Редактирование: Финн-Енотаевский А. К критике теоретической экономии (раздел)

=== 4. Природа, общество и трудовая ценность ===

В то время как в потребительной ценности Маркс подчеркивал ''природный'' характер ее и указывал, что продукты, как потребительные ценности, свойственны всем общественным эпохам, он наоборот настойчиво отрицал у ценности всякую связь с природой: ''ценность'' имеет лишь исторически преходящий ''общественный'' характер.

Среди марксистов довольно распространен взгляд, что Марксу принадлежит ''открытие'' абстрактного труда как источника ценности. Это, как мы видели уже, — неверно. Категория абстрактный труд — «исходный пункт современной экономии», указывает сам Маркс. Себе он приписывал лишь ''полное'' вскрытие ''характера'' абстрактного труда, создающего ценность. Он считал новым у себя то, что он ведет свой ''критический'' анализ капиталистического производства, исходя из ''двойственного'' характера труда, между тем как Смит и Рикардо ''односторонне'' сводили свой анализ к ''абстрактному'' труду. Маркс при этом говорит, что он ''впервые критически'' выяснил различие между трудом, создающим потребительную ценность и — ценность, а не то, что он это ''различие'' открыл.

Подобно потребительной ценности и труд, создающий ее, — вечная необходимость по Марксу. Наоборот, труд, создающий меновую ценность или, что то же у него — ценность, свойствен лишь определенной общественной эпохе: именно, где царит товарный обмен. В чем же различие между тем и другим трудом? Первый — это «затрата человеческой рабочей силы в особой целесообразной форме, и в этом свойстве конкретно полезного труда он создает потребительную ценность». Второй — это «затрата человеческой рабочей силы в физиологическом смысле, и в этом свойстве одинакового человеческого или абстрактно-человеческого труда образует товарную ценность». Такое определение сбивало и сбивает с толку не только противников, но и последователей Маркса. В самом деле, оказывается: труд, обладающий как раз ''общественными'' качествами, полезностью и целесообразностью, производит потребительную ценность, т. е. то, что у Маркса — ''природа,'' и, наоборот, труд человеческий в его чисто-природных качествах, как затрата мускулов, нервов, мозга и пр., создает меновую ценность, т. е. то, что у Маркса только — ''общество.''

Объяснение этому можно было бы найти прежде всего в том, что Маркс, следуя за Рикардо и Адамом Смитом, противопоставляет человека природе. Как известно, Рикардо указывал Сэю на непонимание им Адама Смита и объяснял ему, что «природные агенты» могут создавать потребительные ценности, меновые же создает только человеческий труд» («Principles» 269–271 р.). Однако такое объяснение недостаточно. Маркс в одном месте говорит: «Сам человек, рассматриваемый лишь как существование рабочей силы, является предметом природы, вещью, хотя и живой самосознательной вещью, а труд — это вещественное проявление этой силы». И это в связи с замечанием, что «ценность, если оставить в стороне ее лишь символическое представление в знаках ценности, существует лишь в потребительной ценности, вещи». («Das Kapital» I, 156 S.). Как же примирить у Маркса это с его же неоднократным утверждением, что «как ценности товары ''общественные'' величины, следовательно, нечто от их свойств, ''как вещей,'' абсолютно отличное», и что в ценности «нет ни атома природы»?

Десятки раз Маркс нам говорит, что в понятие товара входит «овеществление», «реализация» труда в продукте, что товар есть ''ценность'', как воплощение в продукте человеческого труда вообще. Ценность, значит, общественная оценка вложенного в товар труда, затрата которого признана обществом полезной и необходимой. Как сознание определяется бытием, так оценка общественная, массово-психологическая, идеологическое явление, определяется реальной затратой человеческой энергии, при чем все равно материализировалась ли эта затрата в вещи или есть проявление рабочей силы в виде услуги. Товар имеет ценность потому, что в нем воплощен труд, а не ценность труда. Вздорно, конечно, мнение, что у Маркса ценность — содержание, а меновая ценность — форма, тогда бы у него ценность определялась ценностью, за что он сам высмеивал Ганиля. И понятно, что если принять ценность лишь за ''способ'' выражения, за ''форму'' проявления сознания, то в нее входит столько же природной материи, сколько в «вексельном курсе». Однако и такое объяснение не устраняет неясностей у Маркса.

В своей критике Бэли Маркс решительно противопоставляет существованию товара, как вещи, как потребительной ценности, что у него одно и то же, существование товара, как ценности, не имеющей ничего общего с первой, а являющейся «установленной». Ценность «включает», действительно, «обмен», — соглашается он с Бэли, и тем самым со всеми, кто утверждает, что ценность может быть только меновой. «Но, — подчеркивает Маркс, — этот обмен есть обмен вещей между людьми, обмен, который абсолютно не касается вещей, как таковых» («Theorien», III В., 152 S.). Он решительно возражает против «шотландского», как у Адама Смита, понимания ценности, как овеществления труда. «Если мы говорим о товаре, о его меновой ценности, как о материализации труда, то это только ''о воображаемой материализации,'' т. е. только о социальной форме существования товара, не имеющей ничего общего с его телесной реальностью. Мы представляем его в виде определенного количества общественного труда или ''денег''… Здесь вводит в заблуждение то, что общественное отношение представляется в форме вещи» («Theorien» I, 278 S.). Час от часу не легче. Здесь перед нами ценность уже как нечто «воображаемое», «представляемое», как голая «социальная форма»… Этим как бы протягивается рука Зиммелю, вся «Философия денег» которого ясно показывает, что он имел перед собой Маркса, даже если бы он не упомянул его два-три раза. Но Маркс решительно отмежевывался от тех, которые «видят в ценности только общественную форму или скорее, лишь ее, лишенную субстанции видимость» («Das Kapital», I, 45 S.). Тем самым он отмежевался и от модных сейчас у нас риккерто-штамлеровцев — Штольцмана и Петри, и от «символиста» Зиммеля…

Для иллюстрации остановимся здесь на Штольцмане. На первый взгляд может показаться, что Штольцман, научившись у Маркса критическому отношению к «натуралистам» и «субъективистам» в экономии, солидарен с ним и в вопросе об отношении формы к содержанию общества. На деле между ними — глубокое различие. Штольцман отделяет форму от содержания, для Маркса же форма определяется общественным содержанием и определяет в свою очередь его. Экономическое взаимодействие людей это у Штольцмана и К° — материя, природа; ''право'', вот что «регулирует единство цели целого». На одной стороне у них — объект, материя, причинность; на другой — субъект, цель, свобода. Здесь — законы природы, тут — творчество человека. Такое телеолого-социально-этическое миропонимание чуждо Марксу. «С изменением общественных потребностей, т. е. экономического развития, “позитивное право” может и должно менять свои установления», — отвечает Маркс Гегелю… Смехотворно утверждение некоторых комментаторов, что Маркса интересует в экономике лишь форма, а не содержание. Маркс, наоборот, ставит в плюс Мальтусу в его критике Рикардо то, что тот, следуя за Сисмонди, оттеняет влияние формы на содержание в капиталистическом строе. Но так как Штольцман отвергает, что природа — творец социального и так как и Маркс утверждает, что природа не создает ни ценности, ни капитала, то кажется, что они — единомышленники в экономии… Мы еще будем иметь случай коснуться Штольцмана и родственного ему Петри при анализе денег и кредита. Здесь же остановимся несколько лишь на определении ценности Штольцманом. «Ценность — это не примарное (прим. первичное) явление, это лишь последнее выражение сведенных ею к мерилу социально-экономических функций. Она есть, вместе с тем, их квинт-эссенция, она — производное, выведенное из общественных отношений. Ценность обозначает объективный осадок (Niedersclhlag) этих отношений (Bestimmungen und Verhältnisse), это понятие социальной рефлексии (Reflexionsbegriff), но она не происходит, как школы индивидуалистов ее рассматривают, от размышлений (Reflexionen) отдельных субъектов на счет удовлетворения их личных потребностей; она отражает всю социальную структуру, которая только и дает ту принудительную раму, в которой надлежит уместиться частному хозяйству. Это утопия, химера стремиться обосновать ценность в ее сущности вне этой рамы целого»<ref>''Stolzmann''—«Die Krisis in der heutigen Nationaloekonomie», 1925,119–120 Ss.</ref>. Ценность — «квинт-эссенция», «последнее выражение», «производное», «объективный осадок», «понятие социальной рефлексии», «отражение всей социальной структуры» и пр. и пр. Все это слишком много, если доже принять во внимание штольцмановскую «раму частного хозяйства» и в то же время слишком мало для понимания ценности. Весь этот каскад слов Штольцмана не подводит нас ни на йоту ближе к пониманию ценности, чем старое туманное определение ее, как лишенное материальности общественное отношение. По Марксу же: «меновая ценность — это определенная общественная манера выражать затраченный на вещь труд». Кратко, содержательно и точно!

И тем не менее туман вокруг трактования Марксом ценности все сгущается по мере того, как мы углубляемся в разбор его теории, — заметит читатель. И в самом деле, меновая ценность товара, говорит Маркс, это — ''социальная'' форма существования продукта, что бесспорно. Имеет ли эта форма какую-либо связь, с ''натуральной'' формой продукта? — В этом тоже нельзя сомневаться. Люди свои отношения проявляют, как мы знаем, при посредстве вещей. Дело идет об ''обмене'' вещами, вызванном определенными отношениями людей в производстве этих вещей. При этом люди ''оценивают'' вложенный ''ими'' в продукт труд. «Ценность вещей — не что иное, как отношение, в котором находятся люди друг к другу, как выражение расходования рабочей силы,» — объясняет Маркс Зиберу. Оценка вещей с этой стороны общественная. По мере развития товарного обмена меновая ценность, становясь все более самостоятельной по отношению к отдельному индивидууму, становится все более объективной, обязательной для всех. Отдельный индивидуум должен считаться с ней, как с условием своего существования. И это дает себя знать особенно в капиталистическом товарном мире с массовым производством. Спрашивается: разве такая общественная оценка имеет место без отношения к вещам? Разве не интересуются на рынке, вопреки Марксу, происхождением пшеницы и разве не расценивались в свое время различно загрязненная маловесная пшеница нашего крестьянина и полновесная, чистая английского фермера?<ref>Оценка вещей со стороны потребительной ценности, например, сколько единиц тепла дают дрова, уголь и нефть в соответствующих своих количествах, отлична от оценки этих продуктов со стороны ценности затраченного на их производство труда. Качество этих вещей принимается во внимание и при определении их ценности, но опять-таки со стороны оценки затраченного на их получение труда. Это, повторяем, две ''различные'' оценки. Первую оценку можно было бы назвать только технической, а вторую—экономической, ''если бы потребитель'' не подходил к вещи и в первом случае и ''экономически'', т. е. не сравнивал бы стоимость данной вещи с ее ''полезностью'' для него.</ref> «Речь идет о представлении себе товара в виде определенного количества общественного труда или денег», — говорит нам Маркс. Да, да, но что же, это — представление «иллюзорное» или оно связано с действительной конкретной затратой труда на товар? Как можно говорить, что между общественным трудом, человеческим трудом вообще и многочисленными ''конкретными'' работами, от которых он и абстрагируется при оценке их, нет ничего общего? А если есть, то как же можно отрицать в нем ''природу, человеческую'' природу?…

Отрицание Марксом у ценности ''всякой'' связи с природой можно объяснить в известной степени его опасением, что стоит только открыть ''человеческой природе'' вход в дверь, как различные единомышленники Сея, Бастиа, Рошера или Мак-Куллоха впустят в окно всю природу. И окажется, что ценность, а значит и прибавочную ценность создает не ''человеческая'' рабочая сила, а природа вообще: земля, машины, рабочий скот, до чего договорился и у нас Туган-Барановский<ref>Можно, конечно, в философском тумане считать функции, ''операции'', производимые животными или вещами — товарами, как потребительными ценностями — «трудом», и тогда ''функционирующую'' машину—создающей ценность. Но такому мак-куллоховскому «материализму» Маркс, как он сам говорит, предпочитает уже «идеализм» Галиани. Однако и Зибер не мог толком объяснить Rössler’y, критику ''«Капитала»'' в Hildebrand’s Jahrbücher: «почему пища в желудке рабочего служит источником образования ценности, а пища, съедаемая лошадью или коровой, не имеет значения?». «Если бы Маркс занимался естествознанием, то, может быть, он нашел бы нечто в роде прибавочной ценности у муравьев, пчел…», — ответил Зибер… Нет, не нашел бы: ценность и прибавочная ценность — это выражения затраты труда ''человеком''. «В одном случае, — замечает Маркс, — пища создает ''человеческую'' рабочую силу, в другом — нет».</ref>. Однако со стороны таких «натуралистов» опасность социализму не очень то большая: французские социалисты, кажется, уже давно заметили Сэю: если природа вообще создает ценность, то по какому естественному, праву лишь капиталисты присваивают себе «дар природы» — прибавочную ценность… Любопытно то, что Маркс сошелся здесь с Адамом Смитом и Рикардо, придав ценности чисто общественный характер, чуждый природе: человек для них — ''только'' общество. Еще любопытнее, что они сошлись и в оценке ценности как категории, свойственной лишь товарному миру, хотя Маркс стоял при этом на точке зрения ''относительности'', а для Адама Смита и Рикардо этот мир был абсолютен…