Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

=== Монополистические представления новейшей экономии ===

Совершенно правильно положение ''Бухарина'', которое разделяет также и ''Блюмин'', что теория предельной полезности есть по существу теория спроса-предложения. ''Однако это не простое воспроизводство старой теории спроса-предложения'', как, например, теории ''Мальтуса'' или ''Маклеода''. У последних теория спроса-предложения имеет в качестве своей основной предпосылки свободную конкуренцию самостоятельных промышленных и торговых капиталистов, австрийская же теория спроса-предложения насквозь пронизана ''монополистическими представлениями'', как соответствующими тем тенденциям эволюции экономики, которые выше были отмечены. Наконец, теории так наз. «англо-американцев» и «математиков» представляют собой модификацию «австрийской» теории спроса-предложения с тем же ''монополистическим «акцентом»''.

К этой точке зрения очень близок и автор капитального исследования, посвященного новейшим течениям в политической экономии, — ''И. Блюмин.'' Он утверждает, что «экономический субъективизм является идеологией буржуазии в эпоху монополистического капитализма. Объяснение отдельных сторон субъективизма может быть дано, по нашему мнению, лишь на основании анализа эволюции новейшего капитализма»<ref>''И. Блюмин'', Субъективная школа в политической экономии, т. I, стр 14.</ref>. В нашей рецензии<ref>«Под Знаменем Марксизма», № 7—8 за 1928 год.</ref> на этот ценный труд мы указывали, что совершенно ошибочно связывать современную буржуазную экономию с ''объективизмом, как методом исследования'', и поэтому мы не согласны с родовой характеристикой новейшей буржуазной экономии, как «субъективной школы». Однако, поскольку под этой последней ''И. Блюмин'' понимает так называемых «австрийцев», «англо-американцев» и «математиков», постольку с поправкой на «субъективизм» приведенное выше положение автора сохраняет всю свою силу.

Все же следует заметить, что, наряду с этой правильной исторической оценкой новейших направлений, мы находим у ''И. Блюмина'' другое объяснение возникновения теории предельной полезности. «Нам представляется, — говорит автор, — что существеннейшие особенности методологии австрийцев вытекают из их тенденции создать последовательный субъективизм. Последний, по нашему мнению, является искусственным продуктом, искусственным теоретическим построением, порожденным потребностью в противопоставлении системе марксизма своей законченной системы»<ref>Ibidem, т. I. стр. 56.</ref>. Итак, здесь «австрийская» теория уже трактуется, как «искусственный продукт» идеологической борьбы, и, следовательно, отпадает органическая связь этой теории с монополистическим капитализмом.

С нашей же точки зрения, австрийская теория и выдвинутые ею принципы предельной полезности так быстро завоевали буржуазную экономическую мысль ''всех стран'' только потому, что эти принципы попали в ту именно цель, в какую, в силу общих закономерностей экономического развития, начиная с 70-х годов, повсюду метила сама буржуазия. Конечно, никогда не бывает «ни абсолютно целостного способа производства, ни тем более абсолютно целостного способа представления», но в отношении «австрийской» теории и ее эпигонов совсем не трудно указать те ее черты, которые «способ представления» приводил в соответствие с специфическими особенностями данного «способа производства»…

Во-первых, уже самый ''поворот экономической теории от производства к потреблению и обращению'' вполне соответствует буржуазной практике, ибо отражает те огромные затруднения со ''сбытом'' продукции быстро растущей промышленности, которые имели место в каждом кризисе и каждой депрессии, и которые в конце концов привели к картелированию и агрессивному протекционизму. Производство прочно уперлось в спрос, а спрос, конечно, есть не что иное, как совокупность так наз. «эффективных» (т. е. платежеспособных) потребностей индивидов. Обострение проблемы сбыта и потребления на практике (чего не было ни в пору мировой промышленной и торговой гегемонии в Англии, ни в пору первоначальных успехов германского капитализма, защищенного протекционизмом) обусловило и соответствующий поворот в теории.

Но дело не только и даже не столько в этом изменении самого предмета политической экономии, сколько в самом ''содержании'' этого анализа, и в тех ''конкретных выводах классовой экономической политики'', которые из него вытекали.

Возьмем хотя бы самый «шедевр» «открытия» ''Менгера — Джевонса — Вальраса'' — знаменитые «шкалы» предельной полезности, построенные в соответствии с так называемым первым законом Госсена, т. е. убывающей полезности.

Возьмем, например, шкалу ''Менгера''



 I II III IV V VI VII VIII

<math display="inline">B_1</math> 80 70 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_2</math> 70 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_3</math> 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_4</math> 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_5</math> 40 30 20 10

<math display="inline">B_6</math> 30 20 10

<math display="inline">B_7</math> 20 10

<math display="inline">B_8</math> 10

Арабские цифры означают ценность поступающей в распоряжение <math display="inline">«B»</math> — 1-й, 2-й, 3-й и т. д. лошадей, выраженных в ценности «мер хлеба», которым <math display="inline">«В»</math> располагает. Каждая последующая лошадь оценивается <math display="inline">«B»</math> ниже в мерах хлеба. Из этой схемы до очевидности ясно, какую ''торговую политику'' должны вести господа торговцы лошадьми по отношению к земледельцам, которые, конечно, хотят иметь как можно больше лошадей, но для которых первая лошадь более необходима, чем вторая, и т. д. На основе этой схемы ''Менгер'' упражняется в элементарных математических операциях, которые всегда также развлекают и наших студентов после сложных рассуждений об «абстрактно-всеобщем труде».

Допустим, что господин конноторговец имеет солидный табун из <math display="inline">36</math> лошадей. Его задача — реализовать свой запас, причем его лично, конечно, совсем не интересует вопрос о том, насколько полезны лошади в хозяйстве. Эту «полезность» он узнает ''из спроса на них'', а спрос обозначен ясно на шкалах его (конноторговца) теоретика — ''Менгера''.

Дело конноторговца — реализовать запас с максимальной выгодой для себя. В былую пору, Когда конноторговец учился политической экономии у Рикардо и Сэя, для него не было никаких сомнений в том, что «то, что произведено, должно быть и потреблено», и что, конечно, все, что произведено, должно быть продано. Это была «истина», а теперь это «истина наоборот». Благодаря любезности ''Менгера'' конноторговец теперь ''решительно изменил свои представления о принципах торговли''.

Взяв в руки карандаш и бумагу, он высчитал, что если он выведет на рынок трех лошадей, то цена установится на уровне, примерно, <math display="inline">70</math> мер хлеба за лошадь, и он выручит <math display="inline">210</math> мер (<math display="inline">1</math> крестьянин купит <math display="inline">2</math>, второй — <math display="inline">1</math> лошадь), если он выведет <math display="inline">6</math> лошадей, то продаст их по цене около <math display="inline">60</math> мер за лошадь и выручит <math display="inline">360</math> мер. Если он выведет <math display="inline">18</math> лошадей, то предельный покупатель согласится дать <math display="inline">40</math> мер, и он выручит <math display="inline">720</math> мер. Уже здесь он заметил нечто ненормальное, но продолжение калькуляции в том же направлении, наконец, доводит его почти до безумия, когда его расчеты точно указывают, что, если он продаст, как и полагается честному — не спекулянту — торговцу, весь свой табун, состоящий из <math display="inline">36</math> лошадей, то предельный покупатель согласится ему уплатить только <math display="inline">10</math> мер и этим собьет общую цену, так что он выручит <math display="inline">36X10=360</math> мер!!! Выручить за <math display="inline">36</math> столько же, сколько за <math display="inline">5</math> лошадей, и ''вдвое меньше'', чем за <math display="inline">18</math> лошадей, — да ведь это же противоречит всем коммерческим правилам!

Конноторговец, конечно, до глубины души поблагодарит г-на Менгера за его полезный совет и продаст только <math display="inline">18</math> лошадей. Но что делать с остальными лошадьми? Конечно, их нужно сплавить на каком-нибудь другом рынке во что бы то ни стало и по какой бы то ни было цене, пусть даже по цене <math display="inline">10</math> мер, которая ему, конноторговцу, не возмещает даже издержек производства.

Но если внутренний рынок исчерпывается этими 18 лошадьми, то ясно, что «другим рынком» будет внешний рынок: этот свой остаток лошадей он продаст за границей, и, получив внутри страны огромный барыш, а за границей солидный убыток, и подведя сальдо, останется доволен своей операцией, и еще раз поблагодарит г-на Менгера.

Но, чтобы осуществить такой удачный коммерческий оборот, конноторговец, помимо ценнейшего совета Менгера, должен еще добиться осуществления двух весьма важных условий, а именно: ограждения конного рынка от притока лошадей, во-первых, со стороны других его коллег и, во-вторых, со стороны иностранных, например, французских конноторговцев, которые, к его несчастью, уже успели побывать в ''Лозанне'' и прослушать полный курс лекций г-на ''Вальраса''. Для осуществления первого условия он обратится к своим коллегам с обоюдовыгодным предложением образовать торговый союз (который они назовут синдикатом) для эксплуатации внутреннего рынка; а второе условие уже постарается осуществить сам синдикат через правительственные органы.

Итак, мы показали, что скрывается за «земледельцами» и «конным рынком» ''Менгера'', которым также оперирует и ''Бем-Баверк''.

Если вы сравните расчеты по схемам Менгера нашего абстрактного «конноторговца» с практикой синдикатов, допустим, ''Рейнско-Вестфальского Угольного Синдиката'', цены которого на уголь приводит Лифманн с 1881 по 1923 г., или с известной всем деятельностью ''картелированной сахарной промышленности'' довоенной России, то вы найдете, что их торговая политика и практика ''есть прямо слепок со схемы Менгера и торговой политики его «конноторговца»''.

''Необходимость образования монополий для организованной эксплуатации внутреннего рынка и агрессивный протекционизм, как необходимое условие этой монополии, — таков непосредственный вывод из «чисто» «абстрактных» схем Менгера, которые, как это теперь ясно, прямо заключают в себе реальные тенденции промышленной буржуазии в отношении политики реализации своей продукции.''

Далее, поскольку в Англии, и Франции, и Германии, и С.-А. С. Ш. имеются свои Менгеры и свои «земледельцы» и «конноторговцы», ведущие отчаянную борьбу за рынок, постольку каждая из этих стран, придерживаясь одной и той же теории и одних и тех же принципов торговой политики, вынуждена вести ''империалистическую политику''. Следовательно, «абстрактные» схемы Менгера прямо приводят нас к… империализму, а теория предельной полезности рассматривается нами, как «национальная теория» промышленно-финансовой буржуазии каждой империалистической страны.

Обязательной предпосылкой как этих элементарных схем ''Meнгера и Бем-Баверка'', так и весьма сложных математических построений ''Вальраса, Парето, Касселя'' и др., является ''данность предложения'' (австрийцы) или ''неизменность запаса первичных производственных факторов (Кассель)''.

Никто из классиков и эпигонов классицизма не выдвигал, да и не мог выдвинуть такой предпосылки, ибо в условиях свободной конкуренции такая абстракция была нелепостью, представляя собой совершенно ''нереальную посылку''. На самом деле, какой смысл производить кропотливые исчисления цены при данной величине предложения и переменной величине спроса, или исчислять спрос по данному предложению и цене? Эта предпосылка была нелепостью потому, что ''основная масса благ была свободно воспроизводимой неограниченным числом производителей''. Поэтому ''Рикардо'' поступал вполне логично и в полном соответствии с коммерческим «опытом», когда он выделял «редкие блага», ценность которых определяется не трудом, но спросом-предложением, в особую группу, являющуюся исключением из общего правила, исключением, которое ни в коей мере не нарушало общего закона.

Общеизвестно, что теорию предельной полезности еще в конце первой половины XIX века развил ''Госсен''. Но Госсен не имел никакого успеха. Почему? Да просто потому, что уже известный нам «конноторговец» не мог бы воспользоваться советом г-на Госсена с таким же успехом, с каким он ныне пользуется советом Менгера. Так как на ряду с ним в качестве конкурентов фигурирует ''бесчисленное множество'' других торговцев, то все его калькуляционные расчеты с понижением сбыта в целях повышения цены повисли бы в воздухе, ибо в то время, как он сокращал бы предложение, другие не преминули бы воспользоваться этим удобным случаем, чтобы сбыть с рук всю продукцию, которой они располагали. Вот почему книга ''Госсена'', даже если бы она и была написана абсолютно популярным языком, могла только вызвать раздражение у капиталистов по поводу беспочвенных рассуждений «какого-то» там Госсена! И если Госсену удалось продать лишь несколько экземпляров своей книги, то иного отношения со стороны читающей публики, сиречь буржуазии, он, конечно, не заслужил…

Но та же самая посылка — данность предложения — становится уже вполне реальной, когда концентрация производства привела к такому сокращению производителей и такому обострению конкурентной борьбы (60—70-е годы прошлого столетия), что прекращение конкуренции и образование добровольных или насильственных объединений в целях установления рыночных монополий становится не только возможностью (как в эпоху промышленного капитализма), но более того — ''необходимостью''. При таких условиях не приходится удивляться тому, что ряд экономистов, независимо друг от друга и сознавая необходимость замены классической экономии новой теорией, построили теорию предельной полезности, в основу которой положена предпосылка ''о данности запаса'', т. е. та самая предпосылка, необходимость реального осуществления которой на практике диктовалась всем ходом экономического развития во всех передовых капиталистических странах.

И еще менее приходится удивляться тому, что теория с подобной основной посылкой, раз появившись на свет, так восторженно была принята буржуазным миром. Она явилась «символом веры» промышленных капиталистов, которые, подобно нашему конноторговцу, смогли сделать необходимые выводы из этого учения. И если для анализа предельной полезности ''Бем-Баверк, Визер и Менгер'' склонны пользоваться натуралистически-индивидуалистическими примерами вроде Робинзона, путешественника по Сахаре, и вообще отрезанных от мира сего, то напрасно некоторые критики принимают эти рассуждения за чистую монету и всерьез доказывают, что такое, мол, положение в нормальных условиях капитализма немыслимо, и что поэтому предельная полезность, выведенная из оценки при данном запасе, является досужей фантазией ''Бем-Баверка''. Правда, все эти робинзонады сами по себе, как форма анализа, — ненужная шелуха австрийской теории, равно как и вообще ее мнимо-последовательный субъективистический монизм, но, отбросив эту шелуху, совершенно нетрудно вскрыть ''рациональное зерно этой теории, отражающей процесс монополистического ценообразования''. И если при самом появлении этой теории монополии были еще редки, то зато ''все предпосылки для их образования уже созрели''. Зерно теории предельной полезности было брошено на благоприятную почву и дало обильные плоды вскоре же после 1871 года.

Итак, самые схемы полезностей, регулирующая роль предельной полезности, и, наконец, предпосылка ''о данном запасе'', который реализуется произвольно выбранными частями на рынке, суть теоретические построения, отражающие монополистические тенденции капиталистов. Если конкуренция продолжается, если запас еще не «дан», то вывод из теории предельной полезности ясен, — ''он должен быть «дан»'', чтобы можно было воспользоваться максимальными оценками потребителей так, как это сделал наш «конноторговец» — благодарный ученик ''Менгера''. Отсюда ясно, что теория предельной полезности не только «теория», но и ''определенная система экономической политики промышленной буржуазии на определенной ступени капиталистического развития''. Таким образом, и ''«австрийская» теория представляет собой такое же единство экономической теории и экономической политики, как и теория классиков и исторической школы («воспитательно-протекционистской»)''.

Наконец, то сугубое внимание, которое уделяют австрийцы и их эпигоны ''анализу процессов индивидуального потребления'', при том условии, если предложение «дано», не есть простая игра воображения философов-гедонистов, но имеет вполне реальный смысл и огромное практическое значение. Разве нашего «конноторговца»-монополиста не интересует процесс субъективных оценок так наз. «земледельцев», которые прямо определяются суммой имеющихся у них — «покупательской силы» — «мер хлеба»? Конечно, чрезвычайно интересует, ибо от этих «оценок» (которые целиком объективно обусловлены, во-первых, величиной их доходов, т. е. законами капиталистического распределения, и, во-вторых, существующим общим уровнем цен, который опять-таки обусловлен законом трудовой ценности) зависят все его калькуляции и нахождение той массы сбыта, вторая дает максимально возможную цену, а следовательно, и ''оптимальную прибыль''. Современные монополистические организации на практике постоянно производят те самые исчисления, которые в очень грубой и упрощенной, игнорирующей массу конкретных моментов, форме производил наш «конноторговец» по схемам Менгера. Собственно ''отличие'' так называемых, ''«математиков» (Вальрас, Кассель и К0) и англо-американцев (Маршаль, Кларк и К0) от австрийцев, главным образом, в том и заключается, что они стараются по возможности освободиться от излишнего психологизма и ненужного в их «практических целях» научного монизма. Превратив австрийскую теорию в то, чем она должна быть, — а именно: в вульгарную теорию спроса-предложения с монополистическим акцентом, они ввели в нее целый ряд поправок и условий, уточняющих решение задачи (нахождение оптимальной цены).''

В основном же и «австрийцы», и «англо-американцы», и «математики» объединены единой монополистической целеустановкой и, несмотря на все различия между их теориями, прочно держатся за этот фундамент, что и обеспечивает им успех и влияние на буржуазную мысль.

В силу этого мы можем дать родовую характеристику всей современной буржуазной экономии, как новейшей формы вульгарной экономии, а именно как ''монополистической экономии''. Дальнейшее будет заключаться лишь в том, что мы приведем ряд отдельных моментов, иллюстрирующих ту же мысль, а также показывающих, как изменилась под влиянием тех же условий апологетическая сторона вульгарной экономии…