной; они старались уйти от нее в сферу чистого мышления и чистого искусства. В этих областях они работали со всей энергией; здесь они действительно создали нечто великое, и на этом поприще немецкий народ превзошел Францию и Англию. Если Франция и Англия дали Питта, Фокса и Борка; Мирабо, Дантона и Робеспьера; Нельсона и Наполеона, — то Германия выдвинула таких людей, как Шиллер и Гёте, как Кант, Фихте и Гегель.

Мышление стало преимущественным занятием великих людей Германии; миром, по их мнению, управляли идеи, и революция в области мышления казалась им средством для революционизирования всего мира. Чем безотраднее была действительность, тем сильнее стремилась мысль подняться над ней, вырваться из рамок ее, объять необъятное.

В то время, как англичане придумывали лучшие способы для обеспечения побед своему флоту и промышленности, а французы — способы для обеспечения побед их армии и их восстаниям, немцы новыми методами открывали путь победному шествию мысли и исследования.

Но и триумфы немцев, так же, как триумфы французов и англичан, имели свои невыгодные стороны, сказавшиеся одинаково в области теории и практики. Забвение действительности порождало отчуждение от мира и переоценку значения идеи. Они начинали жить своей самостоятельной жизнью и делались независимыми от людей, в головах которых они зародились и которые могли осуществить их. Немцы довольствовались своей теоретической правотой и не стремились приобрести силу, чтобы воплотить свою теорию в действительность. За глубокой немецкой философией, за основательностью немецкой науки, за высоким полетом немецкого идеализма, за всем этим, создавшим так много прекрасного, скрывалось бесконечное практическое бессилие и полное отречение от всякой борьбы за власть. Немецкие идеалы были гораздо выше, чем французские и английские. Но ничего не делалось, чтобы приблизиться к ним. Все признавали, что идеал есть нечто недостижимое.

И точно так же, как на англичан консерватизм, а на французов радикализм фразы, так на немцев созерцательный идеализм до сих пор накладывает свою печать. Конечно, развитие крупной промышленности в течение последних десятилетий сильно уменьшило его влияние, но и прежде еще он встретился с проникшим в Германию духом Французской Революции. Слияние французской революционной мысли с немецким философским методом дало Германии некоторых из ее величайших умов — стоит только вспомнить Генриха Гейне и Фердинанда Лассаля.

Но это слияние, оплодотворенное английской экономической мыслью, дало еще более грандиозные результаты. Ему мы обязаны системой Маркса и Энгельса.

Они поняли, что экономия и политика, что мелкая организационная работа и революционный штурм в высокой степени обусловливают друг друга, что повседневная работа, без могучего стимула великой руководящей цели, остается бесплодной, что без такой невидной предварительной работы, дающей необходимую силу для достижения этой цели, она теряет под собой всякую почву. Но они поняли также, что эта цель будет свободна от иллюзий и самообмана тогда, когда она нарождается не одной только революционной страстью, когда она найдена путем добросовестного применения научных методов, когда она находится в согласии со всей суммой человеческого познания. И, наконец, применив к исследованию английских экономических отношений методы немецкой философии, они поняли, что экономические отношения составляют основу общественного развития, что именно в них надо искать законы, по которым с естественной необходимостью совершается это развитие. Таким путем они нашли ту цель, для достижения которой, как учит пример Франции, мы должны приобрести силу, завоевать политическую власть.

Так, путем слияния всего великого и плодотворного, что заключалось в английской, французской и немецкой мысли, они создали современный научный социализм.