Редактирование: Ильенков Э. Психологические этюды (раздел)

== Книга Г. Г. Фурта о Пиаже («Интеллект и познание»). ==

Франкфурт-на-Майне: Суркамп, 1972<ref>Furth, Hans G. Intelligenz und Erkennen: die Grundlagen der genetischen Erkenntnistheorie Piagets. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1972.</ref>

Предисловие самого Пиаже. Он расхваливает Фурта за то, что его труд выходит за рамки психологии в строгом смысле, но в то же время не пренебрегает ее интересами. Фурт «очень точно раскрывает мои теоретические позиции, чтобы лучше объяснить психологические проблемы». На деле я никогда не излагал свои психологические исследования, не говоря уже о том, что они сами к тому вынуждают, не устанавливая постоянно тех междисциплинарных связей, которые естествознание (современное) все больше и больше (а ныне больше, чем ранее) устанавливает внутри себя и с другими науками. Особенно в случае психологии развития и познавательных функций выявляются связи с биологией, с одной стороны, и с дисциплинами, которые учат чему-либо в отношении природы и эволюции мыслительных способностей, с другой; в особенности выступают связи с теорией познания и ее имманентные отношения с историей наук и логики (и логикой?).

<p style="text-align:center">* * *</p>

Короче, биологические исследования приводят к следующим трем фундаментальным понятиям. (1) Организация внутренних структур, которыми ассимилируется среда, (2) (принадлежащие к развитию фенотипа) эпигенетические конструкции, которые возникают через неразложимые интеракции (взаимодействия?) со средой, и (3) постоянные саморегуляции, или эквилибрации, которые обеспечивают механизмы этих конструкций.

По-видимому, развитие интеллекта нельзя объяснить без обращения к этим трем основным понятиям. Поэтому для меня остается загадкой, почему же эти три понятия не вызывают интереса у типичных теорий обучения…

Изначальные (die am Anfang stehenden) структуры суть всеобщие поведенческие координации, которые образуют источник позднейших логических и операциональных структур. Все же (indes) в этих координациях не заложена никакая преформация или предетерминация логики, поскольку требуется длительный период конструирования, ведущий от этого ограниченного источника к полноте конечных структур. Непрерывность этого конструирования покоится на бесконечной серии «рефлективных абстракций». Впрочем, это конструирование следует правилам отчасти внутренней детерминации. «Операции» образуют конечное понятие этих саморегуляций. Следовательно, имеется центральный фактор эквилибрации, который безусловно требуется для объяснения развития.

Уже этого достаточно, чтобы установить, что (почему) развитие никак не может быть сведено к простому итогу, последствию эмпирических обретений.

(В глоссарии «Эквилибрация» расшифрована так: «Внутренний регулятивный фактор биологической организации; он обнаруживается во всех проявлениях жизни, особенно отчетливо в развитии интеллекта, интеллект развертывает вовне (macht explizit) организацию имманентных регуляций. Как процесс, эквилибрация есть регулятивный фактор, связующий друг с другом эволюцию и развитие; как состояние (как равновесие), это есть каждый раз новый баланс активных компенсаций» — стр. 363).

Эпистемология.

«Когда экспериментально-психологическим исследованиям подвергаются подопытные персоны известного интеллектуального уровня (взрослые или дети), то довольно легко разделить чисто психологические проблемы функций от эпистемологических проблем значимости или субъект-объектных отношений. Если же, как в нашем случае, исследование имеет целью понять и объяснить, каким образом из элементарных форм познания возникают высшие уровни (ступени) интеллекта и научного мышления, то сталкиваются с классической проблемой теории познания — как возможно научное познание?

Вместо того, чтобы заниматься этой проблемой в абстрактной форме или с помощью спекулятивных методов, мы попытались объяснить процесс познания через его своеобразное развитие. Философы порой говорят, что мы занимаемся тут двумя разными проблемами; но они забывают, что завершенной науки нет, и что всякое познание находится на стадии изменения и потому — развития. Психологи должны рассматривать теоретико-познавательные проблемы как законные проблемы своих устремлений (поисков), не предполагая заранее какое-либо из возможных решений. Роль экспериментального исследования познавательного развития именно в том и состоит, чтобы выяснить, является ли то или другое определенное решение соответствующим или нет.

Это всецело эмпирический вопрос, и, стало быть, проблема психологического исследования, выводятся ли логические операции прежде всего из языка или же из всеобщих поведенческих координаций. Это всецело эмпирический вопрос, возникают ли такие координации независимо от всякого чувственного опыта или же постепенно конструируются посредством интеракций между субъектом и объектом. Это всецело эмпирический вопрос, разграничены ли на всех ступенях аналитические и синтетические суждения, или же между ними имеются переходные формы.

Иными словами, Фурт выходит за пределы сугубо психологических проблем в план биологии и теории познания. И, как нам кажется, с задачей справляется блестяще. Он бесспорно разъяснил следующие темы: вопрос об оперативном познании, об ассимиляции и аккомодации, о символах и фигуративных репрезентациях и, в особенности, об отношении между развитием путем эквилибрации и развитием посредством обучения» (стр. 19 Предисловия Пиаже).

А дальше — Введение самого Фурта.

«Что такое интеллект?» — этот вопрос ставится с тех самых пор, как индивиды начали размышлять над своим собственным существованием. Он ставился в различных формах и с различных точек зрения. Одни философы рассматривали интеллект как одну из двух основных способностей рациональной души, второй из коих они считали волю; другие сосредоточивали свое внимание на природе познавательной способности.

Всмотримся в некоторые проблемы: «Откуда возникают всеобщие идеи или универсально-значимые понятия?»; «различны ли человеческие познавательные способности от познавательных способностей животных?»; «приобретаются ли связанные с интеллектом познавательные способности тем же самым путем, каким научаются каким-либо особым навыкам или фактам»; «не есть ли интеллект прежде всего дело памяти?». Уже тот факт, что мы своим интеллектом пользуемся, дает хотя бы частичный ответ на эти и подобные вопросы.

Может быть, эмпирическая наука не в состоянии дать ответы на эти вопросы. Не берется ли она за философские проблемы, которые посильны только философам? И не есть ли наши собственные, имплицитно даваемые ответы на эти вопросы просто рефлекс (отсвет) наших собственных философских позиций? На этот последний вопрос приходится ответить, не раздумывая, положительно в самом широком смысле. Кто-то из нас может запротестовать против подсовывания философских позиций. Мы хотим заверить, что наше толкование интеллекта не имеет ничего общего с философским, и что мы, кроме того, рассматриваем философские вопросы как бессмысленные. Как бы там ни было, если мы вглядимся еще раз в эти вопросы, то они покажутся сами по себе никакими не философскими. Эти теоретические проблемы, как и все другие, суть важнейшие проблемы эмпирической науки. Мы могли бы даже задаться вопросом, а почему вообще вопросы о человеческих познавательных способностях следует рассматривать как достояние философии?

Да, мол, когда-то ими занималась философия. Ну, так долго люди думали, что земля плоская. Мало ли что было.

А с некоторых пор старые философские спекуляции утратили свою власть над нашими представлениями и перекочевали в учебники по истории философии. Дарвин и Фрейд нас, де, окончательно освободили.

Фрейд, де, открыл непрерывность между по видимости разными формами поведения внутри одной и той же личности. Он понял, что поведение взрослого имеет глубокие корни в жизни раннего детства. Что ценности, мотивы и желания взрослого могут быть прослежены через непрерывную серию вплоть до ранних реакций малыша на среду. Понимание эмоциональной сферы, де, революционизировано. А вот воззрения на интеллект удивительным образом избегают модификаций.

(Детей, де, перестали рассматривать как необразованных взрослых, естественные реакции которых следует уничтожить средствами взрослой дисциплины, тюрьмы стали превращаться из мест простого наказания в места реабилитации, а эмоциональные страдания стали находить просвещенное понимание, если даже их не всегда удается исцелить или смягчить. Это, де, все влияния Фрейда).

Конечно, можно согласиться с тем, что мотивационный аспект наиболее важен, поскольку мотивация связана непосредственно с динамическим источником поведения, и к тому же это наиболее темная сфера, в которой важнее прежде всего разобраться. Фрейдизм, конечно, показал, что интеллект управляется подсознанием, и стало быть есть ограниченный аспект человеческой жизни, — но это не дает оснований думать, что он вообще не важен и не нуждается в новом критическом исследовании, что им можно пренебречь. Конечно, остается опасность принять традиционные воззрения и поверхностный интроспективный опыт за очевидное. Но все же интеллект является фактом, и его плод — ясное познание и понимание, и все мы имеем известный критерий этого. Отсюда и возникает представление, будто мы легко можем понять, что такое интеллект и как он функционирует. Наверное, поэтому мы и не задаемся всерьез вопросом о природе интеллекта — ответы представляются готовыми без особых размышлений.

А вот Пиаже уже полвека занимается этим вопросом и считает его законным. Его взгляд на интеллект не менее революционен, чем взгляд Фрейда на мотивацию, поскольку он решительно отбросил вековые дистинкции и дефиниции, сковывавшие наши представления об интеллекте и препятствовавшие критическому рассмотрению его биологической природы.

Фрейд, де, бесповоротно упразднил представление о том, что сознание — привилегированная движущая сила поведения. Сделало это нас менее гуманными? Напротив, мы поняли, что в силах что-то сделать.

Революционность Пиаже заключается в том, что он изъял познание и интеллект из сферы философских гипотез и спекуляций и поставил их в связь с естественной, биологической жизнью. Такие попытки предпринимались и раньше, но некоторые решающие проблемы там предполагались самоочевидными и тем самым разрешенными.

Так, например, Пиаже, исследуя развитие пространственных понятий (представлений), отбросил обе альтернативных гипотезы, согласно одной из коих пространственные отношения молчаливо признаются детерминированными всецело объективно, а согласно второй, что пространственные категории врождены. Пиаже открыл, что индивидуум конструирует пространственные понятия в соответствии с мерой развития своего интеллекта.

«Объективные» конструкции, которые мы привыкли помещать (вкладывать) в окружающий нас мир, для него идентичны со структурами интеллекта. Он рассматривает все, что мы обычно связываем с объективной, стабильной реальностью, — как восприятие, тождество, пространственные координаты, объективное время или причинность, — в качестве конструкций и активных живых операций…

Поэтому, де, надо ожидать революции в школьном образовании, если учитель примет теорему Пиаже, согласно коей познание есть операция, которая сама конструирует свой предмет.

Противоположная же гипотеза, согласно которой объективно дан неизменный предмет, а наше познание просто воспринимает в себя то, что ему дано извне, покоится на иллюзии интроспективной очевидности, хотя основана вовсе не на ней. И требуется напряжение мысли, чтобы узреть очевидность такого необычного воззрения. Но ведь думали же люди раньше — основываясь именно на очевидности, — что земля покоится…

Теоретические позиции Пиаже часто понимаются плохо, его ценят больше как экспериментатора, а чисто теоретические аспекты его сочинений, лежащие в основе всех его наблюдений и экспериментов, многим кажутся лишними нагромождениями трудных словечек.

<blockquote>«У читателя может легко возникнуть впечатление, будто Пиаже использует мудреные слова и ненужный философский жаргон только для того чтобы сказать то же самое, что и все другие специалисты» (стр. 27).
</blockquote>
(Это, конечно, верное впечатление: все эти «эквилибрации», «аккомодации», «интернализации» и пр. такое впечатление создают…)

Фурт заявляет претензию «противопоставить ключевые понятия теории Пиаже традиционным гипотезам относительно природы интеллекта», чтобы показать, что эта теория есть «революция, направленная против философских воззрений — как против тех, которые излагаются в форме философического мудрствования, так и против тех, которые скорее имплицитно содержатся в образе механистически понимаемой научности. В то время как известные исследователи поведения (бихевиористы) вообще отпихивают вопрос о природе интеллекта ради научной строгости («чистоты») и удовлетворяются поверхностными замерами, Пиаже попытался поставить этот вопрос как эмпирическую проблему, которая подлежит исследованию тем же самым способом, что и биологические явления.

Что такое интеллект? Где находится источник познания?

Это поистине фундаментальные проблемы, и если они имеют также явно теоретический характер, то ни в коем случае не становятся от этого проблемами философскими. Наоборот, если наше понимание интеллектуальных процессов претендует на научность, то мы обязаны их ставить и обстоятельно на них отвечать.

(Что верно, то верно. Не может претендовать на научность такая «психология», которая избегает определения своих фундаментальных понятий — таких как интеллект, сознание, воля, психика вообще, самосознание, познание и пр. и т. п. Ведь это не значит, что она вообще их не касается, что она исследует какой-то иной предмет, в разговорах о котором эти термины вообще не нужны и могут рассматриваться как мешающий словесный хлам. Нет, такая «психология» просто старается подсунуть — но жульнически, незаметно для читателя — свое, специфически ей присущее понимание ''как раз этих категорий'', но разворачивает его «имплицитно», и этот «имплицитный» смысл всегда можно анализом выявить. И в ста случаях из ста оказывается, что под видом отсечения «философских» понятий вообще в этой «психологии» совершенно некритически используются как раз те скверные, модные философские понятия, которых — когда их выявишь — устыдятся сами оперирующие ими «психологи». Отсекаются не философские понятия, а ''продуманные'' философские понятия, чтобы вместо них использовать рыхлые и расплывчатые представления, позволяющие оперировать с собой как бог на душу положит — на одной странице так, на другой — эдак, либо настолько устаревшие, что их стыдно «эксплицировать»…)

Так, бихевиористы вовсю используют понятие «интеллект» — и, разумеется, в своем, специально-бихевиористском, смысле, — когда производят замеры «IQ», «тесты на интеллектуальность», и даже выражают степень развития этого «интеллекта» цифирями, но нигде не хотят ясно объяснить, что же именно они под этим словом разумеют.

Замеряют они «нечто» на первый взгляд неопределенное, но на самом-то деле предполагают вполне определенное толкование этого словечка. «Что такое интеллект? — То, количество чего замеряется IQ…»

Это — то же самое, что в политэкономии, где тоже «отсекли» ''понятие стоимости'', «замеряют» и «исчисляют», не объясняя, ''что́'' они замеряют…

<blockquote>«Это вполне обычно — конструировать модели, в которых фигурируют количества „капитала“ без того, чтобы давать хоть малейшие указания на то, количествами чего они должны быть. И как обыкновенно обходят проблему определения практического содержания понятия „полезности“ тем, что рисуют диаграмму, так же точно уклоняются от изложения смысла (выражения) „количество капитала“ путем перевода на язык алгебры. К есть капитал. Дельта К есть инвестиция. А что такое К? Капитал, само собой понятно. Это должно иметь смысл, и таким путем мы хотим продвигать анализ вперед, а не терзаться вместе с каверзными педантами, жаждущими знать то, что имеется в виду» (Робинсон, «Экономические доктрины». Мюнхен, 1965, стр. 85)<ref>Robinson, Joan. Doktrinen der Wirtschaftswissenschaft: eine Auseinandersetzung mit ihren Grundgedanken und Ideologien. München: C. H. Beck, 1965, s. 85.</ref>.
</blockquote>
Джоан Робинсон разоблачает парадоксальную ситуацию в современной политэкономии, которая, с одной стороны, развивает сложнейшие математические методы, чтобы высчитывать изменения цен и денежных сумм, а с другой стороны, совершенно разучилась размышлять о том, что собственно может составлять предмет этих вычислений. Но если оставаться в рамках способа мышления Джоан Робинсон, то вопрос, обращенный ею к современной политэкономии — «количество ''чего''?» — с ее же собственной точки зрения должен быть охарактеризован как «метафизический»; ведь это как раз та постановка проблемы, которая ставит перед вопросом о генезисе «сверхприродного свойства» стоимости или, другими словами, о «субстанции» стоимости, составлявшим предмет размышлений Маркса. Позитивистская манера элиминировать качественные аспекты проблемы — «Деньги и процентные ставки оказываются, как и товар, и покупательная сила, едва только мы попытаемся их зафиксировать, неуловимыми понятиями» (там же, стр. 109), — соответствует тому пресловутому формализму, в адрес которого Д. Робинсон говорит следующее: «Современные представители неоклассической экономии спасаются в сферу непрерывно усложняющихся математических манипуляций и всегда сердятся, когда сталкиваются с вопросом о предполагаемом содержании этих манипуляций» (там же, стр. 156).

Тут то же самое — измеряют «количество интеллекта», но на вопрос — количество ''чего именно'' вы пытаетесь замерять? — ответа предпочитают не давать. Это, мол, каждому «интуитивно ясно», хотя строго и точно определить, видимо, невозможно…

Это откровенно жульнический прием, позволяющий совершенно произвольно подсовывать в термин «интеллект» тот смысл, который такому «психологу» в данном случае заблагорассудилось «иметь в виду». А «иметь в виду» тут можно все, что угодно, — весь спектр фантазий относительно «интеллекта»: от представления о количестве бессмертного и бестелесного духа до грубо-физиологического его толкования.

Пиаже, разумеется, на две головы выше этих психологов-жуликов, поскольку он все же не считает этот вопрос «бессмысленным», хотя тоже всячески уклоняется от попыток сколько-нибудь ясно разъяснить, а что же все-таки — хотя бы для начала — надо иметь в виду под этим словом, — хотя бы для того, чтобы начерно и предварительно очертить круг фактов, о которых должна идти речь, — чтобы читатель мог «иметь в виду» тот же самый круг фактов, что и он, а не относил бы рассуждения Пиаже к фактам совсем другого рода и тем самым не впадал бы в превратное представление о смысле сказанных им слов…

Тут тоже встает каверзный вопрос о «субстанции» интеллекта, и на этот вопрос Пиаже все же считает возможным ответить определенно: это — биологическая организация живого тела человека, а интеллект — «определенная функциональная характеристика» этой организации. Это — организм человека, рассматриваемый в аспекте тех «операций» (или действий, актов), которые сей организм осуществляет.

А если попросить поближе определить эту «определенность» подлежащей рассмотрению «функции»?

– Деятельность конструирования тех образов, которые в интроспекции выступают как образы «внешней среды», как образы «объектов», хотя таковыми и не являются, а только представляются, будучи «на самом деле» лишь внутренними состояниями организма, схемами операций, им осуществляемыми…