Редактирование: Каутский К. Карл Маркс и его историческое значение (раздел)

== II. Синтез естественных и общественных наук ==

В основе всей деятельности Карла Маркса лежит его теоретическая работа. Ее мы и должны прежде всего рассмотреть. Но как раз она и представляет для популярного изложения особенные трудности. Мы надеемся, однако, справиться с ними, несмотря на то, что мы вынуждены ограничиться только некоторыми указаниями.

Науки делятся обыкновенно на две группы: ''естественные'', предмет которых — исследование законов движения живых и мертвых тел, и ''науки о духе'', как их, собственно говоря, неправильно называют, ибо поскольку дух представляет собою проявление отдельного тела, он составляет предмет исследования естественных наук. Психология, наука о душе, пользуется естественно-научными методами, и науки о духе никогда еще не занимались вопросом о лечении душевных болезней. Право естественных наук на последнюю область никем не оспаривается.

Так называемая наука о духе фактически является наукой общественной и исследует взаимные отношения людей. И предметом науки о духе служат только те духовные акты и проявления людей, которые связаны с их взаимными отношениями.

Но и общественные науки могут быть также разделены на две группы: первая из них исследует человеческое общество, как таковое, на основании массовых явлений. К ним принадлежат: ''политическая экономия'' — учение о законах общественного хозяйства при господстве товарного производства, ''этнология'' — исследование различных общественных условий различных народов, наконец, ''наука о доисторической жизни'', или ''первобытная история'' — исследование общественных условий того времени, от которого не осталось никаких писанных документов.

Другая группа наук о духе охватывает науки, которые прежде, главным образом, интересовались отдельной личностью и рассматривали положение и деятельность ее в обществе, как, например, история, юриспруденция и этика, или учение о нравственности.

Вторая группа наук о духе существует с незапамятных времен и всегда оказывала громадное влияние на мышление людей. Напротив, первая группа в то время, когда Маркс начал свои занятия, едва только обратилась к научным методам. Ими интересовались только специалисты, и они не имели никакого влияния на общее мышление, которое определялось естественными науками и «науками о духе», принадлежащими ко второй группе.

Между двумя последними группами существовала громадная пропасть, выражавшаяся в противоположных мировоззрениях.

Естествознание открыло в природе так много неизбежных закономерных явлений, т. е. оно только раз констатировало, что одинаковые причины вызывают одинаковые следствия, — что составилось убеждение в существовании всеобщей закономерности в природе, и гипотеза таинственности сил, вмешивающихся по своему произволу в естественные процессы, была совершенно изгнана из этой области знания. Современный человек не думает уже о том, чтобы жертвами и молитвой приобрести благосклонность этих сил. Он старается только подметить закономерную зависимость естественных процессов, чтобы вызвать в них, при помощи своей деятельности, те изменения, которые необходимы для поддержания его жизни или увеличения комфорта.

В другом положении находились так называемые «науки о духе». В них господствовала еще гипотеза свободы человеческой воли, неподчиняющейся никакой закономерной необходимости. Юристы и этики были вынуждены твердо держаться ее, иначе они потеряли бы почву под ногами. Если человек есть только продукт окружающих его условий, если его поступки и желания представляют необходимое следствие причин, не зависящих от его воли, то что станется с грехом и наказанием, с добром и злом, с юридическим и нравственным осуждением?

Конечно, это были мотивы, стимулы «практического разума», но не аргументы. Последние доставлялись главным образом исторической наукой. Она, в сущности, основывалась только на собраниях писанных документов былых времен, где подвиги отдельных личностей, преимущественно правителей, описывались ими же самими или кем-нибудь другим. Открыть какую-нибудь закономерную необходимость в отдельных действиях казалось невозможным. Мыслители, получившие естественно-научное образование, тщетно старались проследить эту необходимость. Они, разумеется, не могли мириться с тем, что всеобщая закономерность, господствующая в природе, не распространяется на человеческую деятельность. Опыт давал им достаточный материал, чтобы показать, что человеческий дух не представляет исключения в природе, что на известные причины он реагирует известными следствиями. Но как бы неопровержимо ни было установлено это положение для тех простых психических явлений, которые общи человеку с животными, естествоиспытатели не в состоянии были указать какую-нибудь необходимую причинную связь для более сложных проявлений человеческой психики, для социальных идей человека и его идеалов. Заполнить этот пробел они не могли. Они могли только ''утверждать'', что человеческий дух есть тоже часть природы и действует в рамках присущей ей необходимой зависимости, но они не могли ''доказать'' это с достаточной силой для всех областей. Их материалистический монизм оставался несовершенным и не мог справиться с идеализмом и дуализмом.

Тогда пришел Маркс и понял, что история и действующие в ней идеи и идеалы людей, их победы и поражения — являются только результатом борьбы классов. Но он заметил не только это. Классовые противоречия и борьбу классов в истории видели еще и до него, но на них смотрели в большинстве случаев, как на продукт невежества и злобы, с одной стороны, благородства и просвещения, с другой. Только Маркс вскрыл их необходимую связь с экономическими отношениями, закономерность которых, как это лучше всего доказал сам Маркс, может быть легко установлена. Но экономические отношения опять-таки зависят в конечном счете от меры господства человека над природой, от его знакомства с законами природы.

Только при определенных общественных условиях главным двигателем истории является ''борьба классов'', и в последнем счете ''борьба с природой''. Как бы своеобразно ни казалось общество в сравнении с остальной природой, мы находим все-таки как в обществе, так и в природе один и тот же тип движения и развития путем борьбы противоречий, все снова возникающих из самого процесса развития, ''диалектического'' развития.

Таким образом, общественное развитие было вдвинуто в рамки естественного развития, человеческий дух в его наиболее сложных и высоких проявлениям, в социальных, был представлен, как часть природы, была доказана естественная закономерность его деятельности во всех областях. Философский идеализм и дуализм были изгнаны из их последнего убежища.

Этим путем Маркс не только произвел переворот в исторической науке, но и заполнил пропасть между естественными и общественными науками, обосновал единство всего человеческого познания и сделал, таким образом, ненужной философию, поскольку последняя, как особенная дисциплина, стоящая вне и над науками, старалась установить единство мышления в мировом процессе, единство, которое не могло быть доказано наукой.

Новое понимание истории, внесенное Марксом в науку, являлось для нее громадным прогрессом, оно действовало необыкновенно оплодотворяющим образом на все человеческое познание и мышление. Но — странное дело! — буржуазная наука отнеслась к новой теории совершенно отрицательно, и только в противоположность к ней, как особая пролетарская наука, новое научное мировоззрение могло пробить себе дорогу!

Когда констатируется противоположность между буржуазной и пролетарской наукой, то над этим смеются. Разве может существовать особая пролетарская химия или математика наряду с буржуазной? Но те, кто смеется над этим, доказывают только, что они не понимают, о чем собственно идет речь.

Чтобы открыть материалистическое понимание истории, необходимы были два предварительных условия. Во-первых, определенная высота научного развития, во-вторых, революционная точка зрения.

Закономерность исторического развития могла быть понята только тогда, когда новые, упомянутые выше, общественные науки, — политическая экономия, а вместе с нею и экономическая история, затем этнология и первобытная история, — достигли известной высоты. Только эти науки, материалом которых с самого начала служили не отдельные индивидуумы, а наблюдения над массами, могли способствовать пониманию основных законов социального развития. Они проложили, таким образом, путь к исследованию тех явлений, которыми определялась деятельность отдельных личностей и которые одни только существовали для традиционного исторического изложения.

Новые общественные науки развились только вместе с развитием капиталистического способа производства и всемирного рынка, они могли дать что-нибудь крупное только тогда, когда капитал уже достиг господства, но тогда же буржуазия перестала уже быть революционным классом.

А между тем только революционный класс мог воспринять учение о борьбе классов. Класс, который еще хочет завоевать власть в обществе, ''должен'' вести борьбу за власть, он легко понимает ее необходимость. Класс, обладающий уже властью, смотрит на борьбу за нее, как на ненужное препятствие, и относится отрицательно ко всякому учению, которое доказывает ее необходимость. И он будет бороться с учением о борьбе классов тем сильнее, чем больше оно является теорией общественного развития, рассматривающей победу над современными господствующими классами, как необходимое завершение борьбы классов.

Но и теория, согласно которой люди являются продуктом общественных условий и отличаются друг от друга, как члены различных общественных формаций, даже эта теория неприемлема для консервативного класса, так как она признает единственным средством для изменения людей изменение самого общества. Пока буржуазия была революционным классом, она симпатизировала теории, по которой люди являются продуктом общества, но, к сожалению, науки, из которых можно было узнать двигательные силы общественного развития, были тогда мало развиты. Французские материалисты XVIII века не знали борьбы классов и не обращали внимания на развитие техники. Они, поэтому, хорошо знали, что для изменения людей необходимо изменить общество, но они не знали, откуда возьмутся силы, при помощи которых общество могло бы быть изменено. Они видели эти силы во всемогуществе отдельных необыкновенных личностей, главным образом — педагогов. Дальше этого буржуазный материализм не пошел.

Как только буржуазия стала консервативной, для нее сделалась невыносимой мысль, что вину за все современные бедствия несут общественные условия, которые и должны быть, поэтому, изменены. Поскольку она еще мыслит естественно-научным образом, она старается доказать, что люди по самой своей природе таковы и должны быть таковы, как теперь, что желание изменить общество есть не что иное, как желание перевернуть естественный порядок вещей. Однако, надо обладать слишком исключительным естественно-научным образованием и совершенно освободиться от всякого соприкосновения с современными общественными отношениями. чтобы думать, что они будут существовать вечно, как естественная необходимость. У громадной части буржуазии не хватает для этого мужества, и она ищет утешения в отрицании материализма и признании свободы воли. Не общество делает людей, утверждает она, а люди творят общество по своему желанию. Общество несовершенно, потому что несовершенны люди. Мы должны усовершенствовать общество, но не путем его изменения, а тем, что мы совершенствуем отдельных людей, внушаем им правила высшей морали. Более совершенные люди создадут более совершенное общество. Таким образом, этика и признание свободы воли становятся излюбленной доктриной современной буржуазии. Эта доктрина должна свидетельствовать о желании буржуазии бороться с общественным неустройством и в то же время не обязывает ее к какой-нибудь серьезной реформе, напротив, делает последнюю излишней.

Тому, кто стоит на почве буржуазного общества, точка зрения этого общества мешает усвоить все результаты, которые могут быть добыты на основе единства всего научного познания, как оно установлено Марксом. Только тот, кто относится к существующему обществу критически, кто стоит на почве пролетариата, может понять эту теорию. Вот почему мы можем отличать пролетарскую науку от буржуазной.

Конечно, эта противоположность между ними сильнее всего проявляется в общественных науках, тогда как противоположность между феодальной или католической и буржуазной наукой всего ярче выступает в области естественных наук. Но мышление человека всегда стремится к единству, различные научные дисциплины влияют друг на друга, а поэтому и наши социальные понятия оказывают воздействие на все наше миропонимание. Таким образом, противоположность между буржуазной и пролетарской наукой в конце концов сказывается и в естествознании.

Это явление можно проследить уже в греческой философии, оно подтверждается, между прочим, и одним примером из области современного естествознания, примером, который тесно связан с нашей темой. Я уже указал в другом месте<ref>В брошюре «Sozialc Revolution». D. Р.</ref>, что, пока буржуазия была революционной, она признавала, что естественное развитие совершается путем катастроф. С тех пор, как она стала консервативной, она не хочет слышать ничего о катастрофах даже в природе. По ее мнению, процесс развития совершается теперь самым медленным образом, исключительно путем совершенно незаметных изменений. Катастрофы кажутся ей теперь чем-то ненормальным, неестественным, пригодным только для того, чтобы мешать естественному развитию. И, несмотря на учение Дарвина о борьбе за существование, буржуазная наука употребляет все усилия, чтобы отождествить понятие развития с представлением о совершенно мирном процессе.

Для Маркса, напротив, борьба классов была только особой формой всеобщего закона развития в природе, который далеко не является мирным. Развитие, как мы уже заметили, является для него «диалектическим» процессом, т. е. продуктом борьбы противоположностей, которые возникают с необходимостью. А всякая борьба непримиримых противоположностей кончается победой какой-нибудь из борющихся сторон, следовательно, ведет к катастрофе. Катастрофа эта может подготовляться очень медленно, сила одной из борющихся сторон может увеличиваться совершенно незаметно, а сила другой из них — абсолютно или относительно уменьшаться, и все-таки поражение одной из них неизбежно, но неизбежно не потому, что это явление совершается самб собою, а вследствие борьбы и роста силы одной стороны. Всякая смерть есть не что иное, как катастрофа. Все, что существует, подвержено таким катастрофам. Этот закон верен не только для животных и растений, он распространяется на целые общества, континенты, небесные светила. И для них ход всеобщего процесса развития, путем постепенного нарастания противодействий, подготовляет периодические катастрофы. Никакое движение, никакое развитие немыслимы без таких периодических катастроф. Последние представляют необходимую стадию развития, эволюция невозможна без периодических революций.

Это воззрение одинаково устраняет как революционно-буржуазное представление, по которому развитие совершается только путем катастроф, так и консервативно-буржуазное, которое видит в катастрофах не необходимую переходную фазу медленно и незаметно совершающегося процесса, а его ''нарушение'' и ''задержку''.

Другую противоположность между буржуазной и пролетарской, или, если угодно, консервативной и революционной, наукой, мы находим в критике познания. Революционный класс, который чувствует в себе силу для завоевания общества, склонен также отрицать всякие пределы для своих научных завоеваний, он считает себя способным решать все проблемы своего времени. Напротив, консервативный класс инстинктивно боится всякого шага вперед не только в политической и социальной, но и в научной сфере, он чувствует, что более глубокое познание не принесет уже ему пользы, но может бесконечно повредить. Он, поэтому, теряет веру в силу науки.

Конечно, даже самый смелый революционер не может уже разделять той наивной уверенности, которая одушевляла революционных мыслителей XVIII века, точно они имели в кармане решение всех мировых загадок и говорили от имени абсолютного разума. Никто не будет теперь отрицать, — некоторые мыслители знали это еще в XVIII веке, даже в древности, — что все наше познание относительно, что оно представляет отношение человека, «я», к остальному миру, что оно показывает только это отношение, но не самый мир. Следовательно, всякое познание относительно, обусловлено и ограничено. Абсолютных, вечных истин не существует. Но это означает только, что для нашего познания нет никаких пределов, что процесс познавания бесконечен и безграничен, что если нелепо выставлять какое-нибудь знание, как конечный вывод премудрости, то не менее нелепо выставлять какое-нибудь положение, как конечный предел мудрости, дальше которого мы никогда не пойдем. Мы знаем теперь, что человечеству всегда удавалось раньше или позже переходить через пределы, которые встречались на пути его познания, — правда с тем, чтобы найти за ними новые пределы, о существовании которых оно прежде не подозревало. Но у нас нет никакого основания останавливаться в испуге пред какой-нибудь проблемой, разрешить которую мы не в состоянии, сложить в сознании своего бессилия руки на своей груди и покорно бормотать: Ignorabimus — мы никогда не узнаем этого. Это малодушие характеризует все современное буржуазное мышление. Вместо того, чтобы употребить все свои силы на расширение и углубление нашего познания, оно всю свою энергию направляет на то, чтобы найти определенные пределы, поставленные нашему познанию, и дискредитировать надежность научного мышления.

Пока буржуазия была революционной, она не ставила себе таких задач. Не занимался этим никогда и Маркс, к вящему негодованию современной буржуазной философии.