Редактирование: Рубин И. Очерки по теории стоимости Маркса (раздел)

===== § 1. Предмет политической экономии =====

Ввиду того, что в настоящее время одним из центральных пунктов нашего спора с Бессоновым является вопрос о предмете политической экономии, я считаю полезным перепечатать здесь первый пункт тезисов, выдвинутых мной в дискуссии с Бессоновым в феврале 1928 г. Этот пункт тезисов гласил:

<blockquote>«Товарно-капиталистическое хозяйство есть единство определенного состояния производительных сил и определенной совокупности производственных отношений людей. Наука не может изучать это единство иначе, как путем выделения его различных и противоположных сторон. Каждая сторона этого единства изучается как часть единого целого, т. е. имея своей предпосылкой, другую его сторону. Наука об общественной технике имеет предметом своего изучения производительные силы общества в их взаимодействии с производственными отношениями людей. Политическая же экономия изучает производственные отношения капиталистического общества в их взаимодействии с процессом развития производительных сил.

Определение теоретической экономии как науки о производственных отношениях людей составляет краеугольный камень всей марксовой системы. Правильность его подтверждается действительным содержанием экономической системы Маркса, в которой каждая экономическая категория рассматривается как выражение производственных отношении людей. Указанное определение послужило Марксу орудием для преодоления фетишизма товарного хозяйства. Оно является общепринятым в марксистской литературе и разделяется всеми авторитетными представителями марксизма (Плеханов, Ленин, Каутский, Гильфердинг и др.). Всякий, кто отвергает определение теоретической экономии как науки о производственных отношениях людей, 1) порывает с общепринятым положением марксизма, 2) отбрасывает наиболее характерную особенность экономического учения Маркса, отличающую его от буржуазной экономии, 3) вносит снова неясность и путаницу в вопрос, выясненный благодаря усилиям Маркса, и 4) открывает двери для возрождения всякого рода вульгарно-фетишистических теорий.

Мы требуем от с. Бессонова прямого и недвусмысленного ответа на вопрос: признает ли он определение теоретической экономии как науки о производственных отношениях людей, или же он его отвергает?»
</blockquote>
Формулировка, изложенная в первом пункте тезисов, полностью внесена мной в третье издание «Очерков». И тем не менее Бессонов, который на диспуте в феврале 1928 г. говорил, что «в тезисах я правильно определил предмет политической экономии, как производственные отношения людей в их взаимодействии с производительными силами, и что если бы я раньше так определил, то мы бы не спорили» (цитирую по стенограмме моего содоклада на упомянутом диспуте), — сейчас спорит против этого определения.

Процитировав мои слова, что предметом изучения политической экономии является «изменение производственных отношений людей в зависимости от развития производительных сил», Бессонов вынужден признать, что «с неподдающейся сомнению ясностью и точностью Рубин присоединяется здесь к бесспорному марксистскому положению» (с. 128). Казалось бы, все обстоит у меня как нельзя лучше. Однако Бессонов недоволен. Он находит, что, «присоединившись целиком и полностью к этому бесспорному положению, Рубин, со свойственной ему манерой, немедленно же начинает осторожное и недвусмысленное его разъяснение» (с. 128).

В чем же заключается мое «разъяснение»? Оно заключается в признании мной существования двух наук: 1) науки об общественной технике, которая должна изучать производительные силы общества в их взаимодействии с производственными отношениями людей, и 2) политической экономии, которая имеет предметом своего изучения свойственные капиталистическому, хозяйству производственные отношения людей в их взаимодействии с производительными силами общества.

Казалось бы, что неправильного в моем утверждении, что политическая экономия изучает производственные отношения людей? Ведь до появления статьи Бессонова это утверждение считалось общепризнанным среди марксистов. Что, далее, неправильного в моем утверждении, что наряду с политической экономией должна существовать наука об общественной технике? Ведь и это утверждение, которое в сущности сводится к тому, что политическая экономия не ставит себе целью заменять науку об общественной технике, принадлежит к числу элементарных, азбучных истин для каждого марксиста.

Однако Бессонов, который во что бы то ни стало должен открыть у меня «ошибки», умудряется спорить и против выставленных положений. По его мнению, моя ошибка заключается в том, что я признаю существование двух наук о хозяйстве вместо одной науки. «Вместо единой науки, изучающей связь и противоречие между производительными силами и производственными отношениями… получаются уже две науки, отличающиеся друг от друга, как это ни странно, одной лишь расстановкой слов «производительные силы» и «производственные отношения», одной лишь словесной формулировкой и, по-видимому, отнюдь не существом дела» (с. 129).

«Как это ни странно», но Бессонов не понял следующей простой вещи. Капиталистическое хозяйство есть единство производительных сил и производственных отношений людей. Мы ставим себе целью изучить, выражаясь словами Бессонова, «связь и противоречия между производительными силами и производственными отношениями». Но изучить эту связь мы можем с двух сторон: и со стороны производственных отношений, и со стороны производительных сил. В политической экономии мы берем непосредственным предметом своего изучения производственные отношения капиталистического общества и должны вскрыть все закономерности явлений в этой области. Но производственные отношения, во-первых, обусловлены в своем движении изменением производительных сил, а с другой стороны, в известных пределах оказывают обратное влияние на движение производительных сил. Ввиду этого мы должны изучать, как указано в моих «Очерках» (с. 10), «производственные отношения людей в их взаимодействии с производительными силами общества». Иначе говоря, в изменении производительных сил мы должны искать конечную причину изменения производственных отношений, составляющих предмет нашего исследования.

Но значит ли это, что мы тем самым делаем производительные силы непосредственным предметом нашего изучения в политической экономии? Никоим образом, — и всякий человек, знакомый с элементарными принципами классификации наук, без труда поймет это. Различные науки изучают различные стороны единой реальной действительности. Различные общественные науки изучают различные стороны жизни общества. При неразрывной связи и взаимодействии различных сторон жизни общества, различные общественные науки для объяснения изучаемых ими явлений вынуждены апеллировать к другим явлениям, находящимся в тесной связи с первыми явлениями в качестве их причин и следствий. Но этим нисколько не отрицается возможность существования отдельных, более или менее самостоятельных наук, изучающих различные стороны жизни общества (хозяйство, право, государство, идеологию и т. д.). Точно так же то обстоятельство, что в политической экономии мы для объяснения изменения производственных отношений апеллируем к изменению производительных сил, ни в малейшей мере не означает, что мы делаем последние непосредственным предметом нашего исследования в этой науке. Мы отнюдь не ставим себе целью вскрыть ''все'' закономерности, присущие сфере производительных сил, а рассматриваем последние лишь постольку, поскольку это необходимо для объяснения непосредственного предмета нашего изучения, т. е. производственных отношений людей. И даже в этом случае мы не столько вскрываем ''все'' закономерности, присущие сфере производительных сил, сколько пользуемся по возможности готовыми уже данными, которые должны быть добыты и анализированы в специальной науке об общественной технике, имеющей предметом своего изучения производительные силы общества.

Итак, совершенно напрасно Бессонов думает, что, если в политической экономии мы изучили производственные отношения людей в их взаимодействии с производительными силами общества, то уже не осталось места для другой науки, имеющей специальным предметом своего изучения производительные силы. Такая наука об общественной технике (и в частности наука, изучающая производительные силы капиталистического общества во всем своеобразии присущих им закономерностей) должна быть создана и создается, так как, во-первых, мы в политической экономии останавливаем наше внимание лишь на тех изменениях производительных сил, которые имеют для нас наибольший интерес, и, во-вторых, даже для объяснения этих явлений мы должны получить возможно большее число готовых фактов и теоретических положений, добытых наукой об общественной технике. Поэтому сами экономисты заинтересованы в том, чтобы, наряду, с политической экономией, была разработана наука об общественной технике. Последняя наука имеет непосредственным предметом своего изучения производительные силы общества и должна вскрыть все закономерности явлений в этой области. Что же касается производственных отношений людей, то они специально этой наукой не изучаются и привлекаются ей лишь постольку, поскольку это необходимо для объяснения движения производительных сил.

Прибегнем к примеру для иллюстрации изложенных мыслей. Всем известно, что существует неразрывная связь между ростом технического состава капитала и ростом органического состава капитала. Но эта связь ни в малейшей мере не уничтожает того обстоятельства, что первое явление относится к сфере производительных сил, а второе явление — к сфере производственных отношений капиталистического общества. Поэтому Маркс в «Капитале» делает непосредственным предметом своего исследования рост органического состава капитала, со всеми вытекающими из него последствиями в виде создания резервной армии, концентрации капитала и т. д. Что же касается роста технического состава капитала, то Маркс привлекает его в свое исследование лишь постольку, поскольку это необходимо для объяснения закона повышения органического состава капитала. Можем ли мы сказать, что Маркс сделал предметом своего исследования рост технического состава капитала? Конечно, нет. Для этого Марксу пришлось бы собрать и анализировать громадное количество фактов, относящихся к самым различным отраслям производства и иллюстрирующих рост применения машин и прочих мертвых средств производства по сравнению с живым трудом рабочих. Маркс должен был бы вскрыть все закономерности этого процесса возрастания технического удельного веса средств производства по сравнению с живым трудом, он должен был бы вскрыть особенности, характеризующие этот процесс в различных отраслях производства, и его взаимодействие с производственными отношениями людей. Этот огромный материал не может быть изучен мимоходом в политической экономии, он должен составить предмет особой науки об общественной технике, — и чем скорее это будет сделано, тем лучше для самой политической экономии.

Какие доводы выдвигает Бессонов против существования двух наук, посвященных изучению различных сторон хозяйственной жизни? Собственно говоря, никаких. По-видимому, он опасается, что существование этих двух наук создает «разрыв» между производительными силами и производственными отношениями. Но такой взгляд объясняется полнейшим непониманием закона разделения труда между отдельными науками. Наивно думать, что для сохранения тесной связи между двумя явлениями мы должны их изучать непременно в пределах одной науки. И столь же наивно думать, что если два тесно связанных между собой явления изучаются нами в двух соседних науках, то этим самым между ними и создается «разрыв». Никакого разрыва между физическими и химическими явлениями мы не создаем тем, что изучаем первые в физике, а последние — в химии. И если бы мы при современном состоянии наших знаний попробовали соединить их в одной науке, мы ничего кроме путаницы не получили бы. Чтобы предупредить разрыв между политической экономией и наукой об общественной технике, мы должны предмет каждой из этих двух наук определить таким образом, чтобы он был неразрывно связан с предметом другой науки. Но устранить существование этих двух наук мы не можем и не должны.

Как видим, политическая экономия изучает производственные отношения людей в их взаимодействии с производительными силами общества. Наука же об общественной технике изучает производительные силы общества в их взаимодействии с производственными отношениями людей. Бессонов думает, что эти две науки отличаются одна от другой «лишь расстановкой слов «производительные силы» и «производственные отношения» (с. 129). Конечно, если бы речь шла о пустых словах, под которыми не скрываются определенные понятия, — а с такими словами мы действительно часто встречаемся и в устной и в литературной полемике, — расстановка слов не изменила бы содержания фразы. Но если речь идет о словах, выражающих определенные понятия, то другая расстановка слов изменяет весь смысл фразы. Одно дело сказать, что мы изучаем производственные отношения в их взаимодействии с производительными силами, и другое дело сказать, что мы изучаем производительные силы в их взаимодействии с производственными отношениями людей.

Бессонов утверждает, что я «выдумываю новые науки» (с. 129). Дело обстоит как раз наоборот. Бессонов хочет «выдумать» единую науку, изучающую одновременно и производительные силы и производственные отношения. Я же только констатирую всем давно известный факт, что производительные силы и производственные отношения, в силу глубокого различия их природы, стали предметом изучения двух отдельных наук (что не исключает для теории исторического материализма необходимости изучения всех сторон жизни общества в их взаимодействии). Правда, наука об общественной технике развилась с большим опозданием, но тем не менее она все же существует как наука, которая ставит себе целью вскрыть закономерность движения производительных сил. Что же касается политической экономии, то для всякого, имеющего хотя бы слабое представление о ней, не подлежит сомнению, что она развилась именно как наука о производственных отношениях капиталистического общества. Уже споры меркантилистов XVII века о заработной плате, прибыли, ренте и т. д. показывают, что политическая экономия была вызвана к жизни интересами различных общественных классов, которые боролись за увеличение своей доли в совокупной стоимости, произведенной трудом общества. Политическая экономия, особенно в трудах классиков, окончательно приняла форму науки о стоимости и распределении (заработной плате, прибыли и ренте), т. е. науки о производственных отношениях людей. Если самим классикам этот характер политической экономии еще не был вполне ясен (в силу того, что они смешивали социальные функции вещей с их техническими функциями), то в лице Маркса политическая экономия достигла своего полного самопознания. Маркс поставил вопрос об изменении самой системы производственных отношений в ее целом, о замене капитализма социализмом. И именно потому он не уставал повторять, что все категории политической экономии представляют собой выражение производственных отношений людей.

С точки зрения Бессонова мы должны были бы совершенно отбросить ставшее уже традиционным в марксистской литературе определение политической экономии как науки о производственных отношениях капиталистического общества. А между тем это определение является наиболее острым орудием, при помощи которого Маркс нанес сокрушительные удары буржуазной политической экономии. Революционный переворот в политической экономии, совершенный Марксом, заключался именно в том, что он рассматривал все экономические явления, в которых буржуазные экономисты видели неизменные свойства вещей, как результат исторически-изменчивых производственных отношений людей. Всякий, кто отвергает определение политической экономии, как науки о производственных отношениях людей, — а Бессонов это делает, хотя у него не хватает мужества открыто в этом признаться, — легкомысленно отказывается от наиболее острого оружия, которое Маркс дал нам в руки для критики буржуазной политической экономии. Он легкомысленно отказывается от многолетней традиции марксистской литературы, нашедшей свое яркое выражение в трудах Маркса, Энгельса, Плеханова, Ленина, Гильфердинга, Розы Люксембург и многих других.

Ленин писал о предмете политической экономии: «Ее предмет вовсе не «производство материальных ценностей», как часто говорят (это — предмет технологии), а ''общественные отношения людей по производству''» (Ленин, К характеристике экономического романтизма, глава XI. Выделение наше). Это определение почти в тех же словах Ленин повторял неоднократно»: и в брошюре о Сисмонди, и в книге «Развитие капитализма в России», и в рецензии на книгу Богданова. Политическая экономия изучает «общественные отношения производства», — часто повторяет Ленин (Сочинения, т. II, 1927, с. 371). Мы требуем от Бессонова прямого и недвусмысленного ответа: согласен ли он с этим определением политической экономии, или нет? Если он не согласен, он должен заявить, что отказывается от взгляда, разделяемого всеми авторитетными марксистами без исключения. Если же он с этим определением согласен, почему он спорит против моего определения, которое отличается только тем, что я резче подчеркиваю теснейшую, связь и взаимодействие между изучаемыми нами производственными отношениями людей и материальными производительными силами общества?

Как видим, первый аргумент Бессонова, который возражает против существования двух наук, изучающих различные стороны процесса производства, не имеет ни малейших оснований. Второй аргумент его сводится к тому, что «Рубин с необычайной ловкостью производит подмену слова «взаимодействие» словом «предпосылка» (с. 129). Раньше Рубин говорил, что политическая экономия изучает производственные отношения людей в их ''взаимодействии'' с производительными силами; теперь он говорит, что политическая экономия имеет ''предпосылкой'' своего исследования определенное состояние и процесс развития материальных производительных сил.

Это возражение основано на полнейшем непонимании смысла слова «предпосылка». Нередко приходится слышать мнение, что, если мы рассматриваем производительные силы как предпосылку нашего исследования, то, следовательно, мы приписываем им второстепенное значение в процессе общественного развития. Это мнение основано на недоразумении. Предпосылка предпосылке рознь. Мы признаем развитие производительных, сил «движущей причиной» всего общественного развития, в том числе и развития производственных отношений людей. «Предпосылка» отнюдь не противопоставляется нами «движущей силе». Мы употребляем слово «предпосылка» в отличие от «предмета» данной науки. Политическая экономия имеет непосредственным «предметом» своего изучения производственные отношения людей. Но так как движение последних находится в теснейшей связи с движением производительных сил, изучаемых другой наукой, то мы пользуемся выводами последней науки и привлекаем их в наше исследование постольку, поскольку это нам необходимо для понимания нашего «предмета». А это и значит, что для политической экономии производительные силы представляют не непосредственный «предмет», а «предпосылку» исследования, как, наоборот, для науки об общественной технике «предметом» исследования являются производительные силы, а производственные отношения играют роль «предпосылки».

Для доказательства своего мнения о том, что производительные силы являются непосредственным объектом изучения политической экономии, Бессонов приводит следующие доводы:

# «Технология раскрывает процесс производства общественных отношений человеческой жизни» (с. 139), и потому изучение ее необходимо для понимания последних.
# Маркс включил в «Капитал» целый ряд исследований, относящихся, по мнению Бессонова, к «тайнам технологических процессов» (с. 140).

Остановимся на первом аргументе. Разумеется, мы не можем понять происхождение и развитие данной системы производственных отношений людей, если не исследуем состояние и развитие производительных сил в данную историческую эпоху. Но отсюда следует только, что необходимо разработать особую науку, которую Маркс называет «критической историей технологии» (Капитал, т. I, с. 281), и в политической экономии необходимо широко пользоваться данными и выводами этой науки. Но ведь Бессонов именно против разработки этой специальной науки и возражает. Он отрицает необходимость существования двух наук для исследования капиталистического хозяйства с двух сторон (материально-технического производства и его общественной формы). Он настаивает на том, что Маркс «не относил результатов своих исследований (над «тайнами технологических процессов». — ''И. Р.'') в какую-нибудь особую науку». При этом остается непонятным, почему Бессонов пишет, что «Маркс, конечно, не смешивал технологии с политической экономией» (с. 140). Конечно, Бессонов вынужден сделать эту оговорку, потому что у самого Маркса многократно встречается указание, что «политическая экономия не есть технология» (см. «Введение к критике политической экономии»). Но ведь указанная оговорка опрокидывает все построение Бессонова. Если верны слова Бессонова, — а на этот раз они действительно верны, — что «Маркс не смешивал технологии с политической экономией», то отсюда для человека, хоть мало-мальски последовательно мыслящего, обязателен следующий вывод: исследования над «тайнами технологических процессов» входят в сферу «особой науки», а именно технологии, которую просят не смешивать с политической экономией.

Иногда приходится слышать мнение, что технология изучает производительные силы лишь с естественно-технической точки зрения, политическая же экономия должна включить в свою сферу исследование производительных сил с общественно-исторической точки зрения. В ответ на это соображение следует указать, что Маркс как раз имел в виду необходимость разработки «критической истории технологии», как науки исторической и общественной. Эта наука должна, по словам Маркса, исследовать «историю образования производительных органов ''общественного'' человека, историю этого материального базиса ''каждой особой общественной'' организации» (Капитал, т. I, с. 281). Именно потому я в «Очерках» называл эту науку «наукой об общественной технике», причем в первую очередь я имел в виду науку о специфических законах развития производительных сил в капиталистическом хозяйстве. Вопреки прямым указаниям Маркса, Бессонов отрицает необходимость существования такой «особой науки». Объявляя себя верным рыцарем производительных сил, он на деле, сам того не желая, мог бы только затормозить успешное развитие науки об общественной технике. Он ограничил бы все исследование производительных сил теми немногочисленными главами, которые могли бы быть им отведены мимоходом в политической экономии.

Повторяем еще раз, что мы ни в малейшей мере не разделяем приписываемого нам Бессоновым мнения, будто «техника ''не имеет никакого отношения'' к социальной стороне экономических явлений» (с. 139. Выделение наше). Всякий марксист отвергнет подобное положение, как резко расходящееся с учением Маркса. Экономист-марксист обязан искать причину изменений производственных отношений людей в развитии производительных сил. Но значит ли это, что он включает последние в непосредственный объект исследования политической экономии? Конечно, нет, ибо в противном случае мы стерли бы все грани между отдельными науками. Представим себе положение марксиста, изучающего историю религии. Историю религии нельзя понять без истории социально-политических взаимоотношений разных классов общества, а для понимания последних необходимо изучить развитие производственных отношений и производительных сил данного общества. Поэтому Маркс и писал, что «даже всякая история религии, абстрагирующаяся от этого материального базиса, некритична» (Капитал, т. I, с. 281). Бессонов на с. 139—140 своей статьи приводит эти слова Маркса, не подозревая, что они, вместо того чтобы подкреплять его точку зрения, прямо ее опрокидывают. Ведь с точки зрения Бессонова, если провести ее последовательно, надо прийти к выводу, что в предмет исследования истории религии входят на «равноправных» началах: 1) религия, 2) производственные отношения, 3) производительные силы. На том же основании Бессонов будет требовать включения «материального базиса», т. е. производительных сил, в предмет исследования науки о государстве, науки о праве, науки о литературе и т. д. Словом, производительные силы будут изучаться всеми науками в мире, за исключением… той науки, которая действительно должна изучать их, т. е. «критической истории технологии», или, употребляя более широкий термин, науки об общественной технике.

Нам остается еще рассмотреть последний довод Бессонова, указывающего, что Маркс включил в «Капитал» целый ряд глав, относящихся к области технологии: «Спрашивается, куда денутся в политической экономии Рубина, оставляющей «технические приемы» за бортом политической экономии, главы I тома «Капитала» о кооперации, мануфактуре, разделении труда, машине, фабрике, концентрации капитала, росте его органического состава, т. е. о тех самых «технических приемах», которые специфически характеризуют капиталистический способ производства в отличие от предшествующих общественных структур?» (с. 143).

Прежде всего отметим, что в высшей степени странно относить к числу «технических приемов» концентрацию ''капитала'' (не смешал ли Бессонов, в силу своей неприязни к проведению «точных» и «строгих» различий, концентрацию капитала с концентрацией производства?) и рост ''органического'' состава капитала. Но обратимся к главам «Капитала», в которых мы действительно найдем гениальные замечания Маркса об особенностях техники, присущей капиталистическому хозяйству. Внимательное чтение этих глав убедит нас, что Маркс привлекает в свое исследование технологический материал лишь постольку, поскольку это необходимо для понимания законов функционирования и развития производственных отношений, образующих данную общественную формацию.

В главе 13-й первого тома «Капитала», носящей заголовок «Машины и крупная промышленность» и занимающей 112 страниц, только первый параграф в 12 страниц посвящен «развитию машин», — этому важнейшему техническому перевороту, создавшему основу для широкого развития капиталистического хозяйства. Уже в самом начале этого параграфа Маркс четко формулирует ту точку зрения, исходя из которой он привлекает машины в круг своего исследования. «Машины должны удешевлять товары, сокращать ту часть рабочего дня, которую рабочий употребляет на самого себя, и таким образом удлинять другую часть его рабочего дня, которую он даром отдает капиталисту. Машины — средство ''производства прибавочной стоимости''» (Капитал, т. I, с. 280. Выделение наше), и именно с этой точки зрения они изучаются Марксом. Действительно, за первым параграфом, посвященным развитию машин, следуют восемь параграфов, в которых Маркс всесторонне рассматривает действие, оказываемое введением машин на систему классовых (т. е. производственных) отношений между капиталистами и рабочими. Здесь Марксом изучаются следующие вопросы: перенос стоимости машины на продукт, женский и детский труд, удлинение рабочего дня и интенсификация труда, вытеснение машиной рабочих и борьба последних против машины, теория компенсации, влияние машины на ремесло и домашнее производство, фабричное законодательство.

Такого же рода соотношение между технологическим и социально-экономическим материалом мы найдем и в других главах, на которые указывает Бессонов. В главе о кооперации Маркс ставит себе главной целью рассмотреть значение кооперации, как средства производства относительной прибавочной стоимости. «Если, с одной стороны, капиталистический способ производства исторически необходим для превращения процесса труда в общественный процесс, то, с другой стороны, эта общественная форма процесса труда представляется методом, который применяется капиталом с целью выгоднее эксплуатировать труд путем повышения его производительной силы» (Капитал, т. I, с. 251). Эти слова достаточно убедительно показывают, что привлечение технологического материала имело для Маркса вспомогательное значение.

Бессонов (с. 140) ссылается также на главы II тома «Капитала» о времени производства и рабочем периоде. Эти главы дают нам особенно яркое представление о том месте, которое Маркс отводил технологическому материалу в своих исследованиях. В начале главы 12-й второго тома «Капитала» Маркс менее одной страницы посвящает выяснению технических причин различной продолжительности ''рабочего периода'' в разных отраслях производства, чтобы на той же странице перейти к вытекающим отсюда различиям в скорости ''оборота капитала'': «Различие в продолжительности производственных актов очевидно должно при равной величине вложенных в дело капиталов вызвать различие в скорости оборота капитала» (Капитал, т. II, 1928, с. 155). Точно так же в 13-й главе того же II тома Маркс полстраницы посвящает техническим причинам, вызывающим удлинение времени производства, чтобы немедленно перейти к исследованию вызванных этим изменений в периоде ''оборота капитала''.

Как видим, ссылки Бессонова на «Капитал» ни в малейшей мере не подтверждают его тезиса, согласно которому производственные отношения и производительные силы «равноправно входят в предмет политической экономии» (тезисы Бессонова к диспуту в Институте красной профессуры 30 марта 1929 г., с. 5). Наоборот, внимательное чтение глав, указанных Бессоновым, убедит читателя, что непосредственным предметом исследования Маркса в «Капитале» являются производственные отношения капиталистического общества; производительные же силы привлекаются Марксом в сферу исследования политической экономии лишь постольку, поскольку, они необходимы для понимания законов функционирования и развития производственных отношений людей.

Бессонов не решается довести до конца свои мысли о необходимости слияния политической экономии с технологией. С одной стороны, он вынужден признать, что «Маркс, конечно, не смешивал технологии с политической экономней» (с. 140). Но, с другой стороны, он решительно возражает против существования двух наук, изучающих различные стороны процесса капиталистического производства. А ведь это и значит включить технологию в политическую экономию.

В начале Бессонов подчеркивает, что он рекомендует включение в политическую экономию исследования «тайн технологических процессов», но не изучение самих вещей или потребительных стоимостей. Но в конце статьи он не выдерживает своей роли и становится красноречивым защитником включения в политическую экономию изучения «многообразного, красочного и реального мира материальных вещей» (с. 141). «Иначе, как известно, подходил к вещам Маркс. Он прежде всего не рассматривал их огулом, как это делает Рубин. Он различал в них целый ряд делений и притом по разным признакам» (с. 141), например, он отличал продукты труда, предметы труда, орудия труда; далее, механические орудия, хранилища и т. п. (с. 141).

Все эти примеры взяты Бессоновым из первого параграфа 5-й главы первого тома «Капитала», озаглавленного «Процесс труда или производство потребительной стоимости». Сам Маркс подчеркивает, что в этом параграфе «процесс труда» рассматривается «в простых абстрактных его моментах», «независимо от какой бы то ни было общественной формы» (Капитал, т. I, с. 119, 125). Иначе говоря, Маркс дает здесь предварительные сведения о техническом процессе труда, имеющие вспомогательное значение для дальнейшего изучения капиталистического хозяйства. А Бессонов эти краткие предварительные сведения превращает в одну из главных составных частей политической экономии. С точки зрения Бессонова большой похвалы заслуживают буржуазные ученые, которые много места посвящают рассуждениям о «производстве вообще» и дают подробную классификацию продуктов труда, орудий труда и т. д. Но ведь именно над этими рассуждениями буржуазных ученых Маркс зло смеялся. В «Введении к критике политической экономии» Маркс прямо писал, что предварительные сведения о производстве вообще «сводятся к немногим, весьма простым определениям, которые, будучи пространно изложены, превращаются в плоские тавтологии»<ref>См. «Основные проблемы политической экономии», 3 изд., с, 8.</ref>. Не питает ли чрезмерную страсть к этим «плоским тавтологиям» Бессонов? Правда, Бессонов возразит нам, что он рекомендует не только изучение этих «немногих, простых определений», но и специальное исследование техники капиталистического хозяйства. Это, действительно, задача весьма насущная, но, как мы уже выяснили выше, она может быть удовлетворительно выполнена только в специальной науке об общественной технике.

Бессонов не говорит прямо, что рекомендуемое им изучение «многообразного, красочного и реального мира материальных вещей» равносильно изучению мира потребительных стоимостей. Более откровенно он выражался на этот счет в своей ранней работе «Развитие машин» (с. 41), в которой жаловался на «невнимание к проблемам потребительной ценности, столь характерное для послемарксовой литературы» (под последней Бессонов имел в виду марксистскую, а не буржуазную литературу). Если мы примем во внимание, что «материальные вещи» у Бессонова означают потребительные стоимости, то особую пикантность приобретают слова Бессонова: «Рубин до смерти боится материальных вещей. Маркс спокойно продолжает дальнейшее их изучение» (с. 141). Хорошо еще, что Бессонов не написал, что Маркс «с любовью» занимается их изучением. В таком случае нельзя было бы не вспомнить слова Маркса на второй странице «Критики политической экономии», что «немецкие компиляторы с любовью занимаются изучением потребительной стоимости». Эти слова лучше всего опровергают рассуждения Бессонова о включении в теоретическую экономию изучения «многообразного, красочного и реального мира материальных вещей».

Мы резюмируем. В своих рассуждениях о предмете политической экономии Бессонов отступает от взглядов, общепринятых в марксистской литературе. Его возражение против существования двух наук, изучающих различные стороны процесса производства, может быть направлено по адресу всех без исключения марксистов, которые, в отличие от буржуазных экономистов, всегда начинали свое исследование с выделения двух сторон хозяйства, а именно отношений людей к природе и отношений между людьми в процессе производства. Бессонов, хотя и не высказывая этого прямо, отвергает определение политической экономии как науки о производственных отношениях людей.