Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

== Отдел третий. Хартализм и современные денежные теории ==


=== Глава X. Хартализм и эклектики ===


==== 1. Корни эклектизма ====

«Никто не ест суп таким горячим, как его заваривают» — гласит немецкая поговорка. Надо сказать, что буржуазная, наука эпохи своего современного декаданса свято блюдет эту заповедь, которая заключает в себе, если угодно, целую философию мещанской ограниченности. В буржуазной экономической науке установилось определенное разделение труда между теми, кто «заваривает суп» и теми, кто его «ест». Мы имеем в виду несомненно существующее разделение труда между «чистыми теоретиками» и экономистами, занимающимися конкретными исследованиями тех или иных сторон хозяйственной жизни. В то время, как первые могут позволять себе роскошь конструкций теорий, внутренне противоречивых или находящихся в очевидном разладе с фактами действительности, вторые вынуждены серьезно считаться с этими фактами, если они хотят получить какие-либо положительные результаты на стезе конкретного исследования. Вот почему, как общее правило, конкретный исследователь не ест суп буржуазных экономических теорий таким горячим, как его заваривают творцы этих теорий<ref>Впрочем, иной раз пытаются возвести эклектизм в принцип теоретически обосновать его преимущества. См. напр., ''E . Wagemann'' — «Allgemeine Geldlehre, B. I. — Theorie des Geldwertes und der Währung». Этот автор считает, что денежная теория развивается от символизма (под этим названием, он понимает ранний номинализм Юма и др.),через металлизм к современному номинализму. В важнейшем вопросе о ценности денег этот автор придерживается также эклектической точки зрения. Он признает за деньгами «пассивную ценность» («Passivwert».)</ref>. Вот откуда небывалый расцвет всякого рода эклектических построений, теоретического примиренчества, объединяющего взгляды, казалось бы, совершенно противоположные друг другу. Характернейшая особенность «эклектической похлебки» заключается в том, что она не настолько «горяча», чтобы обязывать своего последователя к какой-либо определенной точке зрения: беря у различных, подчас совершенно противоречивых теорий различные элементы, признавая справедливость того или иного положения лишь «постольку-поскольку», эклектизм в сущности чаще всего ликвидирует всякую теорию, поскольку мы под последней понимаем попытку сколько-нибудь ''последовательного'' объяснения и истолкования явлений действительности. Но это как раз и требуется конкретному исследователю в буржуазной экономической науке: ''видимость'' теории, прикрывающая полное теоретическое ничтожество и в то же время ''не мешающее'' конкретному исследованию — вот что должно им цениться на вес золота. И мы действительно видим, что в буржуазной экономической науке эклектизм всех родов, сортов и видов представляет собою море, среди которого последовательные приверженцы той или иной буржуазной теории выступают лишь в качестве небольших островков. Так обстоит дело в отношении австрийской школы,- наиболее выдающейся теоретической попытки современной буржуазной экономии: кроме самих основоположников этой школы вряд ли удастся обнаружить сколько-нибудь значительное количество экономистов, принимающих целиком выводы австрийцев хотя бы по двум важнейшим проблемам (ценности и распределения; напомним в скобках, что в учении о распределении имеется разнобой даже среди самих основоположников «венской школы»). Поэтому всяким разговорам о господстве австрийской школы следует придавать лишь тот смысл, что и любой эклектик ныне считает обязательным включать в свою, с позволения сказать, систему те или иные «элементы» теории предельной полезности, разумеется, дополняя ее «элементами» из теории издержек производства, из социальной теории распределения и т. п.


==== 2. Эклектизм в денежной теории ====

Лишь в таком, весьма условном, смысле можно говорить о широком распространении идей хартализма в денежной теории. ''Последовательных'' сторонников хартализма нам, пожалуй, не найти в природе, кроме разобранных нами выше «первосвященников» этой теории, да пары-другой их непосредственных учеников (напр. Зингер. Alfred Schmidt-Essen<ref>Перу последнего принадлежит ряд довольно-таки бледных брошюр и журнальных статей: большинство из них собрано в сб. «Währugsfragen der Gegenwart»; см. там особенно полемику против ''Мoll''’я, выступающего эклектиком (исключение составляет популярная брошюра о Valutafieber написанная довольно живо).</ref>). Если же всякий, кто заикается о «Staatliche Theorie des Geldes», непременно снабжает это название эпитетом «знаменитая книга», а писатель-немец почти всегда называет ее «epochenmachende», то это происходит потому, что идеи хартализма широко распространены именно среди эклектиков. Эклектикам, столь ненавистным Кнаппу, обязан последний изрядной долей своей славы: эклектикам, которые часто самым решительным образом отмежевываются от хартализма, но тем не менее не могут освободиться от его идейного влияния.

Детальный разбор бесчисленных эклектических денежных теорий, в которых так или иначе отразилось идейное содержание хартализма (положительное или же отрицательное), оказалось бы занятием, равно скучным, как и ненужным. Заметим лишь, что досужие охотники подробных классификаций группируют эклектических писателей по многочисленным рубрикам, придумывая для этих теорий самые разнообразные названия: представительная, функциональная и т. п. Чаще всего, пожалуй, эклектизм выступает под соусом этой последней, т. е. функциональной «теории». По мнению одного из сторонников этой теории<ref>''З. С. Канценеленбаум''. — «Учение о деньгах и кредите», ч. I, стр. 34. — Этот автор имеет… скажем, мужество отнести к сторонникам функциональной теории денег ''Маркса'', считая его, однако непоследовательным представителем этой теории и обличая его таким образом, в эклектизме. Вот уж, поистине, чем кумушек считать трудиться… — ''И. А. Трахтенберг'' в одной из журнальных статей оовершенно справедливо показывает необоснованность подобного истолкования отдельных цитат из Маркса.</ref>, эта последняя «видит сущность денег в их функциях, и, главное, связывает с этими функциями ценность денег». Проще и понятнее говоря, деньги имеют ценность лишь потому, что они выполняют определенные функции. В этом заключается «изюминка» функциональной «теории». Нетрудно даже невооруженным глазом обнаружить в большинстве вариантов этой «теории влияние хартализма, во всяком случае, влияние отрицательной стороны хартальной теории, заключающейся в сокрушительной критике вульгарного металлизма. Воистину, от хорошей жизни никто не станет объяснять ценность денег их функциями: ведь каждому понятно, что и функции-то свои деньги могут выполнять лишь при том непременном условии, что они имеют ценность. Таким образом получается порочный круг, которого функциональная «теория» никак не может избежать, ибо он заложен в самой ее природе. Более подробно мы рассмотрим этот порочный круг на примере теоретика, также причисляемого иногда к представителям «функциональной теории» — Отто Гейна. Этот писатель, однако, представляет собой некоторый особый интерес, и поэтому мы займемся им подробнее.


==== 3. Валютно-политическая программа О. Гейна ====

По вопросу о своем отношении к. Гейну Кнапп ограничивается довольно глухой фразой о том, что он чувствует себя «более близким» (mehr verwandt) к этому автору, чем к другим. Сам Гейн называет себя защитником и приверженцем «хартальной теории», но если судить его «не по словам, а по делам» — с этим едва ли можно согласиться. Его причисление к харталистам является сплошным недоразумением, имеющим, разумеется, свои причины<ref>Эльстер определяет, на. наш взгляд, действительные отношения между Гейном .и Кнаппом в следующих словах: «Какое полное непонимание государственной теории — говорит он — обнаруживается в столь частом утверждении, будто Гейн задолго до Кнаппа был первым харталистом! Я не отрицаю заслуг Гейна, в денежной теории…, но я думаю, что между его образом мысли и образом мысли Кнаппа лежит пропасть (Welten)… Металлист видит в деньгах хозяйственное благо, а их ценность — в металле. Гейн также знает ценность денег, которую он пытается вывести, подобно ценности других благ, из их полезности и издержек производства. От этих обеих точек зрения нет никакого моста к государственной теории». ''К. Elster''. «Die Seele des Geldes, S. 8).</ref>.

Гейн выступает впервые в 1894 г., когда в Германии золотая валюта имела противников лишь в типе биметаллистов. В эту темную ночь металлического фетишизма все кошки казались серыми, и Гейн, предлагавший ввести свободную валюту, прослыл еретиком. При появлении же «государственной теории» Кнаппа, господствующий металлизм нашел достаточным основанием для зачисления Гейна в разряд харталистов то обстоятельство, что он против золотой валюты.

В своей первой валютной программе Гейн выдвигает проект бумажного обращения с золотым фондом для внешних сношений. Здесь он исходит, главным образом, из утопического стремления уничтожить всякие колебания ценности денег, являясь, таким образом, одним из многочисленных предшественников Бендиксена, в отношении Geldschöpfingslehr. Совершенно справедливо замечает Борткевич, что еще до Гейна вопрос о том, как сделать ценность денег независимой от условий производства благородных металлов, ставился Рикардо и многими другими, но экономическая наука приходила к выводу, что выгоднее мириться с этим неудобством, чем рисковать всеми случайностями бумажной валюты.


==== 4. Теоретическое примиренчество О. Гейна ====

Однако, в последние годы до войны Гейн изменяет свою программу. Констатируя, что «в настоящее время во всем мире… только полноценные золотые деньги пользуются полным доверием», он признается, что «деньгами, наиболее близко подходящими к идеалу, в настоящее время должны считаться полноценные золотые деньги». Когда при господстве бумажной валюты во время войны обсуждается вопрос о валютных реформах, Гейн выступает с весьма умеренным проектом Goldkernwährung, проектом, в принципиальном отношении не идущим дальше практики австрийского денежного обращения 1892—1912 гг. В отличие от прежнего проекта, мерилом ценности остается золото, которое, однако, не выпускается во внутренний оборот, обслуживаемый банкнотами и билонной монетой. Гейн защищает этот проект отнюдь не новыми доводами, из которых некоторые встречаются еще у Смита. Тут и возможность производительного использования той части национального богатства, которая занята в золотом обращении, и которую Гейн для Германии считает возможным уменьшить на 700 милл. марок при осуществлении его проекта<ref>Эта мысль об экономии, о сокращении издержек денежного обращения, особенно часто приводится защитниками так называемой австрийской системы. См., напр. ''W. Muller''. Die Frage der Barzahlungen im Lichte der Knapp’schen Geldtheorie, Wien 1908. Сохранение золотой валюты, автор считает «роскошью, которую могут себе позволить только богатые страны, как Англия и Франция».</ref>. Здесь, далее, исчезает возможность тезаврирования в неспокойные времена; затем — центральный эмиссионный банк получает большую свободу действий вследствие отмены обязательного размена. Мы не будем входить здесь в обсуждение практической целесообразности предложений Гейна. Отметим лишь, что в отличие от утопического первого проекта второй вариант принципиально решительно ничем не противоречит теоретическим основам металлизма, лишенного фетишистического преклонения перед золотой монетой в обращении.

Такова валютная программа Гейна, которая занимает его более всего. В теории, явно ad hoc составленной, он мало интересен, безнадежно эклектичен и имеет с харталистами нечто общее лишь постольку, поскольку не считает, а̀ lа Книс, бумажные деньги столь же невозможными, как бумажные булки.

В отличие от ''социальной'' точки зрения хартализма, Гейн исходит из субъективизма. «Деньги должны иметь ценность, и именно субъективную хозяйственную ценность, как остальные меновые блага, чтобы вообще быть в состоянии выполнять свои денежные функции, ибо иначе никто не обменивал бы товары на деньги»<ref>''Otto Heyn'', Goldwährung und Goldkernwährung, S. 21. См. тажже более раннее его произведение: «Irthümer auf dem Gebiete des Geldwesens» Berlin, 1900.</ref>. Таков исходный пункт его рассуждений, жестоко высмеянный Бендиксеном. Далее он видит свою задачу в доказательстве того, что бумажные деньги имеют в этом смысле ценность, так же, как и металлические. Здесь единственный пункт сближения — чисто механического, Гейна с хартализмом. «Ценность денег, говорит он, — не определяется ценностью металла, из которого они состоят, а волей государства, устанавливающего их в качестве ценностного знака, при помощи наложения штампа или чеканки». Совершенно справедливо замечает Борткевич, что даже самое название «хартальных» Гейн применяет лишь в отношении бумажных денег, между тем как для Кнаппа всякие деньги являются хартальными, являются созданием правопорядка.

Основной пункт расхождения Гейна с харталистами заключается в проблеме ценности денег. Здесь имеется не только частное несогласие в одном пункте, как иногда изображает это дело Гейн; здесь расхождение в основном, показывающее отсутствие какой бы то ни было теоретической, а не только фразеологической, связи между Гейном и харталистами.

Проблема ценности денег — это лакмусовая бумажка хартализма. Вопросом не только чести, но и теоретической последовательности для хартализма здесь является категорическое отрицание самого существования ценности денег, как элемента пантополического, рыночного, гетерогенного характера. Авторитативная, основанная на прокламировании государственной власти, сущность денег здесь не допускает никаких компромиссов. И мы видели, что основоположники хартализма предпочитают идти на любое противоречие с действительностью, лишь бы отстоять полностью автогенный характер денег, составляющий сущность хартализма Кнаппа—Бендиксена и их последователей.

Не то с Гейном: «Бумажные (хартальные). деньги приобретают покупательную силу, как и всякое другое хозяйственное благо, в свободном обороте, без всякого принуждения, по законам спроса и предложения, регулирующим образование цен на рынке», — пишет он. «На чем основывается покупательная сила или меновая ценность, еще лучше — цена хозяйственного блага, определяющая его меновую ценность? На том, что это благо обладает известной полезностью, например, для пропитания человека, как хлеб и вода, и на том, что его нельзя приобресть без издержек, как опять-таки хлеб или воду… Полезность блага побуждает человека стремиться к его приобретению, стоимость блага заставляет человека платить за это приобретение», — вещает Гейн. «Этим всеобщим законам подчиняется также образование цены денег или — если это больше нравится — приобретение ими покупательной силы». Затем следуют знаменитые два пункта, которыми Гейн объясняет ценность бумажных (называемых им хартальными) денег. Во-первых, они обладают полезностью: они пригодны для уплаты государственных налогов и долгов. Во-вторых, государство не отдает своих бумажек даром, их приобретение связано с известными затратами для каждого.

Подробный разбор всего этого любомудрия нам представляется излишним. Отметим лишь, что все рассуждения, основанные на субъективном психологическом фундаменте, совершенно непригодны для объяснения чего-либо; как и все попытки объяснения объективных феноменов обмена, через субъективные переживания индивидуума, оно ведет лишь к порочным кругам. Эти порочные круги лишь слегка замаскированы, благодаря поистине бесцеремонному жонглерству с терминами ценности, меновой ценности, цены и т. д. Борткевич указывает на порочный круг, заключающийся прежде всего в понятии стоимости денег по Гейну. «С таким же правом можно утверждать: если владелец целебного источника, будучи монополистом, заставляет уплачивать себе по 1 марке за бутылку, то, так как бутылка стоит покупателю 1 марку, меновая ценность ее основывается на стоимости. Когда в теории ценности в основу меновой ценности кладут издержки, то под издержками понимают известные затраты производителя, а не приобретателя данного товара»…

Но и понятие полезности основано целиком на petitio principii: «если из функции денег служить орудием обмена выводить их полезность, а из последней — их меновую ценность, то в результате мы получим порочный круг, т. к. всякая вещь, будучи орудием обмена, тем самым доказывает, что она обладает меновой ценностью».

Аналогичные построения, с некоторыми вариациями, мы находим у Гельфериха, которого, однако, обыкновенно не причисляют к харталистам. А отдельные мысли о влиянии стоимости и полезности на ценность денег мы находим у таких мыслителей, как Рикардо, с одной стороны, объяснявшего дополнительную ценность металла в монете стоимостью монет в гейновском смысле, и у металлистов, придерживающихся австрийской теории ценности, с другой стороны: самую ценность драгоценных металлов они часто объясняют их полезностью.

Бендиксен с одной стороны, Борткевич с другой — сходятся на том, что Гейн — эклектик, стоящий на полпути между металлизмом и номинализмом. Его пример любопытен в двух отношениях: он показывает, как: 1) под влиянием неудовлетворительности металлистической теории, зараженной фетишизмом, мысль теоретика оставляет почву реалистической теории денег вообще, и 2) как мостом к номинализму может служить субъективная точка зрения и теория субъективной полезности. Зачисление же Гейна по ведомству хартализма является по меньшей мере чересчур смелым шагом при классификации денежных теорий.


==== 5. Лифманн ====

Номинализм Лифмана стоит совершенно в стороне от господствующего номиналистического направления в лице хартальной теории. По мнению Лифмана, «Кнапп упускает из виду собственную сущность и внутри-хозяйственные функции денег»<ref>''R. Liefmann''. — «Geld und Gold».</ref>. Но его не удовлетворяют и старые номиналисты, ибо они глубоко погрязли в количественно-материалистическом понимании хозяйства; их категория абсолютной ценности, их учение о благах, об обмене благ, нарушили последовательность номиналистических воззрений. Лифман сам исходит из чистого разума из чисто субъективно-психологических предпосылок, по существу не имеющих ничего общего с экономической теорией. Последнее обстоятельство не замедляет обнаружиться каждый раз. когда Лифман приходит к необходимости объяснения явлений действительности. Теорию Лифмана мы целиком оставляем в стороне, ибо к хартальной теории она никак не ближе, чем. скажем, к теории металлистов: водораздел приходит по совсем другому руслу, но он также глубок.


=== Глава ХI. Хартализм и количественная теория ===


==== 1. Количественная теория и пути ее критики ====

В области денежной литературы количественная теория представляет собою нечто в роде летучего голландца: она вездесуща и в то же время неуловима. Что касается вездесущности, то достаточно указать, что многие причисляют к количественной теории любого автора, признающего в той или иной мере влияние количества денег на изменение ценности денежной единицы<ref>Выше мы уже видели, как проф. ''Каценеленбаум'' превращает Маркса в представителя функциональной «теории». Нет, разумеется, недостатка в любителях сенсаций, открывающих у Маркса количественную теорию.</ref>. А так как вряд ли один человек, находящийся в здоровом рассудке, сможет отрицать наличие подобного влияния (совершенно оставляя пока в стороне всякие другие, более сугубо лежащие обстоятельства), то количественная теория оказывается таким же широким понятием, как и денежная теория в целом: всякая денежная теория явится в таком случае теорией «количественной».

Но количественная теория в общепринятых системах классификации обладает неуловимостью в такой же мере, как и вездесущностью. В самом деле, сплошь и рядом самые разнообразные теоретики, имеющие самые различные исходные пункты, в своих построениях, причисляются к одной и той же воистину всеобъемлющей, количественной теории. Ясно, что искать какой-либо общий критерий, действительный для всех писателей, отнесенных к количественной теории, при таком условии по меньшей мере затруднительно.

Нам представляется, что какую-либо познавательную ценность может иметь лишь такое определение количественной теории, которое кладет в основу важнейшую отличительную черту, общую целому ряду теоретиков и выделяющую этих теоретиков из числа остальных. Нам сдается, что в качестве такого отличительного признака можно выдвинуть следующее обстоятельство, способное ликвидировать бесконечные недоразумения по этому поводу; под общим названием количественников следует объединить лишь тех теоретиков, которые ''удовлетворяются'' объяснением факта изменений ценности денег при помощи ссылок на изменения количества денег. Таким образом, наиболее общей чертой количественников, на наш взгляд, следует считать ''поверхностность'' их анализа; вследствие этого основное направление критики количественников, по нашему представлению, должно идти по пути доказательства ''недостаточности'', ''тавтологичности'' их объяснений; иными словами, следует доказывать, что объяснения количественников являются лишь ''видимостью'' объяснения. Разумеется, разные оттенки и разновидности количественной теории ''по-pазному'' маскируют свою несостоятельность, скрывают тавтологический характер своих «объяснений» и т. д. Задачей научной критики является раскрытие этих разнообразных методов.


==== 2. Вопрос о правильности количественной теории ====

Но если количественная теория представляет собою простую тавтологию, дает лишь видимость объяснения, то можно ли вообще говорить о ее правильности или неправильности, можно ли ее оспаривать?

— Кому, в самом деле, придет в голову доказывать «неправильность» тавтологии, в роде: «масло масляное»? — В отношении количественной теории дело обстоит, однако, далеко не так идиллично. Здесь не только можно, но и необходимо вскрывать неправильность, произвольность и противоречивость по отношению к тактической действительности основных положений этой «теории».

Это положение станет совершенно ясным, если мы обратимся хотя бы к новому варианту количественной теории, представленному Ирвином Фишером<ref>См. The purhasing power of money, by Irving Fisher.</ref>.

По его мнению, соотношение между количеством денег и общим уровнем товарных цен допускает вполне точную математическую формулировку; он считает возможным приближение данного отдела экономической науки по степени точности к наукам точным. В связи с этим главное внимание Фишера занимает выдвигаемая им «формула обмена» (equation of exchange), в которой он пытается воплотить эти свои убеждения в математической точности учения о деньгах. Формула обмена представляет собою результат простого сложения всех индивидуальных покупок, имевших место в течение определенного срока в данном обществе. «Предположим, например, что кто-либо покупает 10 фунтов сахару по 7 центов за фунт. В этой меновой сделке 10 фунтов рассматриваются, как равные 70 центов, и этот факт может быть выражен так: <math display="inline">70 \ центов = 10</math> (фунтов сахару), помноженным на 7 (центов за фунт). Такое же выражение может получить любая другая покупка или продажа; сложив их вместе, мы и получим формулу обмена ''за определенный период в данном обществе''».

На этом основании Фишер считает возможным построить алгебраическую формулу обмена, которая более или менее известна; она имеет следующий вид:

<math display="inline">MU + M'U'= Spq</math>

где <math display="inline">М</math> и <math display="inline">М'</math> означают количество денег и денежных (кредитных) суррогатов в обращении, <math display="inline">U</math> и <math display="inline">U'</math> — скорость обращения тех и других, <math display="inline">р</math> — цены, a <math display="inline">q</math> — массы проданных товаров, a <math display="inline">S</math> показывает, что мы имеем дело с суммой многочисленных уравнений: <math display="inline">pq</math>, <math display="inline">р1q1</math>, <math display="inline">p2q2</math> и т. д. Далее Фишер еще более упрощает правую часть формулы, заменяя выражение <math display="inline">Spq</math> через <math display="inline">РТ</math>, где <math display="inline">Р</math> означает взвешенную среднюю всех <math display="inline">р</math> (т. е. товарных цен), а $Т — сумму всех <math display="inline">q</math> (т. е. товарных масс).

Все эти формулы нужны Фишеру для того, чтобы доказать якобы существующую причинную зависимость математического характера между <math display="inline">М</math> (количеством денег) и <math display="inline">Р</math> (т. е. средним уровнем товарных цен, иными словами — покупательной способностью денег). Не вдаваясь в дальнейший разбор построений Фишера, мы хотим на этом примере лишь показать, почему следует считать количественную теорию не только тавтологией, но и теорией ''неверной''. Основной грех количественной теории, ее основное заблуждение чрезвычайно отчетливо выражается в вышеприведенной формуле Ирвина Фишера. Мы говорим о пропорциональном, совершенно механическом соответствии между ростом количества денег и ростом цен (разумеется, с учетом роли изменения в скорости обращения, с учетом значения денежных суррогатов и объема товарооборота). Явления действительности несравненно сложнее; они не укладываются в прокрустово ложе математических формул количественников. Вот почему вторая задача научной критики по отношению к количественной теории заключается в том, чтобы раскрыть ее недопустимое упрощенство.

Резюмируя, мы можем сказать: 1) там, где количественная теория учитывает ''все'' факторы изменения ценности денег — она из теории превращается в тавтологию, попросту — в фотографию действительности, а не ее объяснение; 2) там же, где количественник пытается установить причинную зависимость, которая могла бы иметь познавательную ценность, эта причинная зависимость имеет тот небольшой недостаток, что она… неверна.


==== 3. Как харталисты относятся к количественной теории? ====

Харталисты подчас очень зло издеваются над количественной теорией, оценивая ее как пустейшую тавтологию, заменяющую объяснение явлений лишь другой формулировкой самого явления. Сам Кнапп награждает количественную теорию эпитетом laienhaft, который, вообще, существует у него специально для оценки металлических воззрений. Бендиксен возражает против механического варианта количественной теории: «они (формулировки в духе количественной теории) покоятся на механическом взгляде будто блага обмениваются между собою, соответственно своему количеству развершиваются и измеряются, как будто деньги покупают, а не человек<ref>G. u. K. S. 58.</ref>. Самое понятие «скорости обращения, по его мнению, ошибочно, ибо оно является следствием введения естественно-научных и механико-технических понятий в теорию денег»<ref>G. u. K. S. 59.</ref>. И Бендиксен издевается над формулой количественников, утверждая, что измерять с ее помощью покупательную силу денег столь же остроумно, как определять питьевую силу пивной кружки по формуле: <math display="inline">B = K. U.</math>, где <math display="inline">B</math> — количество выпитого пива, <math display="inline">K</math> — объем пивной кружки и <math display="inline">U</math> — число оборотов кружки за столом. Зингер атакует психологическую версию квантитативной теории: «Это описание, когда говорят о падении покупательной силы вследствие увеличения количества денег… ведет к неправильному представлению, будто увеличение количества денег таким же образом понизило их ценность, как известие о неожиданно большом урожае кофе ведет к понижению цены кофе. В действительности, ничего подобного не происходит; но владельцы новых денег использовывают увеличение своих средств, чтобы вытеснить других покупателей с рынка посредством повышения предлагаемых цен<ref>''Singer''. Das Geld, als Zeichen S. 92.</ref>. Он отвергает мнение, будто уменьшение покупательной силы денег при увеличении их количества может быть объяснено тем, что владельцы меньше ценят каждую единицу. «Нельзя утверждать в качестве психологического факта, — говорит Зингер, — что какой-либо купец, получивший высокую цену за свой запас кофе вследствие плохого урожая, будет «не дооценивать» единицы ценности»<ref>Там же, стр. 107.</ref>.

В другом месте мы читаем, что утверждение количественной теории об уменьшении покупательной силы денег по мере увеличения их количества так же остроумно, как утверждение, что за столом с определенным количеством еды порция каждого гостя уменьшается при увеличении количества гостей, или что пространство, занимаемое каждым пассажиром в вагоне, уменьшается по мере увеличения количества пассажиров.

Таким образом харталисты критикуют количественную теорию по обеим линиям: 1) как бессодержательную тавтологию и 2) как неверное по существу утверждение о росте цен пропорционально увеличению количества денег. Но по существу харталисты поистине «над собой смеются», издеваясь над количественниками: сами харталисты, неправильно решая квалитативную проблему денег, решительно не в состоянии решить и квантитативную.

Одни из них, как Кнапп, спасаются тем, что для них этой проблемы вообще не существует, ибо не существует и хозяйственных функций и роли денег. О другой стороны, Бендиксен, исследуя якобы хозяйственную сторону денежной проблемы, благодаря своему основному постулату об автогенной природе денег, попадает в тупик при каждом столкновении с квантитативной проблемой; он в состоянии, подобно утопистам, объяснять изменение покупательной силы денег лишь нарушением созданных им принципов, на которых должно основываться творчество «классических денег»<ref>Между прочим, не случайно утопия создания «денег с постоянной ценностью» роднит харталистов с количественниками. — Ср. критику Фишеровского проекта «стабилизованного доллара» в работе ''H. Konig'' «Die Befestigung der Kaufkraft des Celdes». — Автор справедливо отвечает, что задача создания денег с постоянной ценностью неразрешима, что это своего рода «квадратура круга».</ref>. «Обесценение денег, — пишет он, — или, правильнее сказать, повышение среднего уровня цен, есть неизбежное следствие количественного возрастания платежной силы, вызванного созданием денег без соблюдения соответствующих правил»<ref>Теорет. металлизм, стр. 95.</ref>. По мнению Бендиксена, «количественная теория должна быть признана правильной, поскольку под нею понимают то положение, что увеличение покупательной силы без соответствующего увеличения количества товаров повышает средний уровень цен<ref>Еще более определенно выражает свою солидарность с количественниками ''Эльстер'', который присоединяется к квантитатизму без дальнейших оговорок в своей книге Die Seele des Geldes, а еще более откровенно в статье в Conrad’s Jahrbuch (B. 60, S. 248), где он толкует о ceteris paribus и т. п. Это обстоятельство крайне характерно. Если наибольшее расстояние отделяет от количественной теории ''Кнаппа'', то его последователи подходят все ближе к квантитатизму, а в лице эпигона Эльстера мы имеем полный союз этих двух теорий, скрепленный отказом от какого бы то ни было теоретического познания действительности.</ref>.

Таким образом, отношение харталистов к количественной теории следует признать двойственным: с одной стороны, мы имеем подтрунивание над ее бессодержательностью и беспринципностью; с другой стороны, хартализм приходит в практических отношениях к выводам, совсем недалеким от квантитатизма<ref>Это «сродство душ» ясно даже для Döring’a (см. его работу «Celdtheorien seit Knapp»), вообще говоря довольно ученически излагающего воззрения ряда авторов.</ref>. Корень этой двойственности заключается в том, что хартализм, как и номиналистическая теория вообще, совершенно бесплоден в практических проблемах денежного обращения, составляющих предмет количественной теории, и это именно бесплодие роднит его с последней.


=== Глава XII. Отражение хартализма в теории денег Гильфердинга ===


==== 1. Окольный путь и прямой ====

Не задаваясь целью противопоставить хартализму положительное Марксово учение о деньгах, с точки зрения которого здесь подвернуты анализу основы хартальной теории, мы хотим, однако, остановиться на одном оттенке марксистской мысли в области денежной теории. Дело в том, что именно разбор хартальной разновидности номинализма может дать известный новый критерий, новую исходную точку для оценки так называемой «ошибки Гильфердинга» или, вернее, целых двух его ошибок. Эти ошибки нам представляются прорывом реалистической денежной теории лазейкой, открываемой для контрабандного внесения номиналистических моментов. Не задаваясь подробным анализом вопросов, поднятых Гильфердингом, мы попытаемся охарактеризовать точку зрения Гильфердинга именно с этой стороны.

Начнем с вопроса о ценности бумажных денег.

«Ценность бумажных денег, — говорит Гильфердинг, — определяется суммой ценности товаров, находящихся в обращении». По мнению Маркса, бумажные деньги «суть знаки ценности лишь постольку, поскольку они представляют в процессе обращения золото, а они представляют его лишь постольку, поскольку последнее в виде монет могло бы само войти в процесс обращения: величина, определяемая собственной ценностью золота, если даны меновые ценности товаров и быстрота их метаморфоз». Гильфердинг находит излишним тот «окольный путь, в который пускался Маркс, определяя сначала ценность необходимого количества монет и лишь через нее — ценность бумажных денег». Он считает правильнее выводить последнюю «непосредственно» из общественной ценности обращения.

Величину общественно-необходимой ценности обращения Гильфердинг определяет при помощи формулы, заимствованной у Маркса: сумма товарных ценностей, деленная на быстроту оборота монет, плюс сумма подлежащих погашению платежей и т. д.. Но в то время, как Маркс при помощи этой формулы определяет количество денег (золота), необходимых для обслуживания обращения, Гильфердинг, заменяя «обходный путь» «непосредственным», определяет этой формулой ценность бумажно-денежной массы.

На первый взгляд может показаться, что речь идет о незначительной редакционной поправке. Так, по крайней мере, хочет изобразить дело сам Гильфердинг, когда он, переходя к практической постановке вопроса, занимает очень колеблющуюся позицию и постоянно возвращается от своей уступки номинализму к Марксовой теории. Однако, это далеко не так: ноготок увяз — всей птичке пропасть. Теория денег Гильфердинга — это уже не теория денег Маркса.

На наш взгляд, Каутский совершенно прав, когда он находит у Гильфердинга: 1) порочный круг, 2) смешение цены с ценностью и 3) в результате всего — неудачу при попытке обойтись без помощи золота при определении ценности бумажных денег.

Гильфердинг утверждает: «При чистом бумажно-денежном обращении с принудительным курсом при неизменной быстроте обращения, ценность бумажных денег определяется суммой товарных цен, долженствующих быть реализованными. в обороте; в этом случае, бумажные деньги совершенно независимы от ценности золота и непосредственно отражают ценность товаров». Каутский спрашивает здесь Гильфердинга: «Но как же определяется сама эта сумма товарных цен? Немыслимо говорить о том, что товар стоит 10 марок, прежде чем установлено, какую ценность представляют 10 марок. По Гильфердингу же ценность денег при бумажно-денежном обращении определяется ценностью товаров, установленной по сравнению с ценностью денег. В этот безусловно порочный круг Гильфердинг мог попасть, однако, только смешав понятия ценности и цены. Таким образом, могла возникнуть видимость, будто, прежде чем столкнуться с деньгами, товары уже обладают не только определенной ценностью, но и определенной ценой, — что означает, будто они находятся в определенном меновом отношении с деньгами, ценность которых еще вовсе неизвестна»<ref>Сб. «Денежное обращ.», и др., стр. 46.</ref>. Занятно, что в конкретном примере, которым Гильфердинг иллюстрирует свое положение о возможности обхода золота, он так же отождествляет ценность и цену, или, как говорит Каутский, он, сам того не замечая, молчаливо предполагает, что ценность товаров измеряется золотом. Говоря о товарных ценностях, он везде оперирует марками, т. е., как вполне правильно указывает Каутский, не ценностным и, само собою разумеется, не бумажно-денежным, а денежно-золотым выражением. Попытка обхода золота «непосредственным» путем не удалась.


==== 2. Смешение ценности и цены; порочный круг ====

Остановимся на моменте смешения ценности и цены. В своей статье «Деньги и товар» Гильфердинг, говоря о необходимости объективной теории ценности, т. е. трудовой теории, для объяснения явлений свободной валюты, заявляет: «Ценность (Geltung), курс неизменных бумажных денег определяется ценностью находящейся в обращении суммы товаров, являясь рефлексом этой ценности. Эта же последняя должна быть объективно дана, дабы вообще мы имели мерку для сравнения суммы товаров, находящихся в обращении, с количеством денежных знаков, ибо сумма товаров может быть лишь суммой их ценностей, т. к. различные товары можно складывать друг с другом только как ценности». Запомним, — ценность товаров должна быть объективно дана; нужна мерка для сравнения массы товаров и количества денег. Что может служить этой меркой при свободной валюте? — Косвенный ответ мы найдем в «Финансовом Капитале»: «Что спутывает теоретиков (как увидим — и самого Гильфердинга), так это то обстоятельство, что деньги по видимости сохраняют свойство быть мерилом ценности»… — «Разумеется, — возражает Гильфердинг, — как и раньше, все товары выражаются в деньгах, «измеряются» ими. Как и раньше, деньги представляются мерилом ценности. Но величина ценности самого этого «мерила ценности» определяется уже не ценностью того товара, из которого оно образовано, не ценностью золота или серебра, или бумаги. Напротив, эта «ценность» в действительности определяется совокупной ценностью товаров, находящихся в сфере обращения. Действительное мерило ценности не деньги: «курс» самих этих денег определяется тем, что я назвал бы ''общественно-необходимой ценностью обращения''»<ref>«Финансовый Капитал», стр. 28—29.</ref>.

Слабость позиции Гильфердинга здесь очевидна. Объективно-данная ценность делает возможным сравнение товарной массы и количества денежных знаков, делает попросту возможным сложение различных товаров и, следовательно, самое возникновение понятия суммы товарных ценностей. Но для того, чтобы объективно-''данная'' ценность получила объективное ''выражение'', проявление, — необходима ''мерка''. Чем отличается объективно-данная и объективно-проявленная ценность? Нужна, ли в самом деле посторонняя мерка? Не заключается ли эта мерка в самой объективной ценности? На это Маркс отвечает следующее: «Вопрос, почему деньги не представляют непосредственно самого рабочего времени (т. е. объективной трудовой ценности в Богдановском смысле. — ''А. Л.'') — почему, например, ассигнация не представляет рабочих часов, сводится просто к вопросу, почему на базисе товарного производства продукты труда должны становиться товарами, так как товарная форма продукта уже представляет необходимость раздвоения их на товары вообще и денежный товар» и т. д. Итак, объективная ценность еще не есть объективно-выраженная ценность, для выражения ценности нужно мерило, или, по Гильфердингу, мерка. На вопрос о том, что является мерилом ценности при свободной (бумажно-денежной) валюте, Гильфердинг прямого ответа не дает. Деньги лишь «представляются» мерилом ценности. Но ценность самого мерила ценности определяется совокупной ценностью товаров в обращении. Как может получиться самая «совокупная ценность товаров» без предварительного общественного выражения ценности каждого отдельного товара, остается совершенно темным. Здесь все тот же порочный круг.

Совершенно прав тов. Преображенский, когда он, критикуя Гильфердинга, указывает на безысходность его теории в теоретическо-простом примере, когда в стране с бумажно-денежным обращением произойдет увеличение товарного оборота в некоторое количество раз (в его примере в <math display="inline">1 ½</math> ''раза''<ref>Напрасно только ''Преображенский'' формулирует это увеличение так неудачно, что пропадает весь смысл дальнейшей критики. Он говорит: «Количество обращающихся товаров возрастает на половину, достигая 15 миллиардов» (очевидно, в денежных единицах). Но в том-то и дело, что нельзя сказать, какую сумму в деньгах мы получаем в итоге при увеличении товарооборота.</ref>).

Чем в этом случае определяется новая общественная ценность обращения? Значит ли это, что общественная ценность обращения увеличилась во столько же раз (в данном случае в полтора)? — Ясно, что у нас нет никакого права на такое предположение. «Вследствие прогресса техники и других улучшений, общественная ценность товаров, образующих прирост в обращении, может быть значительно ниже, чем их количество»<ref>''Е. Преображенский''. «Бум. деньги» и т. д.</ref>. Помочь нам в этом случае может только определение ценности новых товаров путем сравнения их ценности с ценностным товаром.

Ошибка, аналогичная ошибке Гильфердинга в определении ценности бумажных денег и вообще ей родственная, заключается в своеобразной теории товарной денежной единицы (напр., в теории товарного рубля). Гильфердинг в приведенной выше цитате о мериле ценностей довольно неопределенно говорит, что мерилом являются бумажные деньги, заимствующие ценность в свою очередь от совокупности товарных ценностей. Отсюда можно сделать следующий шаг и заявить, что, собственно говоря, мерилом (и единицей) ценности является не что иное, как определенная доля совокупной товарной ценностной массы. Теория товарного рубля, желающая измерять ценность отдельного товара общественным индексовым уровнем, по существу повторяет ошибку Тука, и с этой стороны примыкает к воззрениям Кнаппа насчет взаимозависимости общего уровня цен и цен отдельных товаров. Вернемся к Гильфердингу; резюмируем, в чем у него заключается смешение ценности и цены.

Объективная ценность — это трудовая ценность товара: объективно-выраженная ценность товара — это его цена, выражение его ценности в другой ценности, относительная форма его ценности. «Сопоставление массы денег, с одной стороны, и товарной массы, с другой, уже само по себе предполагает нечто общее между ними — как раз то самое отношение ценности, которое требуется объяснить». Эта формулировка целиком бьет «поправку» Гильфердинга. В самом деле, какое «отношение ценности» может существовать между товарной массой, обладающей ценностью, и денежной массой, таковой не имеющей?

Сам Гильфердинг утверждает, что здесь (т. е. при бумажной валюте) налицо не ''отношение'' ценности, а ''отражение'' ценности. В товаропроизводящем обществе абсолютная ценность по самой природе своей не имеет объективного выражения иначе, как в относительной форме; природа вещно-общественных фетишистических отношений товарного общества именно этим отличается от всякой другой формации.

Смешение цены и ценности, подмена ценности ценой дает возможность Бендиксену и харталистам вообще говорить о номинальном характере единицы ценности, подменить понятие мерила ценности масштабом цен.

Смешение ценности и цены, подмена ценности ценой дает возможность Гильфердингу открыть лазейку номинализму, формулировать номиналистическое по существу определение ценности бумажных денег, обойти вопрос о роли золота, как мерила ценности при бумажной валюте.

А ссылки Гильфердинга на то, что бумажно-денежная система всегда возникает на основе металлической, и поэтому, мол, первоначальные ценностные отношения даны, в теоретическом отношении не сильнее, чем попытка спасения, предпринятая Эльстером в области теории цен, где он ссылается на историческую определенность большинства цен.

Характерно, что по отношению к бумажным деньгам у Гильфердинга даже выражения те же, что и у харталистов, когда они говорят о природе ценности бумажных денег. Эта ценность, — говорит Гильфердинг, — является рефлексом товарных ценностей, она непосредственно рефлектирует, отражает их. Бендиксен точно так же говорит о рефлективной ценности денег, о том, что эта ценность является рефлексом товарных цен. Далее, характерно, что и почва, на которой выросла поправка Гильфердинга — родная почва, хартализма; это австрийское и индийское денежное обращение, свободная валюта третьего типа, по классификации Туган-Барановского


==== 3. Отражение «учения о деньготворчестве» Бендиксена ====

Мы уже сказали, что в своих практических выводах Гильфердинг чрезвычайно осторожен, поэтому его ошибку можно расценивать, как лазейку лишь, а не как капитуляцию перед номинализмом.

Но знаменательно, что и тут он оказывается в близком соседстве с некоторыми элементами хартализма. «Рассуждая абстрактно, — говорит Гильфердинг, — состояние чистой бумажно-денежной эмиссии можно было бы конструировать следующим образом. Представим себе замкнутое торговое государство, которое в количестве, достаточном для средних потребностей обращения, выпускает государственные бумажные деньги с принудительным курсом. Сумма выпущенных денег не увеличивается. Кроме этих бумажных денег, банкноты и т. п. тоже обслуживают потребность обращения: совершенно также, как при металлической валюте»… Бумажные деньги служат покрытием банкнот, при чем эмиссионный банк имеет обычное устройство. «Тогда бумажные деньги, подобно золоту в настоящее время, смотря по обстоятельствам обращения, притекали бы в банк или запасались бы частными лицами, если бы размеры обращения сокращались и опять приливали бы к обращению, если бы размеры его расширялись. В обращении… оставался бы как раз необходимый минимум средств обращения, колебаниям же последнего удовлетворяло бы увеличение или уменьшение количества банковых билетов. Следовательно, ценность таких государственных бумажных денег представляла бы величину постоянную». — Казалось бы, лучше и не надо. «Но, — продолжает Гильфердинг, — в действительности такая система невозможна». В качестве причин выставляется: 1) международные связи и зависимости всякой страны; 2) невозможна была бы никакая «гарантия, что государство не будет увеличивать количество бумажных денег»; з) золото необходимо, как средство сбережения.

Вся эта концепция имеет свою аналогию в хартальной теории в виде учения о создании денег Бендиксена. Даже из числа соображений против возможности подобной системы второй довод вполне повторяет опасения Бендиксена. Но на наш взгляд Гильфердинг непоследователен, когда он в этой связи не указывает на самое важное препятствие существованию такой системы; тем более, что об этом он говорит еще непосредственно до «конструированного» им примера. «Так как ценность бумажных денег определяется суммой ценности товаров, находящихся в сфере обращения во всякий данный момент, а эта сумма подвержена колебаниям, то и ценность денег должна претерпевать постоянные колебания. Деньги уже не были бы мерой товарных ценностей, а, наоборот, их собственная ценность измерялась бы наличной потребностью обращения, следовательно, при равной неизменной быстроте обращения, — ценностью товаров. Значит, чисто бумажные деньги в конце концов должны оказаться невозможными, потому что при них обращение подвергалось бы постоянным пертурбациям»<ref>«Финансовый Капитализм», стр. 41.</ref>. Так вот, в этом, в неизбежности постоянных пертурбаций заключался бы гвоздь вопроса в том примере изолированного государства, о котором говорит Гильфердинг. А через одну страницу у него выходит, что «с этой стороны опасаться нечего, что во всякий момент оставался бы необходимым минимум средств обращения», колебаниям же последнего удовлетворяло бы увеличение или уменьшение количества банковых билетов, и вследствие этого «ценность бумажных денег представляла бы величину постоянную». Только ошибка Гильфердинга в определении ценности бумажных денег могла создать такую недоговоренность и противоречивость в этом примере, где явно чувствуется столкновение реалистического и номиналистического направления в учении о деньгах.


==== 4. Неизменная ценность золота ====

Здесь мы переходим ко второй ошибке Гильфердинга. Он разделяет мнение Варги о том, что изменения в условиях добычи золота не могут влиять на изменения товарных цен, ибо спрос на золото со стороны эмиссионных банков неограничен<ref>В данном случае следует различать теоретическую сторону проблемы, которой мы здесь исключительно занимаемся, и конкретный спор об источниках дороговизны, сильно возросшей в течение последних предвоенных лет по всей Европе. Следует заметить, что этот спор о причинах конкретной дороговизны и послужил поводом для высказывания раз личных теоретических точек зрения. Что же касается вопроса о конкретных причинах дороговизны, то здесь никто из серьезных марксистов не думал ограничиться указанием на расширение добычи золота. — Характерна точка зрения ''Туган-Барановского'', который считал, что «повышение цен с.х. продуктов не находился ни в какой связи с ростом добычи золота, а вызывается быстрым ростом населения и вытекающей отсюда интенсификацией сельского хозяйства» (статья «Нар. хозяйство за 1912 г.» в ежегоднике «Речи» на 1913 г., стр. 344).</ref>.

Каутский уже показал, что, даже соглашаясь со всеми рассуждениями Гильфердинга, мы все-таки отнюдь не получим неограниченного спроса, ибо прием золота банком в обмен на монеты (1) или на банкноты (2) не представляет собой спроса со стороны банка на золото, а лишь готовность банка взять на себя заботы о превращении золота в монеты (1) или принять золото на хранение (2).

Результатом «неограниченного спроса на золото», по мнению Гильфердинга, является «стабилизация меновой ценности золотой монеты, а, следовательно, и золота в слитках, поскольку золото в слитках гарантировано законом. Вследствие этого, со времени повсеместного введения золотой валюты, мы имели в действительности устойчивое мерило ценности, которого долго ждали экономисты, и которого они до сих пор не нашли, несмотря на то, что оно давно уже является фактом действительности».

Казалось бы, в этом вопросе нет ничего общего между Гильфердингом, считающим золото абсолютно-устойчивым, неизменным в своей внутренней ценности, мерилом ценности, и харталистами, считающими золото весьма далеким от идеала устойчивости и разоблачавшими, что под неизменной ценой золота понимают, в сущности, формальную номинальную его цену.

На самом деле, и тут Гильфердинг довольно близко подходит к кругу идей хартализма. Указывая, что «неограниченный спрос на золото появляется лишь в определенную историческую эпоху», Гильфердинг считает, что «государственное регулирование денежного обращения означает собой ''принципиальное'' изменение во взаимоотношениях золота и товаров. Благодаря финансовому вмешательству фиксируется меновое отношение между золотой монетой и товарной массой; но это меновое отношение фиксируется государством ''отнюдь'' не произвольно; государство воспринимает лишь ''исторически естественно-сложившееся меновое соотношение''; до тех пор, пока не изменяется механизм, оно не может ''в нем ничего изменить''. Изменения в издержках производства золота не оказывают влияния на меновое отношение золотой монеты к товарам. Они определяют лишь то, какие золотые россыпи могут разрабатываться в надежде получить прибыль»<ref>«Деньги и товар», в сб. «Деньги и денежное обращение в освещении марксизма», стр. 32.</ref>.

Такая постановка вопросов о закреплении существующих меновых отношений государством на основе отношений, сложившихся ранее исторически, несомненно имеет больше общего с концепциями Эльстера—Кнаппа, чем с Марксовой теорией денег.

Резюмируя все сказанное о Гильфердинге, мы можем заявить, что он, несомненно, делает кое-какие уступки номинализму и спасается от его выводов лишь ценой непоследовательности. Успехи номинализма у Гильфердинга — это оборотная сторона непонимания им хартальной теории и ее значения. По его мнению, «Кнапп не дает ''экономического'' объяснения явлений, а дает всего лишь искусственную систему классификации видов денег, не касаясь их возникновения и развития…; основная экономическая проблема, ценности денег и покупательной силы денег остается совершенно вне поля исследования». Теперь, после разбора Кнаппа, Бендиксена и Эльстера, неправильность подобной оценки хартализма нам совершенно ясна. Это заблуждение Гильфердинга в конечном счете жестоко отомстило в его собственных ошибках.