Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

=== Глава X. Хартализм и эклектики ===


==== 1. Корни эклектизма ====

«Никто не ест суп таким горячим, как его заваривают» — гласит немецкая поговорка. Надо сказать, что буржуазная, наука эпохи своего современного декаданса свято блюдет эту заповедь, которая заключает в себе, если угодно, целую философию мещанской ограниченности. В буржуазной экономической науке установилось определенное разделение труда между теми, кто «заваривает суп» и теми, кто его «ест». Мы имеем в виду несомненно существующее разделение труда между «чистыми теоретиками» и экономистами, занимающимися конкретными исследованиями тех или иных сторон хозяйственной жизни. В то время, как первые могут позволять себе роскошь конструкций теорий, внутренне противоречивых или находящихся в очевидном разладе с фактами действительности, вторые вынуждены серьезно считаться с этими фактами, если они хотят получить какие-либо положительные результаты на стезе конкретного исследования. Вот почему, как общее правило, конкретный исследователь не ест суп буржуазных экономических теорий таким горячим, как его заваривают творцы этих теорий<ref>Впрочем, иной раз пытаются возвести эклектизм в принцип теоретически обосновать его преимущества. См. напр., ''E . Wagemann'' — «Allgemeine Geldlehre, B. I. — Theorie des Geldwertes und der Währung». Этот автор считает, что денежная теория развивается от символизма (под этим названием, он понимает ранний номинализм Юма и др.),через металлизм к современному номинализму. В важнейшем вопросе о ценности денег этот автор придерживается также эклектической точки зрения. Он признает за деньгами «пассивную ценность» («Passivwert».)</ref>. Вот откуда небывалый расцвет всякого рода эклектических построений, теоретического примиренчества, объединяющего взгляды, казалось бы, совершенно противоположные друг другу. Характернейшая особенность «эклектической похлебки» заключается в том, что она не настолько «горяча», чтобы обязывать своего последователя к какой-либо определенной точке зрения: беря у различных, подчас совершенно противоречивых теорий различные элементы, признавая справедливость того или иного положения лишь «постольку-поскольку», эклектизм в сущности чаще всего ликвидирует всякую теорию, поскольку мы под последней понимаем попытку сколько-нибудь ''последовательного'' объяснения и истолкования явлений действительности. Но это как раз и требуется конкретному исследователю в буржуазной экономической науке: ''видимость'' теории, прикрывающая полное теоретическое ничтожество и в то же время ''не мешающее'' конкретному исследованию — вот что должно им цениться на вес золота. И мы действительно видим, что в буржуазной экономической науке эклектизм всех родов, сортов и видов представляет собою море, среди которого последовательные приверженцы той или иной буржуазной теории выступают лишь в качестве небольших островков. Так обстоит дело в отношении австрийской школы,- наиболее выдающейся теоретической попытки современной буржуазной экономии: кроме самих основоположников этой школы вряд ли удастся обнаружить сколько-нибудь значительное количество экономистов, принимающих целиком выводы австрийцев хотя бы по двум важнейшим проблемам (ценности и распределения; напомним в скобках, что в учении о распределении имеется разнобой даже среди самих основоположников «венской школы»). Поэтому всяким разговорам о господстве австрийской школы следует придавать лишь тот смысл, что и любой эклектик ныне считает обязательным включать в свою, с позволения сказать, систему те или иные «элементы» теории предельной полезности, разумеется, дополняя ее «элементами» из теории издержек производства, из социальной теории распределения и т. п.


==== 2. Эклектизм в денежной теории ====

Лишь в таком, весьма условном, смысле можно говорить о широком распространении идей хартализма в денежной теории. ''Последовательных'' сторонников хартализма нам, пожалуй, не найти в природе, кроме разобранных нами выше «первосвященников» этой теории, да пары-другой их непосредственных учеников (напр. Зингер. Alfred Schmidt-Essen<ref>Перу последнего принадлежит ряд довольно-таки бледных брошюр и журнальных статей: большинство из них собрано в сб. «Währugsfragen der Gegenwart»; см. там особенно полемику против ''Мoll''’я, выступающего эклектиком (исключение составляет популярная брошюра о Valutafieber написанная довольно живо).</ref>). Если же всякий, кто заикается о «Staatliche Theorie des Geldes», непременно снабжает это название эпитетом «знаменитая книга», а писатель-немец почти всегда называет ее «epochenmachende», то это происходит потому, что идеи хартализма широко распространены именно среди эклектиков. Эклектикам, столь ненавистным Кнаппу, обязан последний изрядной долей своей славы: эклектикам, которые часто самым решительным образом отмежевываются от хартализма, но тем не менее не могут освободиться от его идейного влияния.

Детальный разбор бесчисленных эклектических денежных теорий, в которых так или иначе отразилось идейное содержание хартализма (положительное или же отрицательное), оказалось бы занятием, равно скучным, как и ненужным. Заметим лишь, что досужие охотники подробных классификаций группируют эклектических писателей по многочисленным рубрикам, придумывая для этих теорий самые разнообразные названия: представительная, функциональная и т. п. Чаще всего, пожалуй, эклектизм выступает под соусом этой последней, т. е. функциональной «теории». По мнению одного из сторонников этой теории<ref>''З. С. Канценеленбаум''. — «Учение о деньгах и кредите», ч. I, стр. 34. — Этот автор имеет… скажем, мужество отнести к сторонникам функциональной теории денег ''Маркса'', считая его, однако непоследовательным представителем этой теории и обличая его таким образом, в эклектизме. Вот уж, поистине, чем кумушек считать трудиться… — ''И. А. Трахтенберг'' в одной из журнальных статей оовершенно справедливо показывает необоснованность подобного истолкования отдельных цитат из Маркса.</ref>, эта последняя «видит сущность денег в их функциях, и, главное, связывает с этими функциями ценность денег». Проще и понятнее говоря, деньги имеют ценность лишь потому, что они выполняют определенные функции. В этом заключается «изюминка» функциональной «теории». Нетрудно даже невооруженным глазом обнаружить в большинстве вариантов этой «теории влияние хартализма, во всяком случае, влияние отрицательной стороны хартальной теории, заключающейся в сокрушительной критике вульгарного металлизма. Воистину, от хорошей жизни никто не станет объяснять ценность денег их функциями: ведь каждому понятно, что и функции-то свои деньги могут выполнять лишь при том непременном условии, что они имеют ценность. Таким образом получается порочный круг, которого функциональная «теория» никак не может избежать, ибо он заложен в самой ее природе. Более подробно мы рассмотрим этот порочный круг на примере теоретика, также причисляемого иногда к представителям «функциональной теории» — Отто Гейна. Этот писатель, однако, представляет собой некоторый особый интерес, и поэтому мы займемся им подробнее.


==== 3. Валютно-политическая программа О. Гейна ====

По вопросу о своем отношении к. Гейну Кнапп ограничивается довольно глухой фразой о том, что он чувствует себя «более близким» (mehr verwandt) к этому автору, чем к другим. Сам Гейн называет себя защитником и приверженцем «хартальной теории», но если судить его «не по словам, а по делам» — с этим едва ли можно согласиться. Его причисление к харталистам является сплошным недоразумением, имеющим, разумеется, свои причины<ref>Эльстер определяет, на. наш взгляд, действительные отношения между Гейном .и Кнаппом в следующих словах: «Какое полное непонимание государственной теории — говорит он — обнаруживается в столь частом утверждении, будто Гейн задолго до Кнаппа был первым харталистом! Я не отрицаю заслуг Гейна, в денежной теории…, но я думаю, что между его образом мысли и образом мысли Кнаппа лежит пропасть (Welten)… Металлист видит в деньгах хозяйственное благо, а их ценность — в металле. Гейн также знает ценность денег, которую он пытается вывести, подобно ценности других благ, из их полезности и издержек производства. От этих обеих точек зрения нет никакого моста к государственной теории». ''К. Elster''. «Die Seele des Geldes, S. 8).</ref>.

Гейн выступает впервые в 1894 г., когда в Германии золотая валюта имела противников лишь в типе биметаллистов. В эту темную ночь металлического фетишизма все кошки казались серыми, и Гейн, предлагавший ввести свободную валюту, прослыл еретиком. При появлении же «государственной теории» Кнаппа, господствующий металлизм нашел достаточным основанием для зачисления Гейна в разряд харталистов то обстоятельство, что он против золотой валюты.

В своей первой валютной программе Гейн выдвигает проект бумажного обращения с золотым фондом для внешних сношений. Здесь он исходит, главным образом, из утопического стремления уничтожить всякие колебания ценности денег, являясь, таким образом, одним из многочисленных предшественников Бендиксена, в отношении Geldschöpfingslehr. Совершенно справедливо замечает Борткевич, что еще до Гейна вопрос о том, как сделать ценность денег независимой от условий производства благородных металлов, ставился Рикардо и многими другими, но экономическая наука приходила к выводу, что выгоднее мириться с этим неудобством, чем рисковать всеми случайностями бумажной валюты.


==== 4. Теоретическое примиренчество О. Гейна ====

Однако, в последние годы до войны Гейн изменяет свою программу. Констатируя, что «в настоящее время во всем мире… только полноценные золотые деньги пользуются полным доверием», он признается, что «деньгами, наиболее близко подходящими к идеалу, в настоящее время должны считаться полноценные золотые деньги». Когда при господстве бумажной валюты во время войны обсуждается вопрос о валютных реформах, Гейн выступает с весьма умеренным проектом Goldkernwährung, проектом, в принципиальном отношении не идущим дальше практики австрийского денежного обращения 1892—1912 гг. В отличие от прежнего проекта, мерилом ценности остается золото, которое, однако, не выпускается во внутренний оборот, обслуживаемый банкнотами и билонной монетой. Гейн защищает этот проект отнюдь не новыми доводами, из которых некоторые встречаются еще у Смита. Тут и возможность производительного использования той части национального богатства, которая занята в золотом обращении, и которую Гейн для Германии считает возможным уменьшить на 700 милл. марок при осуществлении его проекта<ref>Эта мысль об экономии, о сокращении издержек денежного обращения, особенно часто приводится защитниками так называемой австрийской системы. См., напр. ''W. Muller''. Die Frage der Barzahlungen im Lichte der Knapp’schen Geldtheorie, Wien 1908. Сохранение золотой валюты, автор считает «роскошью, которую могут себе позволить только богатые страны, как Англия и Франция».</ref>. Здесь, далее, исчезает возможность тезаврирования в неспокойные времена; затем — центральный эмиссионный банк получает большую свободу действий вследствие отмены обязательного размена. Мы не будем входить здесь в обсуждение практической целесообразности предложений Гейна. Отметим лишь, что в отличие от утопического первого проекта второй вариант принципиально решительно ничем не противоречит теоретическим основам металлизма, лишенного фетишистического преклонения перед золотой монетой в обращении.

Такова валютная программа Гейна, которая занимает его более всего. В теории, явно ad hoc составленной, он мало интересен, безнадежно эклектичен и имеет с харталистами нечто общее лишь постольку, поскольку не считает, а̀ lа Книс, бумажные деньги столь же невозможными, как бумажные булки.

В отличие от ''социальной'' точки зрения хартализма, Гейн исходит из субъективизма. «Деньги должны иметь ценность, и именно субъективную хозяйственную ценность, как остальные меновые блага, чтобы вообще быть в состоянии выполнять свои денежные функции, ибо иначе никто не обменивал бы товары на деньги»<ref>''Otto Heyn'', Goldwährung und Goldkernwährung, S. 21. См. тажже более раннее его произведение: «Irthümer auf dem Gebiete des Geldwesens» Berlin, 1900.</ref>. Таков исходный пункт его рассуждений, жестоко высмеянный Бендиксеном. Далее он видит свою задачу в доказательстве того, что бумажные деньги имеют в этом смысле ценность, так же, как и металлические. Здесь единственный пункт сближения — чисто механического, Гейна с хартализмом. «Ценность денег, говорит он, — не определяется ценностью металла, из которого они состоят, а волей государства, устанавливающего их в качестве ценностного знака, при помощи наложения штампа или чеканки». Совершенно справедливо замечает Борткевич, что даже самое название «хартальных» Гейн применяет лишь в отношении бумажных денег, между тем как для Кнаппа всякие деньги являются хартальными, являются созданием правопорядка.

Основной пункт расхождения Гейна с харталистами заключается в проблеме ценности денег. Здесь имеется не только частное несогласие в одном пункте, как иногда изображает это дело Гейн; здесь расхождение в основном, показывающее отсутствие какой бы то ни было теоретической, а не только фразеологической, связи между Гейном и харталистами.

Проблема ценности денег — это лакмусовая бумажка хартализма. Вопросом не только чести, но и теоретической последовательности для хартализма здесь является категорическое отрицание самого существования ценности денег, как элемента пантополического, рыночного, гетерогенного характера. Авторитативная, основанная на прокламировании государственной власти, сущность денег здесь не допускает никаких компромиссов. И мы видели, что основоположники хартализма предпочитают идти на любое противоречие с действительностью, лишь бы отстоять полностью автогенный характер денег, составляющий сущность хартализма Кнаппа—Бендиксена и их последователей.

Не то с Гейном: «Бумажные (хартальные). деньги приобретают покупательную силу, как и всякое другое хозяйственное благо, в свободном обороте, без всякого принуждения, по законам спроса и предложения, регулирующим образование цен на рынке», — пишет он. «На чем основывается покупательная сила или меновая ценность, еще лучше — цена хозяйственного блага, определяющая его меновую ценность? На том, что это благо обладает известной полезностью, например, для пропитания человека, как хлеб и вода, и на том, что его нельзя приобресть без издержек, как опять-таки хлеб или воду… Полезность блага побуждает человека стремиться к его приобретению, стоимость блага заставляет человека платить за это приобретение», — вещает Гейн. «Этим всеобщим законам подчиняется также образование цены денег или — если это больше нравится — приобретение ими покупательной силы». Затем следуют знаменитые два пункта, которыми Гейн объясняет ценность бумажных (называемых им хартальными) денег. Во-первых, они обладают полезностью: они пригодны для уплаты государственных налогов и долгов. Во-вторых, государство не отдает своих бумажек даром, их приобретение связано с известными затратами для каждого.

Подробный разбор всего этого любомудрия нам представляется излишним. Отметим лишь, что все рассуждения, основанные на субъективном психологическом фундаменте, совершенно непригодны для объяснения чего-либо; как и все попытки объяснения объективных феноменов обмена, через субъективные переживания индивидуума, оно ведет лишь к порочным кругам. Эти порочные круги лишь слегка замаскированы, благодаря поистине бесцеремонному жонглерству с терминами ценности, меновой ценности, цены и т. д. Борткевич указывает на порочный круг, заключающийся прежде всего в понятии стоимости денег по Гейну. «С таким же правом можно утверждать: если владелец целебного источника, будучи монополистом, заставляет уплачивать себе по 1 марке за бутылку, то, так как бутылка стоит покупателю 1 марку, меновая ценность ее основывается на стоимости. Когда в теории ценности в основу меновой ценности кладут издержки, то под издержками понимают известные затраты производителя, а не приобретателя данного товара»…

Но и понятие полезности основано целиком на petitio principii: «если из функции денег служить орудием обмена выводить их полезность, а из последней — их меновую ценность, то в результате мы получим порочный круг, т. к. всякая вещь, будучи орудием обмена, тем самым доказывает, что она обладает меновой ценностью».

Аналогичные построения, с некоторыми вариациями, мы находим у Гельфериха, которого, однако, обыкновенно не причисляют к харталистам. А отдельные мысли о влиянии стоимости и полезности на ценность денег мы находим у таких мыслителей, как Рикардо, с одной стороны, объяснявшего дополнительную ценность металла в монете стоимостью монет в гейновском смысле, и у металлистов, придерживающихся австрийской теории ценности, с другой стороны: самую ценность драгоценных металлов они часто объясняют их полезностью.

Бендиксен с одной стороны, Борткевич с другой — сходятся на том, что Гейн — эклектик, стоящий на полпути между металлизмом и номинализмом. Его пример любопытен в двух отношениях: он показывает, как: 1) под влиянием неудовлетворительности металлистической теории, зараженной фетишизмом, мысль теоретика оставляет почву реалистической теории денег вообще, и 2) как мостом к номинализму может служить субъективная точка зрения и теория субъективной полезности. Зачисление же Гейна по ведомству хартализма является по меньшей мере чересчур смелым шагом при классификации денежных теорий.


==== 5. Лифманн ====

Номинализм Лифмана стоит совершенно в стороне от господствующего номиналистического направления в лице хартальной теории. По мнению Лифмана, «Кнапп упускает из виду собственную сущность и внутри-хозяйственные функции денег»<ref>''R. Liefmann''. — «Geld und Gold».</ref>. Но его не удовлетворяют и старые номиналисты, ибо они глубоко погрязли в количественно-материалистическом понимании хозяйства; их категория абсолютной ценности, их учение о благах, об обмене благ, нарушили последовательность номиналистических воззрений. Лифман сам исходит из чистого разума из чисто субъективно-психологических предпосылок, по существу не имеющих ничего общего с экономической теорией. Последнее обстоятельство не замедляет обнаружиться каждый раз. когда Лифман приходит к необходимости объяснения явлений действительности. Теорию Лифмана мы целиком оставляем в стороне, ибо к хартальной теории она никак не ближе, чем. скажем, к теории металлистов: водораздел приходит по совсем другому руслу, но он также глубок.