Редактирование: Рубин И. Очерки по теории стоимости Маркса (раздел)

===== § 4. Теория товарного фетишизма =====

После изложенного выше читатель легко может представить себе взгляды Бессонова на теорию товарного фетишизма. По его словам, «Рубин ''неожиданно для марксистов'' заявляет, что теория товарного фетишизма есть величайшее из открытий Маркса» (стр. 84. Выделение наше). Бессонов утверждает, что «подобное подчеркивание теории товарного фетишизма представляет из себя бесспорную новость в марксистской литературе» (стр. 83). По своему обыкновению, он и здесь не может обойтись без того, чтобы при помощи легкого «исправления» цитат критикуемого автора приписать ему мысли, составляющие собственность самого критика. Бессонов приписывает мне мысль, что заслуга Маркса заключается ''только'' в его учении о товарном фетишизме. Бессонов спрашивает: «В самом ли деле заслуга Маркса перед политической экономией заключается ''только'' («исключительно»!) в том, что Маркс за вещами усматривал производственные отношения» (стр. 83). В доказательство Бессонов на той же 83 стр. ссылается на следующую мою цитату: «''Исключительной'' заслугой Маркса является внесение в политическую экономию метода социологического, усматривающего в вещных категориях выражение производственных отношений людей». Эту цитату Бессонов нашел на странице 36 моих «Очерков». Однако печальный опыт знакомства с полемическими приемами Бессонова приучил нас уже не доверять его кавычкам и ссылкам на страницы «Очерков». Обратимся и на этот раз к цитируемой им странице 36 «Очерков» и, к нашему удивлению, вместо приведенной Бессоновым цитаты найдем следующие слова: «Абстрактный метод общ Марксу со многими его предшественниками, включая Рикардо. Но ''исключительно его'' заслугой является внесение в политическую экономию метода социологического, усматривающего в вещных категориях выражение производственных отношений людей». Как ясно всякому грамотному читателю (а Бессонов, как увидим ниже, считает себя специалистом по части грамотности), я в этой фразе отнюдь не утверждаю, что заслугой Маркса является ''только'' его учение о товарном фетишизме; я утверждаю, что развитие учения о товарном фетишизме является «исключительно его заслугой» (т. е. Маркса), а не заслугой классиков, как то думает Бессонов. Проверим сейчас и в применении к данному вопросу, кто из нас, я или Бессонов, разделяет общепринятые в марксистской литературе взгляды и кто с ними порывает.

Начнем с Энгельса, который пишет: «В политической экономии речь идет не о вещах, а об отношениях между лицами, в последней же инстанции между классами, но эти отношения ''всегда связаны с вещами и проявляются как вещи''. Эта зависимость (в подлиннике «связь»), слабое сознание которой, конечно, мелькало уже в отдельных случаях у того или другого экономиста, была ''впервые раскрыта Марксом в ее значении для всей политической экономии'', благодаря чему он мог труднейшие вопросы так упростить и так ясно изложить, что они теперь будут понятны даже буржуазным экономистам («Под знаменем марксизма», 1923 г., №№ 2—3, стр. 56. Выделение наше). Как видим, Энгельс считает, что теория товарного фетишизма была «впервые раскрыта» Марксом, что у его предшественников лишь в отдельных случаях мелькало слабое сознание связи между вещами и общественными отношениями людей. Бессонов сам знает, что приведенные слова Энгельса прямо опрокидывают все его взгляды на марксову теорию товарного фетишизма. Он поэтому полагает, что приведенное мнение Энгельса о теории товарного фетишизма «несколько отлично» от мнения самого Маркса (стр. 94). Не стóит подробно доказывать, что это мнение Энгельса в точности характеризует самую сущность учения Маркса и в полной мере разделялось всеми авторитетными марксистами.

Плеханов писал: «Экономические категории сами выражают собой не что иное, как взаимные отношения людей, или целых классов общества в общественном процессе производства. Экономическая наука ''только тогда'' и стала на правильную точку зрения, когда поняла это и занялась исследованием тех взаимоотношений, которые скрываются за мнимыми качествами вещей и за таинственными свойствами экономических категорий» (Плеханов, Соч., т. VI, 1925 г., стр. 170. Выделение наше). Плеханов говорит, что политическая экономия только тогда и стала на правильную точку зрения, когда была открыта тайна товарного фетишизма, и честь этого революционного переворота в науке Плеханов приписывает именно Марксу.

Каутский в своей известной популярной работе «Экономическое учение Маркса» пишет: «Маркс ''первый'' раскрыл фетишистический характер товара; он ''первый'' признал капитал не вещью, а осуществляющимся через посредство вещей отношением и исторической категорией» (Каутский, Соч., т. I, стр. 201). И в других местах Каутский подчеркивает революционное значение этого разоблачения фетишизма, присущего буржуазной политической экономии, в том числе и классической (там же, стр. 224 и др.).

Люксембург пишет: «Лишь Маркс ''впервые'' увидел в стоимости особое общественное отношение, возникающее при определенных исторических условиях; он пришел вследствие этого к разграничению между обеими сторонами труда, создающего товар» (цитированное сочинение, стр. 49).

Гильфердинг также подчеркивает, что только благодаря своему учению о товарном фетишизме Марксу удалось разрешить загадку общества: «Загадка общества была разрешена благодаря открытию «общественной субстанции» товара, благодаря доказательству, что при видимо вещных отношениях товаров речь идет о человеческих отношениях и притом о человеческих отношениях в пределах вполне определенного производственного отношения, в пределах товаропроизводящего общества, т. е. речь идет об открытии присущего товару ''характера фетишизма''. Именно эту ''изменившуюся'' постановку проблемы не надо упускать из виду, если хотят анализировать отношение ''Маркса и Рикардо'', ибо лишь с этой точки зрения можно получить ясное представление о совершенно ''различном'' значении обеих систем» (цит. соч., стр. 75. Выделение наше).

Изложенные цитаты достаточно наглядно показывают, в какой мере прав Бессонов, когда он говорит, что особое «подчеркивание теории товарного фетишизма представляет из себя бесспорную новость в марксистской литературе». Это подчеркивание может представлять «бесспорную новость» только для критика, который не потрудился познакомиться с тем, что написано по данному вопросу в марксистской литературе на протяжении целого полувека. Центральное значение теории товарного фетишизма было всегда известно марксистам, и в этом отношении я опять-таки лишь отстаивал и развивал мысль, встречающуюся у лучших представителей марксистской экономической литературы. Если я писал, что теория товарного фетишизма является «пропедевтикой политической экономии», то другими словами выражал ту же самую мысль и Н. И. Бухарин в своей книге «Экономика переходного периода» (стр. 7). Маркс в своем учении о товарном фетишизме дал блестящее социологическое введение в теоретическую экономию, обосновав последнюю как исторически ограниченную дисциплину».

Бессонов пытается ссылаться на то, что сам Маркс будто бы не придавал такого центрального значения своему учению о товарном фетишизме: «Ни Маркс, ни кто-либо из его последователей до Рубина не открыли, что в теории товарного фетишизма содержится ключ ко всей марксистской теории» (стр. 24). Что касается «последователей» Маркса, то мы уже достаточно ясно видели, что все они в один голос подчеркивают огромное значение теории товарного фетишизма, как «ключа» ко всей теории Маркса. Но обратимся к самому Марксу. Бессонов неоднократно ссылается на известные письма Маркса, в которых он отмечает важнейшие учения, изложенные им в «Капитале». Маркс отмечает «три важнейших и совершенно новых элемента книги»: первый — учение о двойственной природе труда, образующего товар; второй — учение о том, что все нетрудовые доходы представляют собой лишь части прибавочной стоимости; третий — учение о том, что заработная плата есть иррациональная форма проявления скрывающегося за ней отношения» (Маркс и Энгельс, Письма, 1923 г., стр. 169). Бессонов утверждает, что в этих письмах Маркса «нет ни слова о товарном фетишизме» (стр. 94). Он не понимает, что важны не слова, а суть дела. Некоторые авторы очень часто употребляют определенные слова, хотя не отдают себе ясного отчета в их значении. Например, Бессонов очень часто употребляет слова о классовой борьбе и противоречиях капитализма, хотя, как увидим ниже, из всего его изложения с необходимостью вытекает отрицание растущих противоречий капитализма и необходимости социальной революции. Маркс не употребляет в указанных письмах слова «товарный фетишизм», но по существу говорит именно о тех частях «Капитала», которые могли быть им развиты только при помощи учения о товарном фетишизме. Действительно, только на основе учения о том, что вещные категории представляют собой выражение общественных производственных отношений людей, Маркс мог развить свои мысли: 1) о двойственной природе труда, как конкретного и абстрактного; 2) о том, что все нетрудовые доходы представляют собой части прибавочной стоимости, которая в свою очередь является выражением производственных отношений между классами капиталистов и рабочих, 3) что под иррациональной формой заработной платы скрываются общественные производственные отношения, заключающиеся в продаже рабочей силы. Бессонов часто признает, что учение о двойственной природе труда составляет характерную особенность теории Маркса, резко отличающую ее от теории классиков. Но ведь именно учение о двойственной природе труда совершенно неразрывно связано с марксовой теорией товарного фетишизма, как это неоднократно и подчеркивалось многими марксистами.

Какие же упреки выдвигает Бессонов против моего понимания теории товарного фетишизма? В «Очерках» я неоднократно подчеркиваю, что социальные формы вещей (стоимость, деньги, капитал и т. д.) представляют собой выражение общественных производственных отношений людей. Бессонов находит у меня следующие ошибки: 1) я будто бы полностью игнорирую «развитие материального производства» (стр. 87); 2) я будто бы утверждаю, что «задача политической экономии заключается не в том, чтобы изучать эти производственные отношения, а в том, чтобы изучать их ''вещное выражение'', ''как таковое''» (стр. 85, 86); 3) поэтому производственные отношения мной «с досадой отставляются в сторону, так как они мешают всестороннему углублению комментатора в спокойно-мертвый мир вещей и саморазвивающихся категорий» (стр. 88).

Мы не будем долго останавливаться на первом упреке; уже в первой части нашей статьи мы указывали, что движущей причиной развития производственных отношений является развитие материальных производительных сил общества. Экономист должен всегда помнить, что изучаемые им производственные отношения людей составляют только одну сторону процесса производства, что они являются той формой, в которой происходит движение и развитие производительных сил. Но это обстоятельство ни в малейшей мере не мешает экономисту сделать «непосредственным» предметом своего изучения именно производственные отношения людей. Всякая попытка включить производительные силы в непосредственный предмет исследования теоретическо-политической экономии означает отказ от принятых Марксом положений. Сам Бессонов, который на диспуте в Институте красной профессуры (апрель—май 1929 г.) выдвинул идею о «равноправном» включении в предмет политической экономии и производственных отношений, и производительных сил, вынужден был на том же диспуте от этой своей идеи отказаться.

Второй упрек, приписывающий мне желание изучать не производственные отношения людей, а их «вещное выражение как таковое», ни на чем не основан. Центральная идея моих «Очерков» заключается именно в том, чтобы показать неразрывную связь всех социальных форм вещей с лежащими в их основе производственными отношениями людей. В частности, на всем протяжении моей книги стоимость изучается не «как таковая», а как выражение производственных отношений людей и регулятора распределения общественного труда между различными отраслями производства. Каждая страница моей книги направлена именно к тому, чтобы выяснить роль стоимости в процессе общественного производства. Поэтому всякие обвинения, что я будто бы отрываю стоимость от материально-технического процесса производства, представляются совершенно необоснованными. Еще более необоснованными, если только это возможно, являются утверждения, что я изучаю стоимость «как таковую» и отбрасываю в сторону лежащие в ее основе общественные производственные отношения людей. Правда, я изучаю эти производственные отношения в их «овеществленном» виде, т. е. в том виде, в каком они проявляются через посредство вещей. Но это объясняется только тем, что указанные производственные отношения людей, по выражению Энгельса, «всегда связаны с вещами и проявляются как вещи». Всякий, кто хочет изучать эти производственные отношения людей, отбросив в сторону вещную форму их проявления, неизбежно должен прийти к «политической экономии без стоимости», защитником которой выступал Туган-Барановский. Изучать производственные отношения капиталистического хозяйства вне вещных форм их проявления — значит уподоблять стихийное, неорганизованное капиталистическое хозяйство плановому, организованному социалистическому хозяйству. Именно этим грехом и страдают буржуазные экономисты социального направления, в первую очередь Штольцман, который представляет себе производственные отношения капиталистического хозяйства по типу планомерно организованных отношений и поэтому совершенно не понимает значения вещных форм их проявления. Вообще полное непонимание необходимости овеществления производственных отношений людей характеризует всех представителей социального направления. Даже те из них, которые находились под сильным влиянием Маркса и высоко ценят его теорию товарного фетишизма (Штольцман и Петри), понимают последнюю односторонне. Они считают, что Маркс под производственными отношениями вещей вскрыл отношения людей, но они не понимают, что этим задача марксовой теории товарного фетишизма не исчерпывается; Маркс показал также, что производственные отношения людей в товарном хозяйстве необходимо принимают форму свойства вещей. Именно этой второй стороне теории товарного фетишизма я посвятил главное свое внимание в «Очерках» и именно эта сторона марксовой теории осталась совершенно непонятой всеми буржуазными экономистами социального направления. Поэтому, хотя Штольцман и Петри высоко ценят теорию товарного фетишизма Маркса, но она в сущности в их рассуждениях не играет центральной роли; они отбрасывают отношения вещей, чтобы вскрыть за ними отношения людей, но они не понимают, что эти отношения людей должны быть изучаемы в их овеществленной форме.

Столь же упрощенно представляет себе теорию товарного фетишизма и Бессонов: «Вернемся к теории товарного фетишизма и согласимся на момент с Рубиным, что суть марксова учения заключается именно в том, чтобы за вещами видеть производственные отношения. Казалось бы, естественный вывод отсюда заключается в том, чтобы, откинув вещи, немедленно и всерьез приняться за изучение скрытых за ними производственных отношений» (стр. 85). Бессонов понимает теорию товарного фетишизма так же односторонне, как и экономисты социального направления. Он думает, что, раз мы за свойствами вещей вскрыли производственные отношения людей, мы можем изучать последние в их непосредственно-общественном, а не вещном выражении; он забывает, что эти производственные отношения необходимо принимают вещную форму и вне последней нами изучаться не могут. Надо прибавить, что Бессонов здесь лишь повторяет мысли, изложенные в свое время Богдановым. Именно Богданов считал, что задача теории товарного фетишизма ограничивается тем, чтобы сорвать вещный покров с экономических явлений, «дефетшизировать» последние и изучать их вне вещной формы их проявления.

Приписывая мне мнимое преувеличение роли социальных форм вещей, Бессонов совершенно отбрасывает последние. К какой путанице приводит его подобное понимание, мы можем проследить на примере его рассуждений о капитале. Прежде всего Бессонов утверждает, что «капитал никогда не был для Маркса «формой вещи», как изображает Рубин» (стр. 88). На первый взгляд эта фраза может озадачить любого марксиста. Ведь все учение Маркса о кругообороте капитала, изложенное им во II томе «Капитала», основанного именно на том, что различные вещи (деньги, товары или элементы производства) поочередно принимают форму капитала. Как же можно утверждать, что капитал не является социальной формой, принимаемой вещами? Особая функция, выполняемая вещами, и придает им социальную форму капитала, которую они сохраняют даже в том случае, когда они в данный момент не функционируют в качестве носителей производственных отношений между капиталистом и рабочим.

Что же представляет собой капитал, по мнению Бессонова? — Неожиданно Бессонов становится горячим защитником изучения производственных отношений людей и заявляет: «Маркс всегда рассматривал капитал как общественное отношение между классом капиталистов и классом рабочих, отношение, неизбежно возникающее на известной ступени развития материальных производительных сил. Именно этот классовый характер и был главным для Маркса в капитале, а вовсе не «экономическая форма» вещи — капитала» (стр. 88). Разумеется, для Маркса, капитал представляет собой не производственное, а именно классовое отношение, но ведь, как говорит Маркс, капитал есть «общественное отношение, выраженное в вещах и через вещи» («Theorien», т. III, стр. 325). Противопоставлять производственное отношение экономической форме вещей нет ни малейших оснований, так как производственные отношения и принимают форму экономических свойств вещей; поэтому и сам Бессонов в другом месте говорит, что «Маркс определял капитал как ценность, приносящую прибавочную ценность» (стр. 81). Он, по-видимому, даже не понимает, что здесь он уже признал, что общественные отношения между классами капиталистов и рабочих принимают форму особого свойства продуктов труда, — быть стоимостью, приносящей прибавочную стоимость. Согласно этому определению, общественные отношения людей уже приняли форму свойства вещей; это вынужден признать, против своей воли, сам Бессонов. Но так как он не понимает ясно этого процесса овеществления производственных отношений людей, то он впадает в безнадежную путаницу при более детальном разборе категорий капитала. Он разражается грозными тирадами против моих слов, что в капиталистическом обществе средства производства принимают форму капитала, а средства существования рабочих —форму зарплаты (стр. 81). Он утверждает, что только Богданов определял капитал как средства производства, ставшие средствами эксплуатации (стр. 81). Конечно, определение Богданова ошибочно, но не потому, что он говорил о ''средствах производства'', а потому, что он говорил об ''эксплуатации'', не определяя ближе присущие ей специфические формы в капиталистическом обществе. С точки зрения определения Богданова средства производства (скот, сельскохозяйственный инвентарь, семена и пр.), при помощи которых бояре закабаляли себе крестьян, также являлись капиталом, ибо они служили средствами эксплуатации. Богданов забыл указать, что капиталом являются лишь средства производства, которые являются средствами эксплуатации ''наемного рабочего''. Но в марксистской литературе всегда было общепринятым мнение, что именно сосредоточение средств производства в руках капиталистов составляет основу всего капиталистического общества. Маркс нередко рассматривал капитал именно как средства производства, отчужденные от рабочего и противопоставленные ему. «Труд превращается в наемный труд, а средства производства — в капитал» («Капитал», т. III, ч. 2, стр. 344).

Бессонов без всяких оснований приписывает мне мысль, что «средства существования рабочих не могут принимать форму капитала и что будто бы последняя органически сращена с формой средств производства» (стр. 81, 82). Приписав мне это мнение, критик находит, что оно «недостаточно грамотно» (стр. 82). Посмотрим, какой уровень грамотности проявляет наш критик.

Прежде всего всякий грамотный читатель должен понять, что если средства существования рабочих, по нашим словам, принимают форму заработной платы, то этим мы не только не исключаем того факта, что они же принимают и форму капитала, но, напротив, мы прямо выражаем этот факт. Ведь всякому грамотному читателю известно, что сумма денег, представляющая для рабочего заработную плату, является переменным капиталом для капиталиста. Если мы говорим, что средства существования принимают форму заработной платы, то тем самым мы утверждаем, что они принимают косвенно и форму переменного капитала (хотя непосредственно переменным капиталом в процессе производства является рабочая сила).

Однако. Бессонов умудряется спорить и против того, что средства существования рабочих принимают форму заработной платы: «Средства существования рабочих прежде всего не принимают формы заработной платы. Эту форму заработной платы, т. е. форму цены рабочей силы, принимает стоимость рабочей силы как товара, а отнюдь не средства существования рабочего» (стр. 82). Чтобы опровергнуть это заявление Бессонова, нам достаточно привести одну цитату из Маркса: «Переменный капитал есть лишь особая историческая форма, в которой проявляется ''фонд средств существования'' или рабочий фонд… Это — запас, который необходим рабочему для поддержания и воспроизводства его жизни и который, при всякой системе общественного производства, он должен производить и воспроизводить. Рабочий фонд постоянно притекает к рабочему в форме платежных средств за его труд» («Капитал», т. I, стр. 445. Выделение наше), т. е. в форме заработной платы. Итак, по прямому указанию Маркса, фонд средств существования рабочего принимает форму переменного капитала или заработной платы.

Казалось бы, самому Бессонову должно быть ясно, что мы не ограничиваем форму капитала только областью средств производства. В одном месте Бессонов приписывает мне мысль, что форма капитала «органически сращена с формой средств производства» (стр. 82). Но в другом месте он же умудряется утверждать, что «именно деньги для Рубина (кстати и для вульгарных экономистов) и есть та вещь, которая обладает «социальной формой капитала» (стр. 89). Бессонов не замечает, что он противоречит сам себе: то он приписывает мне мысль, что капиталом являются только средства производства, то мысль, что «деньги сами по себе обладают формой капитала» (стр. 92), и на основании этих рассуждений он приходит к выводу, что «для Рубина определенная социальная форма неразрывно связана с «определенными вещами» (стр. 90). С какими же именно «определенными» вещами? Пусть ответит наш критик. Связываем ли мы форму капитала со средствами производства, или с деньгами? Если бы критик обнаружил больше внимания к тексту «Очерков», он не приписал бы нам этой нелепой мысли; он сделал бы из своих собственных слов вывод, что мы одинаково признаем возможность того, что форму капитала принимают и деньги, и средства производства, и средства существования рабочих. Но вместе с тем он понял бы, что капитал должен быть представлен в какой-нибудь вещи, должен быть прикреплен либо к деньгам (денежный капитал), либо к готовым товарам (товарный капитал), либо к элементам производственного процесса (производительный капитал).

Совершенно нелепо приписываемое нам критиком мнение, что деньги сами по себе составляют капитал; он разражается по этому поводу тирадами на тему о необходимости принять во внимание, что капитал предполагает покупку рабочей силы. Он не видит, что, когда я говорю о деньгах, связывающих «товаровладельца-капиталиста с ''товаровладельцем-рабочим''», я тем самым уже предполагаю продажу рабочей силы, ибо последняя есть тот единственный товар, которым располагает товаровладелец-рабочий. Только превращение рабочей силы в товар создает капиталистические производственные отношения. Но в какой мере умудрился Бессонов напутать даже в этом простом вопросе, видно из следующего примера: «Только наличие ''этого'' товара (т. е. рабочей силы) в данной меновой сделке превращает ее из простого менового акта в капиталистическое отношение. Следовательно, если уже говорить о какой-то особой специфической форме товара, с которой неразрывно связано капиталистическое отношение, то нужно говорить именно о товаре рабочая сила, а не о деньгах, как в полном противоречии с Марксом утверждает Рубин» (стр. 91). Можно только удивляться путанице, внесенной критиком в этот простой вопрос. Критик не понял, что именно благодаря тому, что рабочая сила превратилась в товар, противостоящие рабочему ''средства производства'', или ''деньги'' — превратились в капитал. Судя по путаной фразе Бессонова, он, по-видимому, думает, что мы должны признать ''капиталом'' в первую очередь не средства производства и деньги, а именно ''рабочую силу''. Но ведь эта значило бы прийти к нелепому выводу, что рабочий является капиталистом, ибо он имеет капитал (т. е. рабочую силу). Маркс поэтому неоднократно подчеркивал, что рабочая сила, пока она является ''товаром'', не является ''капиталом''. «Поскольку рабочая сила обращается на рынке, она не есть капитал, не есть какая бы то ни было форма товарного капитала, она вообще не капитал, а рабочий — не капиталист, хотя он и выносит на рынок товар, а именно свою собственную шкуру. Лишь после того, как рабочая сила уже продана и введена в производственный процесс, следовательно, лишь после того, как она перестала обращаться в качестве товара, она становится составной частью производительного капитала» («Капитал», т. II, стр. 138). Мы видим, таким образом, всю нелепость требования Бессонова считать капиталом ''в первую очередь'' товар — рабочую силу, а не деньги или средства производства. Именно потому, что рабочая сила является ''товаром'' (не будучи капиталом до тех пор, пока она остается товаром), деньги и средства производства являются ''капиталом''.

Мы видим, к какой безнадежной путанице привело Бессонова непонимание связи между производственными отношениями и вещами, к которым они прикреплены. Бессонов, который был горячим защитником исследования в политической экономии вещей, как потребительных стоимостей, хочет изгнать из нашей науки вещи, рассматриваемые как носители общественных производственных отношений людей. Именно Бессонов, который так рьяно отстаивал необходимость изучения многокрасочного мира реальных вещей, проявляет величайшую беспечность там, где ему приходится прослеживать связь производственных отношений людей с различными группами вещей (средства производства, средства существования, деньги, рабочая сила).