Редактирование: Бессонов С. Слова и дела И. Рубина (раздел)

== 6. Рубин и исторический материализм ==

Нам остается разобрать путаницу Рубина в вопросе об отношениях между историческим материализмом и политической экономией. Как и во всех вопросах, Рубин для усыпления читателя начинает с констатирования полного тождества политической экономии и исторического материализма. «''Предмет изучения,'' — заявляет он курсивом, — ''у них обоих один и тот же: изменения производственных отношении людей в зависимости от развития производительных сил''. Приспособление производственных отношений людей к развитию производительных сил — процесс, протекающий в форме постепенно нарастающих между ними противоречий и вызываемых ими социальных катаклизмов, составляет основную тему теории исторического материализма. Применяя тот же общий методологический подход к товарно-капиталистическому обществу, получаем экономическую теорию Маркса»<ref>''Рубин'', Очерки, Стр. 10—11.</ref>.

Итак, черным по белому констатируется, что политическая экономия есть теория исторического материализма, примененная к изучению товарно-капиталистического общества. Что возразить против этого? Нечего. Это всегда утверждали марксисты.

Но подождите секунду, читатель! Имейте терпение, сейчас вы познакомитесь с «лабораторным» методом Рубина по обработке Маркса. Переверните страницу и вы прочтете следующие начальные строки введения к «Очеркам» Рубина. «Экономическая теория Маркса находится в тесном ''идейном родстве'' с его теорией социологической — с теорией исторического материализма. Гильфердинг в свое время отметил, что теория исторического материализма и теория трудовой стоимости ''имеют общий исходный пункт'', а именно труд, как основной элемент человеческого общества, элемент, развитие которого определяет в конечном счете все развитие общества» (стр. 9).

Итак, на двух страницах мы имели два разных утверждения. На одной утверждается, что обе теории имеют ''один и тот же предмет'', на другой признается, что ''общий'' у них только ''исходный пункт''. На одной странице политическая экономия утверждает полное ''тождество'' своего предмета с предметом исторического материализма, на другой — она помещается в разряд ''родственниц'', хотя и близких («''общий исходный пункт''»).

Какое же из этих утверждений Рубина следует считать соответствующим его взглядам? К сожалению, в «Очерках» вопросу об историческом материализме в дальнейшем не посвящается ни строчки. Поэтому для выяснения позиции Рубина приходится обращаться к другим его работам, Раскрываем его доклад в Ранионе об абстрактном труде и читаем:

<blockquote>«Я, конечно, не мог ставить своей задачей — показать, как именно изменяется весь процесс материально-технического производства и ''каким образом эти изменения оказывают воздействие'' на изучаемую нами систему экономических форм. (Еще бы! Этим пусть занимается какой-нибудь Маркс! ''С. Б.'') Эта задача, конечно, выходила за пределы моей темы и ''даже за пределы политической экономии в узком смысле этого слова''. ''Задача исследования взаимоотношений между материальными производительными силами и производственными отношениями людей должна быть выполнена марксистами-социологами, а не экономистами»''<ref>''Рубин'', Абстрактный труд, 1928 г., стр. 87.</ref>.
</blockquote>
Это место настолько характерно для Рубина, что на нем следует остановиться. Для Рубина, судя по этому изложению, существует таким образом две политические экономии. Одна политическая экономия ''в широком смысле слова''. Это есть исторический материализм в применении к капитализму. ''Эта'' политическая экономия занимается, как мы помним, и изучением изменений производственных отношений капиталистического общества под воздействием производительных сил и нарастанием противоречий между ними. Другая политическая экономия ''в узком смысле слова'' не занимается изучением противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Она занимается лишь изучением экономических форм. Классовая борьба выходит ''за пределы'' этой узкой политической экономии. Ею должны заниматься, по-видимому, социологи-марксисты.

Итак, вместо одной политической экономии мы получили ''две'', широкую и узкую. Термин «широкая» и «узкая» политическая экономия не впервые встречается в литературе. Еще Энгельс, как известно, употреблял эти выражения, но, конечно, в совершенно ''ином'' смысле, чем Рубин. Политической экономией в широком смысле слова Энгельс называл науку, изучающую «условия и формы производства и обмена в различных человеческих обществах»<ref>''Энгельс'', Анти-Дюринг, 1919 г., стр. 130, 133.</ref>. Такая наука, по мнению Энгельса, «еще должна быть создана». В противоположность этому политической экономией в узком смысле слова Энгельс называл ту науку, которую мы все знаем и которая трактует один только определенный капиталистический способ производства.

Различение Рубина, как мы видим, ничего общего не имеет с энгельсовским. Политической экономией в широком смысле слова Рубин называет политическую экономию, ''включающую в себя изучение производительных сил и противоречие их с производственными отношениями, т. е. теорию социальной революции''. Этой политической экономией экономисты, по Рубину, заниматься ''не должны''. Ею могут заниматься лишь «социологи-марксисты». Экономисты должны заниматься ''узкой'' политической экономией, включающей в себя лишь изучение «экономических форм», вопрос же о том, каким образом изменения производительных сил оказывают воздействие на изучаемую экономистами систему «экономических форм», выходит «за пределы политической экономии в узком смысле слова».

Поэтому, когда мы на той же странице этой книжки читаем у Рубина, что «теория Маркса есть ''действительно учение о формах экономических явлений'' и Маркс это (будто бы) постоянно подчеркивает» (стр. 87), то мы должны читать, это так: «теория Маркса есть действительно политическая экономия в ''узком'' смысле этого слова».

Итак, Рубин добрался наконец до вожделенного конца, окончательно доказал, что экономическая теория Маркса не имеет дела с противоречием между производительными силами и производственными отношениями, что это есть не революционная наука и не теория социальной революции, а простое учение о «формах», не имеющее отношения к порождающему эти формы развитию производительных сил.

Нельзя не отказать этой изумительной позиции в значительных удобствах. Если Рубина ловят в «узкой» политической экономии, он немедленно вытаскивает признание «широкой». Если от него требуют «широкую», он вытаскивает «узкую» и скрывается в ней.

Таким образом значение этого деления в общей «системе» взглядов Рубина совершенно очевидно. «Широкая» политическая экономия служит очередной словесной маскировкой, очередным прикрытием для «узкой» политической экономии, которой одной только и занимается Рубин.

Тем самым основные вопросы марксистской политической экономии в ''широком'' смысле слова, а именно вопросы противоречий между производительными силами и производственными отношениями и вырастающей на этой почве классовой борьбы и социальной революции, переадресовываются Рубиным в ''другую'' науку.

Какую же? Мы видели, что Рубин ставит перед этой другою наукой «задачу исследования взаимоотношений между материальными производительными силами и производственными отношениями». Эта именно задача «должна быть по его мнению выполнена социологами-марксистами, а не экономистами»<ref>''Рубин'', Абстрактный труд, 1928 г., стр. 87.</ref>.

Вы начинаете что-то припоминать, сопоставляете «Очерки» и статью Рубина в «Проблемах экономики» № 3, его доклад в Институте красной профессуры и к своему величайшему изумлению обнаруживаете, ''что это и есть та самая задача, которая стоит по мнению Рубина перед новой наукой об общественной технике''.

В самом деле, наука об общественной технике, как мы помним, имеет своей задачей «изучение производительных сил общества в их взаимодействии с производственными отношениями людей»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 10.</ref>. Однако та же самая задача стоит и перед политической экономией «в широком смысле слова» и перед историческим материализмом.

Следовательно, для Рубина наука об общественной технике, исторический материализм и политическая экономия «в широком смысле слова» — это ''одно и то же'', разные обозначения ''одной и той же науки'', в которую Рубин во что бы то ни стало пытается спихнуть противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Не все ли равно, как будет называться эта наука? Лишь бы только освободиться с ее помощью от проклятых вопросов о гибели капитализма.

Теперь вы начинаете понимать, почему Рубин с такой страстностью защищает необходимость этой несуществующей науки. Болтовня о ней помогает ему выхолостить реально существующую политическую экономию, являющуюся действительно боевой революционной наукой, величайшей сферой приложения теории исторического материализма от всех боевых и жизненных проблем, превратить ее в науку «социального» словоблудия — подлинное отечество Петри, Рубиных и Амоннов.

Разделить политическую экономию на две науки, выхолостить из одной из них все содержание революционного учения Маркса, переадресовать его к несуществующей пока что области научного исследования — таков путь, проделываемый Рубиным вслед за всем международным оппортунизмом.