Редактирование: Бессонов С. Слова и дела И. Рубина (раздел)

== 4. Возникновение, развитие и гибель капитализма по И. Рубину ==

Вглядимся, например, как представляется Рубину процесс возникновения, развития и упадка производственных отношений, капиталистического общества.

Рубин только за последние два года начал (и то неохотно) говорить о ''возникновении'' капиталистических отношений. До дискуссии этого года он прямо утверждал, что «теория трудовой стоимости есть теория простого товарного хозяйства ''не в том смысле, что она описывает тип хозяйства, предшествовавший капиталистическому'', а в том смысле, что она описывает только ''одну сторону капиталистического хозяйства'', а именно производственные отношения между товаропроизводителями, характеризующие всякое товарное хозяйство»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 275.</ref>.

При всей своей неясности это утверждение дает все же основания для следующего вывода: простого товарного хозяйства совсем не было, так как если бы оно было, то была бы и трудовая стоимость, а ее, по мнению Рубина, ''нигде, кроме капитализма, и быть не может''.

<blockquote>«Мы доподлинно (?) знаем, — пишет Рубин, — что Маркс самым ''резким образом отвергал взгляд, будто закон трудовой стоимости имел силу'' в период, предшествующий капитализму»<ref>Там же, стр. 276.</ref>.
</blockquote>
Чтобы понять всю чудовищность утверждения Рубина, достаточно привести подлинные слова Маркса, мнение которого «доподлинно», видите ли, известно Рубину.

Маркс писал:

<blockquote>«Независимо от господства закона стоимости над ценами и движения цен, ''безусловно'' (слушайте! ''С. Б.'') ''правильно рассматривать стоимости товаров не только как теоретическое, но и как историческое'' prius по отношению к ценам производства»<ref>«Капитал», т. III, стр. 152, изд. 1907 г. Курсив наш. ''С. Б.''</ref>.
</blockquote>
Энгельс посвятил, как известно, специальную статью доказательству этого тезиса Маркса. Ленин сделал эту мысль Маркса центральным тезисом своих исследований о развитии капитализма в России. Из многочисленных указаний его по этому вопросу приведем лишь одно, наиболее характерное.

<blockquote>«Мелких производителей связывает и подчиняет себе рынок, из обмена продуктов складывается власть денег, за превращением в деньги земледельческого продукта следует превращение в деньги рабочей силы. ''Товарное производство становится капиталистическим'' производством. И эта теория не есть догмат, а простое описание, обобщение того, что происходит и в русском крестьянском хозяйстве»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. IX.</ref>.
</blockquote>
А между тем «комментатор» Маркса, претендующий (без всякого основания) на роль вождя марксистской теории в СССР, осмеливается выступать с заявлением, что ему «''доподлинно'' (?) известно» мнение Маркса о том, что трудовая стоимость не имела никакого значения до капитализма. Вождю и невдомек, что его утверждение означает на деле чудовищное представление о капитализме как о чем-то возникающем не из товарного хозяйства, а появляющемся неизвестно откуда, совершенно готовым, как мифологическая Венера из пены морской. Он не понимает, что раз трудовой стоимости, как он утверждает, не существует до капитализма, то не существует и ''товара'' (или, может быть, по Рубину, товары могут быть и без стоимости?), не существует и ''денег'' (или, может быть, деньги, по Рубину, не результат развития формы стоимости?), — словом не существует самых элементарных предпосылок возникновения капитализма, каковые предпосылки возникают, по Рубину, по-видимому, уже после того, как возник и развился сам капитализм.

На дискуссии в Институте красной профессуры весной этого — 1929 года, после того как были распространены мои тезисы с критикой Рубина по этому пункту, Рубин впервые соблаговолил признать в своем докладе, что товарное хозяйство действительно, видите ли, существовало до капитализма. Если подобные элементарные истины марксизма приходится вбивать в рубинские работы с такими величайшими затруднениями, с таким ожесточенным сопротивлением, с риском быть объявленным врагом диалектики, то не служит ли это показателем крайней ненормальности положения?

Итак, ''возникновение'' капиталистических отношений в изображении Рубина покрыто мраком неизвестности. С одной стороны. Маркс, Энгельс, Ленин как будто бы говорят, что товар и деньги, а следовательно, и стоимость существуют до капитала. Зато, с другой стороны, великий и несравненный Рубин утверждает, что трудовая стоимость появляется лишь в результате развития капитализма и, следовательно, стоимость, товар и деньги появляются не до, а после капитала.

Рубин еще колеблется, соглашаться ли ему с Марксом в этом вопросе или нет. «Не будем, — говорит он в «Очерках», — заниматься здесь историческим спором о том, обменивались ли товары до возникновения капитализма пропорционально израсходованным для их изготовления трудовым затратам или нет»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 276.</ref>.

Извините, пожалуйста, этот спор ''вовсе не исторический'', а принципиальный! Если до капитализма товары обменивались не пропорционально трудовым стоимостям, то пропорционально чему же они могли в таком случае ''обмениваться''?! Если, по мнению Рубина, могло существовать ''меновое'' общество («товары», «обмен»), в котором трудовая стоимость не являлась регулятором производства, то какой же тогда неизвестный закон регулировал это общество? Уж закон ли предельной полезности?!

Из всего контекста рубинской фразы видно между прочим, что обмен товаров пропорционально трудовым затратам, по его мнению, не имел места лишь до капитализма и что, напротив, ''при'' капитализме такой обмен составляет, по-видимому, самое обычное дело, В сущности только этого и недоставало. Объявить докапиталистический обмен товаров построенным не на трудовой стоимости; внушить читателю мысль, что возможно товарно-меновое общество ''без'' закона трудовой стоимости; представить капитализм, вопреки очевидности, истинным царством обмена по трудовым затратам; вывести стоимость и деньги ''из'' капитала, в вопиющем противоречии с жизнью и логикой; объявить простое товарное хозяйство несуществующим мифом, а товар сделать продуктом развития капитализма, — назвать все это «генетическим» или «синтетическим» методом и предоставить жевать эту галиматью, этот непереносимый вздор преданным, но недостаточно грамотным ученикам, — вот что в 1929 г. принято называть «диалектикой развития категорий в экономической системе Маркса»…

Но почему Рубин путаемся и путает в столь очевидных для марксиста вопросах? По очень простой причине. Рубин не понимает возникновения капитализма потому, что он не стоит на точке зрения его неизбежной ''гибели''.

Когда я в своей критике Рубина упомянул о том, что «превращение рабочей силы в товар означает начало конца товарного способа вообще»<ref>«Проблемы экономики», № 2, 1929 г., стр. 97.</ref>, то Рубин не нашел ничего лучшего, как заявить, что «Марксу ''никогда'' не приходило в голову утверждать, что превращение рабочей силы в товар означаем начало конца товарного производства вообще. Маркс всегда подчеркивал, что только с момента превращения рабочей силы в товар начинается быстрое развитие товарного производства»<ref>Там же, № 4—5, 1929 г.</ref>.

«Великий диалектик» думает, что быстрое развитие не несет в себе ''гибели'' того, что развивается, что оно не сопровождается развитием тех элементов, которые это развитие ''отрицают''? Может быть, он полагает, что чем больше увеличивается класс пролетариата за счет непрерывного превращения в товар рабочей силы прежде самостоятельных производителей, тем непоколебимее, тем тверже, тем полнее торжество товарного производства? И когда, наконец, последний самостоятельный производитель продаст свою рабочую силу и превратится в последнего по счету пролетария, товарное производство, по Рубину, достигнет, по-видимому, своего высшего расцвета и на этой последней стадии ''застынет'' в вечно возобновляющемся блеске?!

Рубин не понимает, что превращение рабочей силы в товар означает возникновение рабочего класса — ''могильщика буржуазии'', стало быть, и могильщика товарного производства. Он видит только расцвет, но не видит ''гибели''. Он видит только торжество и не видит ''падения''. Другими словами, он подходит к возникновению капитализма не как марксист и диалектик, а как филистер и вульгарный экономист.

Диалектика не имеет ничего общего с рубинским подходом. Говоря о возникновении, она видит ''конец'', говоря о развитии, она видит ''гибель''.

Как могли рубинцы просмотреть тот многозначительный факт, что знаменитые страницы Маркса, характеризующие «исторические тенденции капиталистического накопления», страницы, в которых Маркс с наибольшей полнотой непосредственно выразил свое учение о неизбежной ''гибели'' капитализма, что эти страницы ''помещены в той самой главе о первоначальном накоплении, которая содержит в себе марксово учение о возникновении капитализма''?

Революционер Маркс, таким образом, говоря о ''первоначальном'' накоплении, указывал одновременно его исторические результаты и его неизбежный конец, и только потому, что он именно ''так'' подходил к вопросу, он дал несравненный по силе и жизненной правде анализ самого ''начала'', самого ''возникновения'' капитализма.

Не поняв сущности диалектики, не умея не только что применить, но даже догадаться о том, как ее нужно применять в вопросе о ''возникновении'' капитализма, Рубин по той же самой причине либо обошел, либо извратил все действительные вопросы ''развития'' капитализма.

Взгляните на «Очерки» Рубина и вы получите представление о том, как Рубин понимает ''развитие'' капиталистических производственных отношений. Из чего составлен этот компендиум новейшего ревизионизма?

Сначала идут 72 страницы, посвященные теории товарного фетишизма Маркса, где рубинский Маркс, как мы знаем, благодаря правильным определениям, счастливо «преодолевает товарный фетишизм». Затем идут 170 страниц, посвященных теории трудовой стоимости, которая, по-видимому, попала сюда по недоразумению, так как согласно Рубину она должна излагаться после капитала и капитализма, ибо до капитализма она, по Рубину, не существует. Следовательно, рубинская «генетика» дает здесь первый неприятный крен. Но примиримся с тем, что свою собственную генетику Рубин держит в запасе. Посмотрим, что он дает дальше. Дальше оказывается идут 60 страниц, посвященные теории ''цен производства'', которыми книга и заканчивается.

Позвольте, восклицаете вы, но где же ''генетика'', где ''развитие''? Стоимость согласно «генетике» автора должна была быть развита из капитала, но Капитал не только не предшествует в «Очерках» стоимости, но и вообще отсутствует. Автор от стоимости ''непосредственно'' перепрыгивает к ценам производства, словно в насмешку ''минуя'' все те промежуточные звенья (прибавочную стоимость, разные нормы прибыли, образование единой нормы прибыли), которые одни только и позволили Марксу действительно ''вывести'' цену производства из стоимости.

Таких образом структура рубинских «Очерков» есть прямое издевательсгво над каким бы то ни было принципом развития. Марксов принцип развития исковеркан вкорне; но и сама рубинская «генетика», при всей ее чудовищной нелепости тоже не выдержана.

Но оставим рубинскую «генетику» в покое и обратимся ко внутреннему содержанию «Очерков».

По мнению Ленина, «главных стадий развития капитализма три: мелкое товарное производство — капиталистическая мануфактура — фабрика. Факты совершенно ясно показывают, что основная тенденция мелкого товарного хозяйства состоит в развитии капитализма, в частности в образовании мануфактуры, а мануфактура на наших глазах с громадной быстротой перерастает в крупную машинную индустрию»<ref>''Ленин'', Собр. соч., Т. III, 2-е изд., стр 423—424.</ref>.

Казалось бы всякий исследователь, ставящий перед собой задачу изучения «производственных отношений капитализма в их ''развитии''», должен был бы прежде всего и раньше всего заняться именно этими важнейшими стадиями ''развития'' капитализма, о которых говорит Ленин.

Не так поступает Рубин. На простое товарное хозяйство он даже и глядеть не хочет. Стоит ли в самом деле изучать производство, которого ''никогда не было'', я если и было, то без трудовой стоимости?! О мануфактуре и фабрике в рубинской системе смешно и упоминать. Ведь эти формы производства определяются прежде всего уровнем развития производительных сил, а производительные силы с рубинской точки зрения — это чудовище, которое можно держать лишь на привязи в сознании мыслителя, в качестве предпосылки, но которое, разумеется, никак нельзя выпускать на арену политической экономии.

Что из того, что Маркс посвящает обширные главы мануфактуре и фабрике, нисколько не смущаясь необходимостью характеризовать конкретно уровень развития материальных производительных сил на каждой из этих стадий! Что из того, что Ленин, нисколько не страшась обвинений в антидиалектичности, прямо пишет, что «три основных формы промышленности, названные выше, отличаются прежде всего технически. Ленин не стыдится точно указывать, ''какие именно технические особенности'' специфически характеризуют каждую из этих трех стадий капитализма, и в заключение прибавляет: «в связи ''с различным укладом техники мы видим различные стадии развития капитализма''»<ref>Там же, стр. 442—425.</ref>.

Но за дело до этого Рубину и «рубиноидам»?

В работах Рубина нет ''ни одной'' строчки, которая характеризовала бы простое товарное хозяйство, мануфактуру и фабрику как главные стадии ''развития'' капитализма. И тем не менее Рубин и рубинцы имеют смелость выступать с заявлениями, что они хранят марксистские традиции в вопросе о предмете политической экономии, а именно изучают будто бы производственные отношения капитализма в их ''развитии''.

Мы видели, в какой чудовищно нелепой форме представляется Рубину процесс развития капиталистических производственных отношений в «Очерках», где цена производства выводится непосредственно из стоимости, минуя все промежуточные стадии. Это сразу дает представление о том, как понимает ''развитие'' Рубин. Он упускает, например, совершенно учение Маркса о ''прибавочной стоимости'', хотя, как это неоднократно подчеркивал Ленин, «учение о прибавочной стоимости есть ''краеугольный'' камень учения Маркса»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. XII, I-е изд., стр. 57.</ref>. На диспуте в Институте красной профессуры в 1929 г. Рубин пытался объяснить это тем, что нельзя объять необъятного и нельзя же в книжке, посвященной ''стоимости'', говорить о всех проблемах, в том числе о прибавочной стоимости. Правильно, что нельзя объять необъятного. Но нельзя этого говорить в ''данном'' случае, потому что в книжке черным по белому изложена теория цен ''производства'' (правда, насквозь неправильная), но все же теория ''цен производства'', являющаяся для всех марксистов ''выводом'' из учения о прибавочной стоимости. Следовательно, этот аргумент от Пруткова не что иное, как очередное усиливание от ответа.

Совершенно обойдена, далее, ''теория стоимости рабочей силы'', хотя, казалось бы, эта теория должна быть неразрывной составной частью общей теории, ибо рабочая сила есть важнейший ''товар'' капиталистического общества. Между тем те жалкие полторы странички, которые излагали (правда, совершенно неправильно) теорию стоимости рабочей силы во втором издании «Очерков», были сознательно выброшены Рубиным из третьего издания под тем нелепым предлогом, что будто бы «вопрос этот, выходящий за рамки теории стоимости в узком смысле слова, требует более подробного обсуждения»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 5.</ref>. Совершенно правильно, что нельзя ограничиваться в трактовке теории стоимости рабочей силы полутора страничками, но совершенно неправильно выкидывать этот вопрос из книги, где теория цены производства и производительного труда излагается все же в рамках теории стоимости «в узком смысле слова».

Если теория цен производства составляет лишь маленький параграф «теории стоимости в узком смысле слова», если в пределах этой «узкой» теории автор счел возможным посвятить особые параграфы «распределению и равновесию ''капиталов''»<ref>Там же, гл. XVIII, § 1.</ref>, «распределению капиталов и распределению ''труда''»<ref>Там же, § 2.</ref>, то почему же не оказалось возможным уделить в этой «узкой» теории стоимости хотя бы ''два слова'' распределению ''стоимости'' между классом буржуазии и классом пролетариата, созданию стоимости рабочим классом и присвоению стоимости классом капиталистов?’

Все эти важнейшие, ''основные'' проблемы марксистской теории обойдены Рубиным совсем не случайно. Он не видит их именно потому, что он видит только расцвет, но не видит неизбежной гибели капитализма. Он видит капиталиста, но не видит ''рабочего''. Для Рубина рабочий — это только равноправный товаровладелец, не больше. Что этот же рабочий является в то же время антиподом буржуазии и ее могильщиком, он не желает говорить. Он подчеркивает, таким образом, лишь ту сторону капиталистических отношений, которая не дает нам ни малейшего представления о ''будущем'' капитализма или дает нам неправильное представление о якобы непрерывном усилении, укреплении и бесконечном торжестве капитализма (с каждым новым рабочим товарный способ производства, как известно, расширяется). Напротив, та сторона капиталистических отношений, которую Ленин выразил формулой: «увеличивая зависимость рабочих от капитала, капиталистический строй создает ''великую мощь объединенного труда''. Победа капитала во всем мире есть ''преддверие победы труда над капиталом''»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. ХII, 1-е изд., стр. 57—58.</ref>, — та сторона, которая дает нам, следовательно, представление о будущем капитализма, о его ''неизбежной гибели'', эта сторона тщательно обходится Рубиным. Во всех его «Очерках» не найдется буквально и десятка строк, в которых содержался бы намек на ''эту'' сторону капиталистических отношений.

Мало того, Рубин в своем характерном подчеркивании лишь ''одной'' стороны капиталистического развития, а именно формальной стороны («развития форм»), доходит до невероятного представления об отношениях между капиталистом и рабочим, как между независимыми и равноправными ''товаропроизводителями''.

<blockquote>«Производственные отношения ''капиталистического общества'', выражением которых служат указанные понятия (капитал, заработная плата, прибыль, процент, рента и т. п.), происходят в форме отношения между независимыми товаропроизводителями, выражаемого понятием стоимости. Капитал представляет из себя ''разновидность'' стоимости потому, что производственное отношение между капиталистом и рабочим происходит в форме отношения между ''равноправными товаропроизводителями'', ''автономными субъектами хозяйства''»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 102.</ref>.
</blockquote>
Итак, рабочий является «автономным ''субъектом''» капиталистического хозяйства, ''независимым'' и равноправным с капиталистом ''производителем товаров''! Какая жалость, что покойник Туган-Барановский давно уже сгнил в своей белогвардейской могиле. Будь он жив, мы могли бы наверное насладиться трогательным и сладостным теоретическим дуэтом двух маэстро на тему о рабочем классе, которому некуда больше спешить и некого больше любить, ибо он и в капитализме уже независим, равноправен и автономен, как ''субъект'' капиталистического хозяйства.

Исходя из этого меньшевистского представления, Рубин решительно протестует против моей мысли о том, что с развитием капитализма число ''звеньев'' общественного разделения труда относительно сокращается и, наоборот, возрастает число звеньев технического разделения труда ''внутри'' предприятий<ref>См. мою книгу «Развитие машин», стр. 418—422 и статью в «Проблемах экономики», № 2 за 1929 г. Именно о сокращении ''числа звеньев'' общественного разделения труда и идет речь во всех моих работах, когда я говорю о сокращении сферы общественного разделения труда. Ни на одну минуту, как это ясно видно из нижеприведенных цитат, я, конечно, не допускал и не допускаю мысли о вытеснении общественного разделения труда техническим, а тем более о возможности хоть какого-нибудь устранения анархии в капиталистическом обществе. Напротив, я всегда боролся с этой чисто меньшевистской концепцией. Между тем Рубин в полном соответствии со своей тактикой приписал мне на ''этом'' основании теорию врастания в социализм посредством «организованного капитализма». Смешно доказывать нелепость этой клеветы. Именно на тех самых страницах моей книги, которые так беззастенчиво подделал Рубин, доказывается черным по белому, что «''проблема уничтожения стихии рынка и анархии общественного разделения труда сможет быть решена лишь в условиях господства пролетариата''» (стр. 422). В 1927 г. я посвятил специальную работу доказательству невозможности «организованного капитализма» вследствие ''неравномерности технического развития'', подрывающей всякие попытки капиталистической организации производства (см. «К вопросу о техническом прогрессе в современном капитализме», Ленинград 1927). Наконец на той самой дискуссии 1929 г., где Рубин впервые выдвинул это чудовищное обвинение, я писал в тезисах, т. е. примерно месяца за два до выступления Рубина (§ 20): «Производительные силы капиталистического общества, развиваясь, развивают с собой и кооперативную форму процесса труда и непосредственно связанные с нею общественные отношения производителей, не выраженные и не выражаемые в вещной форме. Но этот же самый процесс развивает дальше ''и вещную форму стоимости и обособление отдельных частей этой стоимости в виде различных доходов общественных классов и мистификацию трудовых отношений через вещи и т. д. и т. п.'' Рубин видит вторую сторону, но не видит первой. Поэтому он и бессилен установить связь и взаимодействие производственных отношений и производительных сил, поэтому он и превращает политическую экономию из науки о противоречии между производственными отношениями и производительными силами в схоластическую струвианскую науку о противоречиях между производственными отношениями и их вещным выражением». В заключительном слове по дискуссии, которое я, как содокладчик, произносил раньше заключительного слова Рубина, где он впервые формулировал это обвинение, я говорил: «Не подлежит сомнению, что чем больше развивается этот общественный характер труда, ''тем сильнее выступает его капиталистическая антагонистическая форма, его противоречие с частным характером присвоения, с анархией всего капиталистического производства в целом''». Таким образом на протяжении пяти лет моя позиция по вопросу об «организованном капитализме» не оставляла никаких сомнений в моих взглядах, чего никак нельзя сказать о Рубине и «рубиноидах» с их меновой концепцией, столь подозрительно списанной у Реннера. Маневр Рубина и его «школы» в этом вопросе показывает, что они умеют выбирать самое отравленное оружие. Но им не удастся задуманный маневр. Пишущий эти строки вел, ведет и будет вести с правым уклоном внутри партии и в Коминтерне борьбу по всем вопросам и в том числе по вопросу об «организованном капитализме», которого, конечно, никогда не было, нет и никогда не будет.</ref>.

Возражая мне по этому пункту в своей статье<ref>«Проблемы экономики», №4—5, 1929 г.</ref>, Рубин целиком опирается на эту свою меньшевистскую теорию ''о рабочем, о независимом, равноправном товаропроизводителе капиталистического общества, автономном субъекте капиталистического хозяйства''.

Именно это антимарксистское представление о рабочем и сбивает Рубина с толку. Позвольте, рассуждает он, как может сократиться число звеньев общественного разделения труда, раз увеличивается число рабочих — ''этих независимых, равноправных товаропроизводителей'', этих столь же автономных, как и капиталисты, ''субъектов хозяйства''?

Число независимых, равноправных и автономных производителей товаров увеличивается. ''Следовательно, увеличивается и число звеньев общественного разделения труда'', ибо общественное разделение труда, в отличие от технического, в том именно и состоит, что здесь труд разделяется ''между автономными производителями товаров''.

Здесь мы вскрываем новую особенность рубинской концепции, правда, не доведенную еще пока до логического конца, но вполне уже намеченную, а именно представление о капиталисте и рабочем как о равноправных производителях, ''которые разделили между собой труд'' по производству товаров — одни, дескать, производят рабочую силу, а другие необходимые для ее функционирования товары.

Рубин не понимает, что против моего представления о сокращении числа звеньев общественного разделения труда нельзя аргументировать от роста числа рабочих, как это он делает в своем мне ответе в № 4—5 «Проблем экономики», потому что это означает одновременно вполне вульгарное и целиком буржуазное утверждение, будто отношения между капиталистом и рабочим построены ''на общественном разделении труда'': один-де работает, другой присваивает. Но это чудовищное для марксиста утверждение вполне гармонирует с общим рубинским представлением о рабочем как о независимом, автономном, равноправном производителе товаров и субъекте капиталистического хозяйства.

Во всех этих и подобных извращениях марксизма, которыми буквально переполнены страницы рубинских сочинений, бросается в глаза одна черта, одна роковая особенность.

Рубину совершенно не дается понимание ''тех сторон капиталистического хозяйства'', которые развиваются как прямое отрицание (и в то же время утверждение) капиталистического общественного строя.

Что такое рабочий класс?

''Утверждение'' капитализма, ибо без рабочего класса нет и не может быть капитализма. Но в то же самое время рабочий класс есть ''отрицание'' капитализма, ибо он есть его (капитализма) могильщик.

Что такое капиталистическое крупное производство? ''Утверждение'' капитализма, ибо капитализм не может развиваться, не развивая крупного производства, являющегося его жизненной основой. Но в то же самое время крупное производство есть ''отрицание'' капитализма, ибо развивает силы, опрокидывающие капитализм.

Рубин во всех этих моментах видит одну сторону, но не видит другой. Он видит автономность, независимость, равноправие рабочего, но он не понимает, каким образом возникновение рабочего класса означает начало конца капитализма. Он видит рост овеществленных товарных отношений при капитализме, но не понимает, что этот рост означает одновременно также и рост неовеществленных, планомерно организованных производственных отношений ''внутри предприятий'', чем дальше тем больше противоречащих неустранимой при капитализме стихийно-рыночной форме их внешней связи через товары, через капиталиста, торговца, банкира и т. д.

Таким образом Рубин не понимает тех самых сторон капиталистического хозяйства, которые ведут капитализм к неизбежной ''гибели''. Он видит форму и полагает, что политическая экономия только ее и изучает, но он не видит и не хочет видеть того, что эту форму необходимо ''отрицает''. Он видит то, что объединяет буржуа и рабочего (формальная равноправность), но он не видит и не хочет видеть того, что их ''разделяет'', что превращает рабочего в могильщика буржуазии, а буржуа в эксплуататора. Он обошел и обходит все действительно боевые революционные проблемы марксистской политической экономии, связанные нацело с учением о социальной революции. Он ухитрился изложить в «Очерках» теорию цен производства, обойдя самую суть марксова учения — теорию прибавочной стоимости. Он с полным сознанием выкинул из третьего издания «Очерков» теорию стоимости рабочей силы как не относящуюся будто бы к учению о стоимости.

В четырехчасовом докладе в Институте красной профессуры, посвященном диалектике экономических категорий в «экономической системе Маркса», не было ''ни одного'' слова о диалектике классов, о развитии производительных сил, о гибели капитализма. В нем не было даже и намека на буржуазию и пролетариат, которые, по мнению Ленина, являются важнейшими «категориями» капиталистического общества. ''Весь'' доклад отдан формальному изложению функций денег, кругооборота капитала и описанию внешних ''форм'' кризиса, т. е. тем проблемам марксистской политической экономии, которые менее всего связаны непосредственно с классовой борьбой, с социальной революцией<ref>Статья Рубина в «Под знаменем марксизма», № 3 и 4,1929 г.</ref>.

И это, конечно, не случайно. Рубин обходит эти проблемы (и всегда ''будет'' обходить) потому, что никогда не изучал, не изучает и не будет изучать производственные отношения капитализма в их упадке, в их ''гибели'', т. e. ''он никогда не изучал их диалектически'', ибо диалектика, как мы выяснили, в том именно и заключается, чтобы рассматривать явление не только с точки зрения возникновения и развития, но и с точки зрения его ''гибели, исчезновения''. Мало того, только эта последняя точка зрения, точка зрения ''гибели и исчезновения'', только она и дает нам возможность понять правильно и самое ''возникновение'' и самое ''развитие''.