Редактирование: Экштейн Г. О методе политической экономии (раздел)

== 5. Методы Эрнста Маха и Карла Маркса ==

Подобно тому, как основные законы, из которых исходит физика, представляют собою не самоочевидные истины, а наивысшие абстракции из всей совокупности доступных исследователю явлений, так и в политической экономии мы будем исходить не из каких-нибудь плоских истин, которые якобы или в самом деле разумеются сами собою; нам придется изучать действительную, фактическую хозяйственную жизнь в ее бесконечном многообразии и, следуя принципам экономии мышления, извлекать из различных групп хозяйственных явлений их общие черты. Восходя таким путем ко все более высоким абстракциям, мы достигнем, наконец, наименьшего числа основных законов, из которых, следуя в обратном порядке, можно развить все многообразие явлений или, точнее, картину, которую мы себе составляем о них.

Очень ясно и наглядно изобразил весь этот процесс Эрнст Мах<ref>Die Mechanik in ihrer Entwicklung. S. 396 и след.</ref>: «Как только наблюдением установлены все существенные явления данной естественной науки, для последней начинается новый период, дедуктивный… Задача этого периода — повторить явления в мыслях, не прибегая постоянно к помощи наблюдения. Мы повторяем в мыслях более общие и более сложные явления, представляя их себе составленными из более простых элементов, данных наблюдением и хорошо известных. Но даже тогда, когда из выражений для более элементарных явлений (принципов) мы вывели выражения для чаще происходящих и более сложных явлений (законы) и повсюду нашли те же элементы, процесс развития естественной науки еще не закончен. За дедуктивным развитием следует еще формальное. Его задача — привести происходящие явления, которые должны быть повторены в мыслях, в порядок, легко доступный обозрению, в такую систему, чтобы каждое отдельное явление могло быть найдено и повторено в мыслях с наименьшею затратою сил… Необходимо заметить, что периоды наблюдения, дедукции и формального развития не отделены резко один от другого, но часто все эти различные процессы протекают рядом, хотя в общем и целом описанный порядок следования, несомненно, верен».

Разве это — не отличная характеристика метода исследования Карла Маркса? Еще в 1857 году последний писал в проекте «Введения к критике политической экономии»<ref>«Neue Zeit», XXI. S. 773, Перевод этого «Введения» помещается в настоящем сборнике.</ref>: «В мышлении оно (конкретное) выступает, как процесс соединения, как результат, но не как исходный пункт, хотя оно является исходным пунктом в действительности и, следовательно, также исходным пунктом наглядного созерцания и представления». Еще яснее выражается Маркс в предисловии ко второму изданию первого тома «Капитала». Это место почти напоминает краткое резюме вышеприведенной цитаты из «Механики» Маха: «Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того, как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изложено действительное движение. Раз это удалось и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то на первый взгляд может показаться, что перед нами априорная конструкция» («Капитал», т. I, русск. перев. В. Базарова и И. Степанова, 1909 г., стр. XXVIII).

Что отличает здесь взгляды Маркса от Маха, так это исключительно то, что у Маркса речь идет не об изложении физики, а об изложении социальной науки. К этому пункту мы еще вернемся.

Во всяком случае, как мы видели, выбор основных гипотез носит свободный и произвольный характер. Но для того, чтобы этот выбор был впоследствии оправдан развертывающимся многообразием действительности, он должен быть добыт непременно путем тщательного анализа.

Отсюда, естественно, вытекает, что эта основная гипотеза не должна непременно иметь и по общему правилу не имеет характера чего-то само собою разумеющегося, а также, что ей отнюдь не должен прямо соответствовать и большею частью не соответствует никакой частный факт действительности.

Поэтому легко оценить глубину вот уже много лет раздающихся и постоянно повторяемых возражений против теории стоимости Маркса, — возражений, что ее основные положения слишком сложны, что выводы третьего тома уничтожают выводы первого, ибо «признают», что развитый в первом томе закон стоимости не находит прямого выражения в обмене товаров, произведенных капиталистическим способом.

Немногочисленные замечания Маркса насчет его метода не остались у него пустым украшением, а нашли осуществление в его системе, во всем его жизненном труде. Признав основою хозяйственной жизни человеческий труд и положив его в основу своей системы, он сделал принцип движения, динамики, исходным пунктом теории. Последняя описывает не фикцию невозможного «статического» состояния, а движущуюся жизнь нашего хозяйства, ни на минуту не останавливающегося, со всею его лихорадочною погонею, борьбою и противоречиями. В самую гущу этих противоречий вводит нас определение Маркса, что стоимость создается только общественно-необходимым трудом. Но так как в анархическом производстве капитализма ни одному производителю в действительности неизвестен размер общественной потребности, то он может определять его лишь гадательно. Правильность его расчетов обнаруживается лишь тогда, когда его товар удалось благополучно проделать «salto mortale» в денежную форму. В этих гадательных предположениях имеется, действительно, расчет, отчасти сходный с тем, которым, по мнению теоретиков предельной полезности, определяется ценность производительных средств. Но между ними имеется существенное различие. Во-первых, подлинный купец исходит из данных величин и должен только оценить, сможет ли овеществленная ценность быть реализована; по мнению же теории предельной полезности, ценность средств производства может быть определена им лишь на основании оцениваемых шансов на прибыль. Благодаря этому он теряет всякую прочную точку опоры, ибо в этом расчете все величины переменные и зависят одна от другой; поэтому, конечно, между ними могут быть найдены функциональные зависимости, но не может быть найдена определенная ценность, которая одна только интересует нас здесь. Подобное определение ценности невозможно, следовательно бессмысленно. Во-вторых, каждый из этих гадательных расчетов проверяется и оправдывается самою хозяйственною жизнью; по мнению же теории предельной полезности, правильность или ложность указанных расчетов может обнаружится лишь тогда, когда будут изготовлены все окончательные продукты, на производство которых данное средство производства может быть употребляемо с точки зрения хозяйственного расчета. Это требование опять-таки невозможно и бессмысленно.

В деньгах общество имеет средство выразить направление и размер своих потребностей. Кто покупает для собственного потребления, тот, предлагая за товары деньги, показывает, что на эти товары существует общественная потребность. Кто покупает для дальнейшей перепродажи, непосредственной или после переработки в производстве, тот как бы дисконтирует эту общественную потребность и тем перенимает на себя риск. Чем чаще происходит такой дисконт одних и тех же товаров, тем более неверный характер приобретает вся хозяйственная деятельность. Здесь производство и общественная потребность не только заранее не совладают, но часто вступают даже в противоречие; в этом нередко усматривали противоречия марксова учения о стоимости, но в действительности это — основное противоречие капитализма.

В законе стоимости находит свое выражение сущность этой хозяйственной системы, и ее отдельные формы характеризуются дальнейшим развитием того же закона. Из его развития вытекают классовые противоречия и классовая борьба, господствующая в нашей хозяйственной, социальной, политической и духовной жизни. Закон стоимости говорит нам об интересах различных классов буржуазного общества и их противоречии; он бросает свет на накопление капитала, на развитие торговли и торговую политику, он показывает нам значение профессиональных объединений рабочих и предпринимательских картелей, а равно пределы возможного развития их мощи и успехов. Лишь закон стоимости делает для нас понятным стремление капитала к беспрепятственному расширению, к колониальным авантюрам, к морским вооружениям, к военным экспедициям и приложению денежных капиталов в отдаленнейших уголках мира; он показывает нам огромный рост могущества капитала, но и необходимость кризисов. Вместе с тем сведение стоимости к рабочему времени дает возможность точно фиксировать и тем математически символизировать стоимость в процессе ее движения. Благодаря этому Марксу удалось проникнуть в самые тонкие детали хозяйственной жизни и при помощи своей теории бросить яркий свет на проблемы, самое существование которых другие экономисты вряд ли подозревали. Со времени Кенэ ни один экономист не дерзнул взяться за теорию процесса обращения, пока Маркс не выяснил ее во втором томе «Капитала». И хотя ему, к сожалению, не суждено было закончить полностью свои исследования о земельной ренте, как он предполагал, но его выводы в третьем томе «Капитала» и особенно во втором томе «Теорий прибавочной стоимости» бросают и на этот вопрос неожиданный свет. Как раз в таблицах, которыми Маркс поясняет здесь свое изложение, легко увидеть, какой степени точности достигала экономическая теория в его руках.

Правда, Шумпетер считает недостаточным применение таблиц и хочет заменить их дифференциальными уравнениями. Но это — вопрос чисто технический. Если экономист формулирует свои законы действительно ясно и точно, математику удастся выразить их на своем языке. Но его формулы, поскольку в них не вставлены конкретные данные, будут только наглядным объяснением, которое останется, конечно, непонятным для читателей, незнакомых с специальным математическим языком; напротив, таблицы помогут лучшему пониманию и более легкой ориентировке даже для того, кто незнаком с способом выражения высшей математики. Более того, этот язык высшей математики даже несет с собою опасность: его абстрактный способ выражения и совершенная техника его употребления могут породить веру в его способность приводить к новым открытиям даже в таких областях, где он должен довольствоваться ролью средства наглядного объяснения.

Вообще не надо переоценивать ценность математических дедукций. «При правильно построенной теории, — говорит Дюгем<ref>Указан. сочин., стр. 98.</ref>, — никогда не следует упускать из виду, что алгебра играет только роль вспомогательного средства. В каждый момент надо иметь в виду возможность заменить расчет чисто логическим доказательством, сокращенным выражением которого он является».

Маркс, который был хорошим математиком, не выражал на языке этой науки открытых и точно формулированных им законов. Возможно, что подобные формулировки окажутся плодотворными также в области политической экономии, хотя опыты Шумпетера в его книге не слишком говорят в пользу такой попытки. Во всяком случае, нельзя считать этот способ выражения необходимым условием, без которого не может быть речи о точном исследовании экономических явлений.

Если же Шумпетер хотел найти пример применения к политической экономии методов, естествознания в их наивысшей, из достигнутых до сих пор, принципиальной форме, то ему следовало только изучить систему Карла Маркса. Там он нашел бы то, чего напрасно искал в теории предельной полезности.

Если мы теперь поставим вопрос, вполне ли совпадает метод Карла Маркса с методом Эрнста Маха, то в одном очень существенном пункте нам придется ответить на него отрицательно. Это уже указывалось выше. В цитированном выше месте Маркс говорит о «внутренней связи» между различными формами развития, которую наука должна найти. Следовательно, мы выходим здесь за рамки простого описания; требуется доказательство внутренних, то есть психических связей. Ясно, что это требование нисколько не противоречит точке зрения Эрнста Маха, ибо последний сам признал для известных случаев правильным внесение анимизма в исследование. Различие заключается здесь в области исследования. Мах, подобно Дицгену и Авенариусу, подчеркивал, что как каузальность, так и телеология представляют психическую подстановку, не имеющую оправдания в области неорганической природы; этим самым он подготовил почву для ясной постановки вопроса о принципиальном отличии метода социальных наук от метода наук естественных. При исследовании человека и его отношений мы не должны ограничиваться простым наблюдением функциональных отношений; здесь мы с полным правом можем пользоваться психологическими подстановками и аналогиями, которые дают возможность понять эти столь сложные явления.

Конечно, здесь, как и повсюду в природе, нет резких граней. Среднее место занимает здесь биология, в области которой заранее невозможно ни признать правильность психической интерпретации, ни отвергать ее, но в каждом отдельном случае следует обсудить ее в зависимости от вероятности аналогии.

Маха человек интересует только, как наблюдатель явлений природы; Маркса же прежде всего, как действенная сила, как волящий и действующий источник хозяйственных явлений. Маркс превосходит своих предшественников, главным образом, благодаря тому, что он рассматривает хозяйство уже не как совокупность и движение вещей, товаров, а как комплекс социальных, то есть психических отношений.

Но именно это сделало для него ясным то, что Мах лишь смутно чувствовал, а именно вечное противоречие между никогда не прекращающимся движением явлений, к числу которых принадлежат также волевые акты человека, и их фиксированием и нормированием, в том числе при помощи понятий. Мах также подчеркивает, что «периоды наблюдения, дедукции и формального развития не отделяются резко один от другого». Но он не понимает, что в этом внутреннем взаимном проникновении противоречащих друг другу явлений, а именно наблюдения фактов и фиксирования их в понятиях, которые никогда не могут действительно соответствовать первым, заключается основной факт нашего мышления и наших действий, диалектика. Марксу суждено было установить этот факт не только потому, что он вышел из гегелевой школы, но еще более потому, что именно в социальных отношениях выступало с наибольшей резкостью это противоречие между вечным потоком движения и постоянными попытками фиксировать и нормировать их.

Если поэтому экономисту, несомненно, очень полезно пройти школу современных естествоиспытателей и изучить применение их методов, освобожденных от метафизических предубеждений, к крайне богатому и обработанному материалу точного исследования, то, с другой стороны, диалектике, выработанной Марксом и Дицгеном, обеспечено, наверное, широкое поле применения и в науках естественных.

Мы переросли бесплодный спор о том, идентичны ли методы естественных и общественных наук или же первые должны рассматриваться под углом зрения «каузальным», а последние — под углом зрения «телеологическим». Как только мы поймем относительную правильность всех этих методов в их сферах применения, мы сможем обратиться к естественным и общественным наукам и предложить им позаимствовать друг у друга полезное в методах.

Дицген и Мах показали, что причинность и телеология одинаково означают попытки истолковать мир при помощи психических аналогий; попытки, безусловное проведение, которых в сфере неорганической природы привело и должно было привести к целому ряду мнимых проблем, оказавшихся роковыми для науки. Маркс же учил нас, что в сфере наук общественных должны постоянно идти рука об руку оба метода исследования, ибо человек есть существо, ставящее себе цель. Однако выбор этих целей не произвольный, он обусловлен социальным положением индивидуумов и классов, хозяйственным строем.

Если Маху удалось изгнать метафизику из области физических исследований, то задача материалистического понимания истории — изгнать ее из ее последнего убежища, из области наук общественных.