Редактирование: Рубин И. Очерки по теории стоимости Маркса (раздел)

===== § 3. Классики и Маркс =====

В первой части статьи мы ответили на возражения, развитые с. Бессоновым в его статье в № 1 журнала «Проблемы экономики»; сейчас мы переходим к разбору второй половины его статьи, помещенной в № 2 этого же журнала.

Начало своей статьи Бессонов посвящает вопросу о классиках и Марксе. Бессонов резко критикует изложение теории товарного фетишизма, данное мной в «Очерках»; он утверждает, что я напрасно приписал Марксу заслугу открытия тайны фетишизма. По его мнению, эта тайна была уже открыта классиками. «По мнению Маркса, уже классики видели за вещами скрывающиеся за ними производственные отношения людей. Правда, они видели это не так ясно, как видел Маркс, правда, они часто путались в этом вопросе вследствие того, что считали товарный, т. е. буржуазный способ производства вечным, а не исторически-преходящим. Однако никогда, конечно, Марксу не могло прийти в голову нападать на классиков именно ''по этой линии''. Напротив, теория товарного фетишизма отделяет Маркса не от классиков, а от вульгарных экономистов» («Проблемы экономики», № 2, стр. 83. В дальнейшем цитируем эту книжку журнала без указания источника). Вывод Бессонова, подчеркнутый им курсивом, гласит, что «''Рубин навязывает читателю им самим выдуманное различие Маркса от классиков''» (стр. 82).

Бессонов и на этот раз хочет найти сходство между моим изложением и идеями Струве или буржуазных экономистов социального направления. Он сообщает, что я преподношу читателю «Струвианско-штольцмановское представление о классиках» (стр. 80). Сам же Бессонов убежден в том, что уже классики сумели вскрыть за вещными категориями производственные отношения людей, и не здесь следует искать их главное отличие от Маркса; главный недостаток классиков, по его мнению, заключается отнюдь не в том, что они были «несоциальны», а в том, что они были «неисторичны» (стр. 82). Этот признак «неисторичности» кажется Бессонову совершенно достаточным для того, чтобы провести разграничительную черту между классиками и Марксом. Меня он упрекает именно в том, что я считаю этот признак недостаточным. «В том-то и дело, что признак историчности, или неисторичности кажется Рубину недостаточным» (стр. 82).

Обратимся к разбору изложенного взгляда Бессонова на учение классиков. На каком основании приписывает мне Бессонов мысль, что классики ничем не отличались от вульгарных экономистов? В доказательство он ссылается на следующую фразу из моей книги «История экономической мысли» (стр. 237): «Социальные формы, принимаемые вещами при наличии определенных производственных отношении между людьми, Рикардо принимает за свойства самих вещей». Эта цитата дает повод Бессонову к следующему восклицанию: «Нужно относиться с большим пренебрежением к прямым указаниям Маркса, чтобы в книге, претендующей на марксистскую характеристику и официально одобренной Гусом, решиться бросить подобное обвинение Рикардо» (стр. 78). Бессонов при этом ссылается на известную фразу Маркса о том, что Рикардо рассматривал стоимость как «простое выражение, специфически общественную форму производительной деятельности людей». Отсюда он делает вывод, что свою оценку классиков я заимствовал не у Маркса, а у Струве.

Это обвинение Бессонова, как и большинство других его обвинений, имеет единственным своим источником полное незнакомство автора с марксистской литературой, посвященной данному вопросу. Неужели, действительно, я должен был обращаться к Струве, чтобы найти указания на склонность классиков к смешению социальных функций вещей с их естественными функциями? Неужели я не мог найти подобного рода указания как у самого Маркса, так и у авторитетнейших представителей марксизма, писавших на протяжении целого полувека? Если бы Бессонов не обнаружил полной беззаботности насчет истории марксистской мысли, он легко убедился бы, что инкриминируемая им мне фраза о Рикардо представляет собой не что иное, как повторение мысли, встречающейся у большинства авторитетных представителей марксизма. В этом вопросе, как и в других, Бессонов, сам того не сознавая, резко порывает с общепринятыми среди марксистов взглядами.

Начнем в хронологическом порядке со старой статьи Каутского под названием «Нищета философии» и «Капитал», написанной им в 80‑х годах, когда он находился еще в постоянном общении с Энгельсом. В этой статье читаем: «Экономисты, часто даже Рикардо, в большинстве случаев смешивали ''естественные'' формы, которые лежат в основе экономических категорий, с ''общественными'' отношениями, выражающими их в действительности. Они должны были делать это, так как рассматривали экономические категории, поскольку это вообще возможно, отделенными одна от другой, в неподвижном состоянии. При такой манере исследования утрачивается почти полностью их общественный характер, тогда как их естественные формы больше бросаются в глаза» (Каутский, Соч., т. I, 1928 г., стр. 219). О том же он говорит в другом месте: «Маркс таким образом исходит из анализа товара, тогда как Рикардо (а также Родбертус) принимает товар и продукт как нечто равнозначащее, смешивает естественную форму, лежащую в основе товара, с общественным отношением, превращающим продукт в товар» (там же, стр. 224).

В еще более резких выражениях, если только возможно, мы встречаем такую же характеристику классиков у Розы Люксембург: «Коренная разница между рикардовской и марксовской теориями трудовой стоимости, — разница, которую не сумели оценить буржуазные экономисты и которая почти всегда оставляется без внимания в популяризациях учения Маркса, — заключается в том, что Рикардо, соответственно своему общему естественно-правовому пониманию буржуазного хозяйства, считал и создание стоимости естественным свойством человеческого труда, индивидуального конкретного труда отдельного человека» (Люксембург, «Накопление капитала», 1923 г., стр. 48). Еще более резко проявляется эта черта у Смита. «Смит прямо считал создание стоимости физиологическим свойством труда, как проявления животного организма человека. Точно так же как паук производит из своего тела паутину, так создает стоимость работающий человек, — всякий человек, который создает полезные вещи, — потому что работающий человек с самого начала является товаропроизводителем, как человеческое общество от природы является обществом, покоящемся на обмене, а товарное хозяйство — нормальной формой человеческого хозяйства» (там же, стр. 49.).

В конце цитированной фразы Люксембург правильно указывает причину, побуждавшую классиков видеть в стоимости свойство, присущее всякому продукту труда. Причина эта заключается в том, что классики принимали капиталистическое производство за производство вообще, т. е. не отличали материально-технический процесс производства вообще от той специфической общественной формы, которую он имеет в капиталистическом хозяйстве. Беда классиков заключалась не только в их «неисторичности», как думает Бессонов. Если бы заслуга Маркса заключалась только в том, что он понял исторически-преходящий характер капитализма, то трудно было бы отличать Маркса от буржуазных экономистов исторического направления и в частности от какого-нибудь Зомбарта. Маркс не только показал нам исторически-преходящий характер капиталистического хозяйства, но и объяснил нам, что возникновение, развитие и гибель каждой экономической формации общества объясняется противоречием между производительными силами и производственными отношениями, т. е. между материально-техническим процессом производства и специфической общественной формой, принимаемой им в данный исторический период. Только это учение о противоречии между производительными силами и производственными отношениями и делает метод Маркса не только историческим, но и диалектическим. И именно это диалектическое понимание было совершенно чуждо классикам. О Рикардо Маркс пишет: «Буржуазное, точнее капиталистическое производство Рикардо рассматривает, как абсолютную форму производства; поэтому присущие ему определенные формы производственных отношений не могут вступать в противоречие или налагать оковы на производство как таковое» («Theorien», т. III, стр. 54). Как видим, главный недостаток Рикардо, по мнению Маркса, заключается в том, что он по рассматривал экономические явления, как связанные именно с данной специфической общественной формой, принимаемой процессом производства в капиталистическом хозяйстве. А это и значит, что классики были не только «неисторичны», но и смешивали социальные функции вещей с техническими. Видеть единственное отличие Маркса от классиков в его «историчности» — значит похерить весь диалектический метод Маркса. Роза Люксембург идет еще дальше и даже обвиняет Смита и его последователей в том, что «они в капиталистическом товарообмене смешивают потребительную стоимость товаров с их отношениями стоимости» (там же, стр. 56).

Приблизительно такую же характеристику классиков дает, наконец, и Гильфердинг. Категории Рикардо «остаются естественными категориями; стоимость для него все еще свойство самого блага, заключающегося в том, что оно есть продукт труда, как для другой категории благ стоимость заключается в их редкости; капитал для него не что иное, как «накопленный труд», что, по выражению Маркса, представляет только «экономическое название» для средств производства» (Гильфердинг, Постановка проблемы теоретической экономии у Маркса, сборник «Основные проблемы политической экономии», 3-е издание, стр. 75—76).

Как видим, то «странное обвинение», которое я, по словам Бессонова, бросил классикам, представляет собой не что иное, как буквальное повторение мысли, встречающейся у всех авторитетных представителей марксизма. Бессонов же решительно возражает против этой мысли и считает, что теория товарного фетишизма отделяет Маркса лишь от вульгарных экономистов, а не от классиков. Кто же в таком случае, я или Бессонов, продолжает в данном вопросе традиции марксистской мысли, и кто из нас вносит, по его словам, «бесспорную новость» в марксистскую литературу? В оправдание Бессонова можно лишь сказать, что он просто-напросто не знает, как смотрели лучшие марксисты на учение классиков, и поэтому возражает против общепринятых в марксистской литературе взглядов, сам того не сознавая. Если Бессонов не удовлетворится приведенными нами цитатами из сочинений авторитетных марксистов, то мы охотно можем привлечь на помощь и самого Маркса. Неужели Бессонову неизвестно, что революционный переворот, произведенный Марксом в учении о капитале, заключается именно в том, что он увидел в капитале общественное производственное отношение людей? Неужели ему неизвестно, что именно в этом заключается характерная черта марксовой теории капитала, резко отличающая ее от учения классиков? Такое представление о марксовой теории капитала является не только общепринятым среди марксистов, но и сам Маркс неоднократно указывал на это обстоятельство. Маркс писал: «Рикардо различает его (капитал) только как «накопленный труд» от «непосредственного труда». И он представляется как нечто только вещественное, только элемент в процессе труда, из которого никогда не может быть развито отношение труда и капитала, заработной платы и прибыли» («Теории прибавочной стоимости», т. II, ч. 1, 1923 г., стр. 88). Еще резче выражается Маркс о Смите. «Он перечисляет те предметы, те вещественные элементы, которые образуют основной капитал, и те, которые образуют оборотный капитал, как будто такое предназначение присуще предметам вещественно, от природы, как будто эти категории вытекают не из определенных функций этих предметов в капиталистическом процессе производства» («Капитал», т. II, 1927 г., стр. 135).

Число этих цитат можно было бы умножить, но мы полагаем, что и приведенных уже достаточно для полного опровержения взглядов Бессонова. Но, спросит читатель, как же объяснить в таком случае приведенную Бессоновым цитату из Маркса, в которой говорится, что Рикардо рассматривал стоимость как выражение производительной деятельности людей? Это кажущееся противоречие объясняется очень просто тем, что система классиков сама противоречива. С одной стороны, классики сводят, хотя и недостаточно последовательно, различные формы дохода к стоимости, а стоимость к труду. Своей теорией трудовой стоимости они подготовили путь для раскрытия общественного характера всех экономических категорий. Однако они только подготовили путь для решения этого вопроса, но сами не разрешили, его, главным образом благодаря своему непониманию двойственного характера труда и двойственного характера самого процесса производства. Так как они смешивали конкретный труд с абстрактным, материально-технический труд с общественным трудом, то вполне понятно, что стоимость они должны были рассматривать как результат труда вообще и, следовательно, как нечто присущее всякому продукту труда. С одной стороны, они сводили стоимость к труду, а с другой стороны, именно потому, что они не понимали общественной формы этого труда, они считали естественным свойством вещи как эту стоимость, так и производные от нее социальные формы (например, капитал). Именно поэтому в учении классиков смешивались и переплетались все время две точки зрения: общественно-трудовая и вульгарно-вещная. Поэтому, как неоднократно указывает Маркс, учение Смита явилось истоком для двух различных течений экономической мысли: для теории трудовой стоимости и для вульгарной политической экономии. Именно поэтому даже в теории Рикардо имеется, по словам Маркса, «вульгарный элемент» («Theorien», т. III, стр. 574), который проявляется очень ярко, например, в его учении о капитале и прибыли.

Если бы Бессонов не ограничился одной цитатой из моей книги «История экономической мысли», он убедился бы, что я тщательно подчеркиваю обе указанные стороны учения о классиках. На стр. 280 этой книги, я дал общую характеристику - учения классиков в следующих словах: «Классическая школа изучала социальные формы вещей (стоимость, заработную плату, прибыль и ренту), не отдавая себе ясного отчета в том, что они представляют собой не что иное, как выражение социально-производственных отношений людей. Отсюда двойственность и учениях классической школы. Поскольку она изучала ''социальные формы'' вещей в их отличии от самих вещей (например, стоимость продукта в отличии от самого продукта как потребительной стоимости), поскольку она рассматривала их как порождение ''человеческого труда'' (хотя не отдавая себе ясного отчета в социальной форме организации труда), а тем самым и человеческого ''общества''. С этой «трудовой» точки зрения классики свели заработную плату, прибыль и ренту к стоимости, а стоимость — к труду. В труде они нашли глубоко скрытую основу всех экономических явлений и своей теорией трудовой стоимости заложили основы политической экономии как науки социальной. С другой стороны, поскольку классики изучали социальные формы ''вещей'', они склонны были искать их происхождение в натуральных или материально-технических свойствах самих этих вещей. Им казалось само собой понятным, что средства производства (машины и пр.) обладают социальной формой капитала. Не менее понятным казалось им, что капитал должен приносить прибыль. Отсюда легко было прийти к выводу, что капитал в своей материально-технической форме (машины и т. п.) создает прибыль, получаемую его владельцем. Такой взгляд находился в полном согласии с общепринятыми, «вульгарными» взглядами, господствующими в кругах предпринимателей и вообще среди широкой публики, ограничивающейся поверхностным наблюдением экономических явлений».

Эта цитата с несомненностью показывает, что я в достаточной мере подчеркнул именно обе стороны учения классиков и показал своеобразное сплетение в их работах двух точек зрения — трудовой и вульгарной. Но именно поэтому никак нельзя сказать, что классики уже сумели разгадать тайну товарного фетишизма и рассматривали экономические категории как выражение производственных отношений людей. Отмечая вульгарную или натуралистическую сторону в учении классиков, мы не только не погрешаем против истины, но мы лишь благодаря этому делаем возможным правильное понимание отличия Маркса от классиков, — отличия, которое, по словам Люксембург, «не сумели оценить буржуазные экономисты». Мы теперь можем только прибавить, что это отличие не было понято не только буржуазными экономистами, но и до сих пор не понято некоторыми экономистами, охотно причисляющими себя к ортодоксальным марксистам. По-видимому, свою ортодоксальность они видят в том, чтобы оспаривать у Маркса честь разоблачения товарного фетишизма и приписывать ее классикам.