Редактирование: Рубин И. История экономической мысли (раздел)

== Разложение классической школы ==


=== Глава 31. Мальтус и закон народонаселения ===

Томас Мальтус (1766—1834) родился в помещичьей семье, но как младший сын не унаследовал поместья и поступил в духовное звание. Был пастором и преподавателем политической экономии. Заслужил громкую известность своим «''Опытом о принципе народонаселения''», первое издание которого вышло в 1798 г.

Хотя Мальтус является учеником Смита и в ряде основных вопросов примыкает к классической школе, но он занимает особое место, как последовательный защитник интересов землевладельческой аристократии, в противовес классикам (Смит, Рикардо и их последователи), выражавшим интересы промышленной буржуазии. Разногласия между классиками и Мальтусом намечаются, во-первых, в ряде ''теоретических'' вопросов. Классики отстаивают необходимость быстрого развития производительных сил и сокращения непроизводительного потребления, Мальтус же считает необходимым непроизводительное потребление и, следовательно, существование землевладельческой аристократии и ее прислужников. Классики не допускают мысли о возможности всеобщего перепроизводства товаров (Рикардо, Джемс Милль, Сэй)<ref>См. об этом ниже в главе о Сисмонди.</ref>, Мальтус же доказывает возможность всеобщих кризисов. Из ''практических'' вопросов наибольшие разногласия между классиками и Мальтусом вызывал вопрос о хлебных пошлинах: первые решительно требовали их отмены, последний защищал их необходимость. С другой стороны, Мальтус, как и многие другие представители английского землевладения в то время, относился более сочувственно к зачаткам фабричного законодательства, встречавшего сопротивление со стороны либеральных экономистов классической школы, которые протестовали против вмешательства государственной власти в отношения между капиталистами и рабочими.

Но если между землевладельческой аристократией и промышленной буржуазией Англии в течение первой половины XIX столетия велась острая борьба, то все же в ряде вопросов оба имущих класса были объединены общностью интересов. Так, и классики (Рикардо) и Мальтус одинаково горячо ратовали за отмену старинного законодательства о бедных, возлагавшего обязанность содержания последних на церковные приходы. И в теоретических вопросах существовали точки соприкосновения между Мальтусом и классиками. В своих спорах против теории трудовой стоимости Мальтус опирался на идеи, принадлежащие самому Смиту и составляющие наиболее слабую сторону его теории. Именно эту слабую сторону классической школы Мальтус выбрал в качестве теоретической опорной точки для реакции против последней. Теория народонаселения Мальтуса в общем была принята сторонниками классической теории и служила им для объяснения некоторых явлений (заработной платы<ref>См. выше главу о теории заработной платы Рикардо.</ref>), хотя по существу не была необходимо связана с основными учениями классиков.

Уже первая работа Мальтуса о ''народонаселении'' являлась реакцией против буржуазного просветительства и социально-политического радикализма конца XVIII века. В 1793 году вышла книга англичанина Годвина, решительного сторонника социальных и политических реформ, противника частной собственности, в которой он видел главную причину нищеты и бедствий низших классов населения. Реформой социальных учреждений Годвин надеялся открыть для человечества возможности безграничного улучшения жизни и совершенствования, — идея, которую развивал в то время и француз Кондорсэ. «Опыт о народонаселении» Мальтуса и явился ответом Годвину. Он должен был доказать, что истинная причина нищеты лежит не в недостатках социального строя, а в естественном, неустранимом противоречии между безграничным стремлением людей к ''размножению'' и ограниченным приростом ''средств существования''. Свои мысли Мальтус резюмирует в виде следующих трех положений:

«1. Количество народонаселения неизбежно ограничивается средствами существования.

\2. Народонаселение неизбежно возрастает всюду, где возрастают средства существования, если только оно не будет остановлено явными и могущественными препятствиями.

\3. Эти особые препятствия, точно так же, как и все те, которые, останавливая силу размножения, возвращают население к уровню средств существования, могут быть сведены к следующим трем видам: нравственному обузданию, пороку и несчастью».

Мальтус рассуждает следующим образом. Предположим, что в данный момент времени число населения данной страны равно 1. Количество средств существования, имеющихся в данной стране и достаточных для пропитания ее наличного населения, также равно 1. Как показывает опыт Соединенных Штатов Америки, население удваивается приблизительно через каждые 25 лет, т. е. возрастает в ''геометрической'' пропорции. По прошествии 200 лет население нашей страны возрастет в 256 раз по сравнению с его первоначальным числом (1, 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128, 256). Но средства питания для себя это возросшее население вынуждено было бы добывать с той же «ограниченной территории» страны. Всякий человек, знакомый с сельским хозяйством, знает, что каждое новое приложение труда в той же площади земли сопровождается падением ее производительности (Мальтус, таким образом, в последующих изданиях своей книги сближает свой закон народонаселения с законом падающей производительности почвы). В лучшем случае прирост средств питания в течение каждого 25‑летнего периода будет равняться приросту их в течение предшествовавших 25 лет. Это значит, что средства питания будут возрастать в ''арифметической'' прогрессии, и по прошествии 200 лет количество средств питания в стране будет превышать первоначальное его количество в 9 раз (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9). Очевидно, что этого количества средств питания не может хватать для населения, численность которого к этому времени возросла в 256 раз.

Между числом людей и количеством средств существования получилось бы резкое несоответствие, если бы рост народонаселения не задерживался препятствиями ''разрушительного'' и ''предупредительного'' характера. К первым относятся различные ''бедствия'' (прежде всего ''нищета''), во вторым — ''воздержание'' и ''пороки'', замедляющие темп размножения людей.

В первом издании своей книги Мальтус упоминал в качестве задержек роста народонаселения только бедствия и пороки, появление которых он считал неизбежным при любом, самом совершенном, социальном строе. В последующих изданиях своей книги Мальтус признал, что люди могут избежать бедствий перенаселения при помощи сознательного воздержания от быстрого размножения. Но склонить людей к воздержанию можно только угрозой будущей нищеты и невозможности прокормить многочисленное потомство. В социалистическом же обществе, где не будет частной собственности, у членов общества пропадет всякий стимул к воздержанию. Следовательно, социальные реформаторы, желающие уничтожить частную собственность, вместе с ней уничтожили бы стимулы к предупредительной задержке роста народонаселения и через короткое время поставили бы общество перед грозной опасностью недостатка средств существования для всех его членов.

Из своей теории Мальтус делал целый ряд ''практических'' выводов. Бедные не могут жаловаться на свою нищету, ибо последняя является необходимым следствием их чрезмерно быстрого размножения; бедные люди могут улучшить свое положение только воздержанием от ранних браков. Налоги в пользу бедных вредны, поощряя их размножение и тем усиливая в будущем их нищету. Нельзя жаловаться на высокие хлебные цены, ибо последние лишь свидетельствуют о том, что число населения переросло количество средств существования. Пошлины на ввоз хлеба и высокие хлебные цены полезны тем, что поощряют земледелие и тем увеличивают количество средств питания.

Учение о народонаселении Мальтуса вызвало огромную литературу, было предметом ожесточенных споров, обсуждалось с экономической, религиозной и других точек зрения и было положено в основу целого течения, названного «мальтузианством».

В семидесятых годах XIX века это течение пользовалось большим успехом под именем «''неомальтузианства''». Если старое мальтузианство было резко враждебно рабочему классу и виновниками перенаселения считало только бедняков, то «неомальтузианство» смягчило этот реакционный характер своего учения. Кроме того, оно проповедовало, в отличие от прежнего мальтузианства, не воздержание, а искусственное сокращение деторождения при помощи предупредительных мер. С восьмидесятых годов неомальтузианство быстро пошло на убыль, под влиянием, во-первых, сильного падения хлебных цен (в высокой цене хлеба мальтузианцы видели доказательство недостатка средств питания по сравнению с числом населения) и, во-вторых, сокращения рождаемости в европейских странах в результате их быстрой индустриализации и роста городского населении. С конца XIX века уже не боятся абсолютного перенаселения, а, наоборот, тревожные голоса указывают на опасность сокращения населения.

Громкая популярность Мальтуса и живой интерес широкой публики к его теории объясняются не теоретической значительностью последней, а связью ее с злободневными проблемами народонаселения, бедности, деторождения и т. п. Хотя и по сей день восторженные поклонники Мальтуса готовы провозгласить его труд гениальным, но на самом деле теоретические достоинства последнего далеко уступают влиянию, им оказанному. Теоретическое содержание теории Мальтуса сводится к следующим положениям: 1) ''население'' имеет тенденцию к очень ''быстрому размножению'' (в геометрической прогрессии); 2) возрастание количества ''средств существования'' происходит гораздо ''медленнее'' (в арифметической прогрессии) и 3) современная ''бедность'' широких масс населения является результатом несоответствия между количеством ''средств существования'' и числом ''населения'' и вместе с тем средством (наряду с пороками и воздержанием) к устранению этого несоответствия.

Первое положение Мальтуса утверждает существование «''естественного''» закона народонаселения, действующего во все времена и при любом социальном устройстве. Между тем, на деле размножение населения принимает различный темп и характер, в зависимости от целого ряда экономических и социальных условий. При наличии некоторых социальных условий население проявляет тенденцию к очень медленному размножению (например, в современной Франции и, в более слабой степени, вообще в Европе с конца XIX века), далеко отстающему от увеличения средств существования<ref>Мы не говорим уже о том, что утверждения Мальтуса об удвоении населения в течение 25 лет оказались основанными на непригодном и непроверенном фактическом материале.</ref>.

Еще более слабым является второе положение Мальтуса. Правда, многие ученые говорят, что не следует понимать в буквальном смысле слова Мальтуса об арифметической прогрессии. Но, во всяком случае, Мальтусу следовало доказать, что средства существования не могут возрастать так быстро, как растет население. Мальтус этого не доказал, так как в своих рассуждениях он игнорирует не более и не менее, как факт развитая ''производительности труда'' и ''прогресса'' сельскохозяйственной техники. При наличии прогресса техники, утверждению Мальтуса, что для добывания одного и того же количества средств существования будет требоваться все большее и большое число людей (так называемый «''закон убывающего плодородия почвы''», одним из авторов которого был Мальтус), не доказано. Наоборот, XIX век был свидетелем колоссального увеличения сельскохозяйственной продукции, приходящейся на голову одного работника. Не удивительно, что один из новейших исследователей Кеннан приходит к такому выводу: «Если отбросить в сторону теорию, что периодический прирост ежегодного производства не может быть увеличен или, как предпочитал выражаться Мальтус, что средства существования могут возрастать только в арифметической прогрессии, то его «Опыт о народонаселении» сводится к упрощенной аргументации и к хаотическому собиранию фактов, долженствующих доказать следствия закона, который не существует. Помимо теории арифметической прогрессии, в этом «Опыте» нет абсолютно ни одного доказательства той мысли, что средства существования людей возрастают медленнее темпа «необузданного» размножения».

Собственно говоря, центр тяжести своего труда Мальтус видел не в первых двух, а в ''третьем'' из приведенных положений. Между прочим, первые два положения неоднократно высказывались и до Мальтуса, ж даже формула об «арифметической» и «геометрической» прогрессиях не принадлежала ему (она встречается, например, у итальянского экономиста Ортеса). Мальтус же ставил главной своей целью не доказательство самого закона народонаселения, а исследование его социальных последствий (в первую очередь, происхождения и причин бедности и безработицы). В одном месте он высказывается следующим образом: «Говорили, что я написал толстую книгу для доказательства той мысли, что население возрастает в геометрической прогрессии, а средства существования — в арифметической; но это не совсем верно. Первое положение я считаю доказанным с момента опубликования данных о размножении населения в Америке, второе положение достаточно высказать, чтобы признать его доказанным. Главный предмет моего труда заключался в исследовании того, какие именно действия эти законы, которые я считал установленными на первых шести страницах<ref>Т. е. в 1‑й главе «Опыта о народонаселении».</ref>, оказывали и, по-видимому, должны были оказывать на общество». Следовательно, важнейшей частью теории Мальтуса является его ''учение о бедности'' как результате ''абсолютного перенаселения'', вытекающего из действия первых двух положений.

Сам Мальтус нисколько не скрывает, что главнейшей своей задачей он ставит объяснение и ''оправдание бедности'' рабочих масс в капиталистическом обществе. «Главная и постоянная причина бедности мало или вовсе не зависит от образа правления или от неравномерного распределения имущества; не во власти богатых доставить бедным работу и пропитание, поэтому бедные, по самой сущности вещей, не имеют права требовать от них того и другого. Эти важные истины вытекают из закона народонаселения, который при ясном изложении доступен самому слабому пониманию. Поэтому, раз убедившись в них, низшие классы выказывали бы больше терпения в перенесении тягостного положения, в котором они могут оказаться. Нужда не вызывала бы в них такого негодования против правительства, и богатых людей; они не выражали бы постоянной готовности к неповиновению и мятежу, а получая вспомоществование от общественного учреждения или частного лица, они чувствовали бы больше признательности и лучше ценили бы его».

Трудно найти слова, которые с большей яркостью вскрыли бы ''реакционные тенденции'' Мальтуса, его желание во что бы то ни стало доказать необходимость существования бедности и безработицы. Но именно эту свою задачу оправдания всех бедствий капитализма Мальтус, с теоретической точки зрения, выполнил наименее удовлетворительно. Даже те экономисты, которые склонны полностью или частично согласиться с первыми двумя положениями Мальтуса, понимают вопиющую ложность третьего его положения. Современная бедность и безработица являются следствием не абсолютного недостатка средств существования, а, наоборот, колоссального роста производительных сил и машинной техники в капиталистических условиях. Они должны быть признаны результатом не естественных, а социальных условий, не «абсолютного перенаселения», вытекающего из самой природы человека, а «относительного перенаселения», присущего капиталистическому хозяйству. Попытка Мальтуса возложить ответственность за современную бедность на биологические и чисто технические факторы потерпела полную неудачу.

Если Мальтусова теория народонаселения разделялась и Рикардо, то в ''теории стоимости'' эти экономисты выступали решительными противниками. По мнению Мальтуса, стоимость товаров регулируется ''спросом'' и ''предложением'' и в нормальных условиях определяется ''издержками производства'', т. е. заработной платой плюс прибыль (и рента). Решительно отвергая теорию трудовой стоимости в формулировке Рикардо, Мальтус сохранял наиболее слабую часть смитовского учения о стоимости. Подобно Смиту, он признавал наилучшим ''мерилом'' стоимости товара количество труда, которое может быть ''куплено'' в обмен за него. Но между Смитом и Мальтусом имеется большое отличие. Смит, соединявший «ремесленную» точку зрения с «капиталистической»<ref>См. выше, 22-ю главу.</ref>, говорил то о «покупаемом овеществленном труде» (т. е. продуктах), то о «покупаемом живом труде», (т. е. рабочей силе). Мальтус же стоял последовательно на точке зрения капиталиста и всегда предполагал, что товар служит его владельцу для покупки ''живого'' труда, или ''рабочей силы''. Капиталист имеет 100 руб. или товары на эту сумму. Чем измеряется стоимость этой суммы денег или товаров? Количеством ''живого труда'', который капиталист может на них приобрести. Пусть капиталист на указанную сумму нанял 10 рабочих на одну неделю. Значит, стоимость его денег (или товара) измеряется 10‑недельным трудом. Пусть теперь продукт, изготовленный этими 10 рабочими в течение недели, продается капиталистом с прибылью в 20 руб., т. е. за 120 руб. На эту сумму денег капиталист может уже нанять больше рабочих, чем раньше, а именно 12. Значит, стоимость произведенного продукта измеряется 12‑недельным трудом, который может быть куплен в обмен за него. Капиталист расходует на производство продукта определенное количество труда (своих рабочих) и в обмен за изготовленный продукт может купить большее количество труда. Откуда же получается этот избыток, составляющий прибыль? Ответа на этот вопрос Мальтус не дает. По-видимому, он думает, что прибыль есть не что иное, как надбавка, которую капиталист делает к стоимости товара и которая оплачивается потребителем. Тем самым Мальтус делает шаг назад, к устарелым меркантилистическим представлениям о «прибыли от отчуждения».

Но кто же эти ''потребители'', оплачивающие товары выше их стоимости? Рабочие могут купить только часть произведенного их же трудом товара, так как цена последнего (120 руб.) превышает сумму полученной ими заработной платы (100 руб.).

Капиталисты, стремясь к возможному сокращению своего личного потребления в целях накопления капитала, также не могут потребить всю избыточную сумму продукта. Реализация всего произведенного продукта невозможна без помощи покупателей — «''третьих лиц''», каковыми могут быть лишь землевладельцы, чиновники и т. п. Так приходит Мальтус к своей ''теории рынков'' и к учению о ''пользе непроизводительного потребления''.

Если классики считали целью хозяйства безграничный рост производства и двигателем хозяйства класс промышленных капиталистов, то Мальтус защищает необходимость существования ''непроизводительных классов'' (землевладельческой аристократии, бюрократии, духовенства и т. п.). Эти непроизводительные классы являются только покупателями продуктов, а не продавцами, потребителями, а не производителями. Именно этим они приводят в соответствие ''производство'' и ''потребление'', предложение и спрос и спасают хозяйство от постоянных кризисов перепроизводства. Классики считали невозможным общее производство на том основании, что каждый производитель является одновременно покупателем на сумму своей продукции. Мальтус стоит в этом вопросе, с формальной точки зрения, на более правильной почве, констатируя возможность, при неограниченном накоплении капиталов и росте производства, наступления ''кризисов''. В споре о рынках и кризисах выступали на одной стороне Рикардо и Сэй, на другой — Мальтус и Сисмонди<ref>См. ниже главу о Сисмонди.</ref>. Но по существу аргументация Мальтуса в высшей степени слаба и вращается вокруг той же мысли о невозможности для капиталистов и рабочих истреблять весь продукт и необходимости отдавать части его непроизводительным классам. Мальтус говорит по этому поводу следующее:

<blockquote>«Если бы предприниматели и капиталисты потребляли весь свой доход, то особый класс непроизводительных потребителей не был бы нужен. Но такое потребление несовместимо с обыкновенными привычками капиталистов: главная цель их жизни — скопить состояние путем сбережений; в этом заключается их обязанность перед семьей, и, кроме того, невозможно с удовольствием проживать доходы, будучи обязанным 7—8 часов проводить время в конторе. Поэтому, для того чтобы промышленные классы могли получать прибыль и накоплять капиталы, необходимо, чтобы существовал многочисленный класс людей, который имел бы желания и средства потреблять больше того, что они производят. В этом классе землевладельцы занимают первое место. Что касается до потребления рабочих, то последние, если бы и хотели, не могли бы потреблять в усиленном количестве. Значительное увеличение потребления рабочего класса подняло бы издержки производства, понизило бы прибыль и уменьшило бы накопление национального богатства раньше, чем земледелие и промышленность достигли процветания. Если бы каждый рабочий стал потреблять вдвое больше хлеба, чем теперь, то от этого не только не выиграло бы национальное богатство, но были бы покинуты без обработки многие земельные участки и сократилась бы внутренняя и внешняя торговля».
</blockquote>
Мальтус не понимал, что капиталисты, которые действительно не могут всю свою прибавочную стоимость использовать для личного потребления, предпочитают, однако, не отдавать ее землевладельцам, а накоплять ее для ''расширения производства'' в виде новых машин, фабрив и т. п. Сторонники промышленной буржуазии считали «спасительные средства» Мальтуса весьма непригодными. Один из рикардианцев возражал ему следующими словами:

<blockquote>«Рассуждения Мальтуса постоянно вызывают у нас вопрос, должны ли мы желать расширения производства или препятствовать ему? Если кто-нибудь нуждается в покупателе, господин Мальтус рекомендует ему дать кому-нибудь деньги, чтобы тот купил у него его товары».
</blockquote>
Столкновение между Мальтусом и его противниками являлось ярким отражением борьбы между ''землевладельческой аристократией'' и ''торгово-промышленной буржуазией'', — борьбы, заполнявшей историю Англии первой половины XIX столетия.


=== Глава 32. Начало вульгарной экономии (Сэй) ===

Классическая школа изучала социальные формы вещей (стоимость, заработную плату, прибыль, ренту), не отдавая себе ясного отчета в том, что они представляют собой не что иное, как выражение социально-производственных отношений людей. Отсюда двойственность в учениях классической школы. Поскольку она изучала ''социальные формы'' вещей в их отличии от самих вещей (например, стоимость продукта, в отличие от самого продукта, как потребительной стоимости), постольку она рассматривала их как порождение человеческого ''труда'' (хотя не отдавая себе ясного отчета в социальной форме организации труда), а тем самым и человеческого ''общества''. С этой «трудовой» точки зрения классики свели заработную плату, прибыль и ренту к стоимости, а стоимость — к труду. В труде они нашли глубокую скрытую основу всех экономических явлений и своей теорией трудовой стоимости заложили основы политической экономии, как науки социальной. С другой стороны, поскольку классики изучали социальные формы ''вещей'', они склонны были искать их происхождение в натуральных или материально-технических свойствах самих этих вещей. Им казалось само собой понятным, что средства производства (машины и пр.) обладают социальной формой капитала. Не менее понятным казалось им, что капитал должен приносить прибыль. Отсюда легко было прийти к выводу, что капитал в своей материально-технической форме (машин и т. п.) создает прибыль, получаемую его владельцем. Такой взгляд находился в полном согласии с общепринятыми, «вульгарными» взглядами, господствующими в кругах предпринимателей и вообще среди широкой публики, ограничивающейся поверхностным наблюдением экономических явлений.

Двойственность «''трудовой''» и «''вульгарной''» точек зрения наложила свою печать на построения Смита. Поскольку Смит при помощи теоретического анализа старался вскрыть движущие причины экономических явлений, он признавал труд источником стоимости, а в стоимости видел ту первичную величину, которая в свою очередь распадается на заработную плату, прибыль и ренту. Поскольку Смит ограничивался описанием экономических явлений в том виде, в каком они представляются поверхностному наблюдению, он видел в стоимости результат сложения заработной платы и прибыли (и ренты), величина которых в свою очередь определяется законом спроса и предложения. Первая точка зрения приводила Смита к теории трудовой стоимости, последняя — к вульгарной теории издержек производства (упирающейся в конечном счете в теорию спроса и предложения).

Рикардо развил наиболее ценную сторону учения Смита, его «трудовую» точку зрения: он последовательно провел теорию трудовой стоимости и построил на ее основе учение о распределении. Но теория трудовой стоимости даже в улучшенной формулировке, данной ей Рикардо, оказалась в противоречии с основным фактом капиталистического хозяйства, с фактом продажи товаров по ценам, равным издержкам их производства плюс средняя прибыль. Этим противоречием воспользовались противники Рикардо: они предложили совершенно отбросить теорию трудовой стоимости и ограничиться вульгарной теорией издержек производства, которая только обобщает повседневные взгляды предпринимателя-капиталиста. Предприниматель считает, что цена его товара должна по меньшей мере возместить ему все сделанные им издержки производства (на наем рабочих и на постоянный капитал) и доставить среднюю прибыль. Обобщая эти взгляды, «вульгарный» экономист говорит: стоимость товара определяется издержками его производства плюс обычная прибыль на капитал. Откуда получается прибыль (т. е. избыточная сумма сверх издержек производства), почему она устанавливается именно на данном уровне, чем определяется величина самих издержек производства (т. е. стоимость сырья, машин и рабочей силы), — эти основные вопросы оставляются без внимания как предпринимателем, которого они действительно не интересуют, так и вульгарным экономистом, который не идет в своем анализе дальше поверхности явлений.

Уже с первых шагов классической школы, параллельно с ее основным направлением, которое представлял Рикардо, начало развиваться и «''вульгарное''» направление, опиравшееся на слабую сторону учений Смита. Мы уже знаем, что Мальтус заменил теорию трудовой стоимости теорией спроса и предложения (и теорией издержек производства) и старался развить ошибочную мысль Смита о труде (покупаемом в обмен за товар), как мериле стоимости. Но учение Мальтуса о стоимости было слишком запутанно и противоречиво, чтобы иметь широкий успех. Слава основания «вульгарной экономии» досталась поэтому не ему, а французу Жану‑Баптисту Сэю (1767—1832).

Сэй, как и Мальтус, выступил на литературную сцену раньше Рикардо. Его «''Трактат политической экономии''», появившийся в 1803 году, выдержал много изданий и имел огромный успех. Поверхностность мыслей, ясность построения и легкий стиль делали книгу доступной широким кругам читателей. Сэй немало помог распространению идей Смита (правда, в извращенном виде) на континенте Европы и при жизни своей причислялся к величайшим экономистам эпохи. Но в сущности Сэй был очень поверхностным ученым, и единственная заслуга его заключается в систематизации и популярном изложении идей Смита. Сэй, между прочим, ввел общепринятое в буржуазной политической экономии расположение материала по отделам. Второе издание своего «Трактата» он разделил на отделы: 1) Производство богатств, 2) Распределение богатств и 3) Потребление богатств. По-видимому, следуя примеру Сэя, Джемс Милль в 1821 году разделил свои «Элементы политической экономии» на четыре отдела: 1) Производство, 2) Распределение, 3) Обмен и 4) Потребление. Деление это, искусственно разрывающее связь между неразрывными сторонами хозяйственного процесса, получило широкое распространение в науке.

Сам Сэй, конечно, смотрел на себя не как на популяризатора Смита, а претендовал сказать новое слово в науке (учение о трех факторах производства и производительных услугах, теория рынков<ref>О теории рынков Сэя см. ниже главу о Сисмонди.</ref>). Но эти «новые слова» Сэя, не говоря уже об их крайней поверхностности, по существу представляли собой, по сравнению со Смитом, шаг назад и сделали из Сэя отца вульгарной экономии. Если Рикардо развил сильные стороны учения Смита, то Сэй использовал его слабые стороны для вульгаризации учения классической школы.

Представление об учении Сэя легче всего получить путем сопоставления его с основными положениями Рикардо:

{| class="wikitable"
|-
! Рикардо
! Сэй
|-
| 1) Стоимость коренным образом отличается от «богатства» (потребительной стоимости).
| 1) Стоимость смешивается с богатством
|-
| 2) Стоимость создается трудом
| 2) Стоимость создается трудом, природой и капиталом.
|-
| 3) Стоимость продукта распадается на заработную плату и прибыль. Величина стоимости определяет величину доходов.
| 3) Заработная плата прибыль и рента в своей сумме составляют стоимость продукта. Величина доходов (или сумма издержек производства) определяет величину стоимости.
|}

Как видно из первого пункта, Сэй в теории стоимости резко отклоняется от Смита и Рикардо. В согласии с традициями французской школы (физиократы, Кондильяк), он смешивает ''стоимость'' с ''потребительной стоимостью''. Рикардо считает полезность продукта необходимым условием его меновой стоимости. Сэю этого мало. По его мнению, «''полезность'' предметов сообщает им стоимость», и величина ''субъективно- признаваемой полезности'' предмета определяет величину его объективной меновой стоимости. «Цена предмета есть мерило его стоимости, а стоимость есть мерило его полезности». «Меновая стоимость или цена предмета служит лишь верным показателем полезности, признаваемой людьми за предметом».

Против этой теории субъективной стоимости Рикардо спорил и в своих «Началах» (20‑я глава) и в своей переписке с Сэем. Почему мы платим за фунт золота в 2 000 раз больше, чем за фунт железа, хотя бы полезность их признавалась нами одинаковой? — спрашивал Рикардо Сэя. Последний мог на это только ответить, что 1 999/2 000 долей полезности железа доставляются нам даром природой, и нам приходится оплачивать только 1/2 000 долю его полезности, а именно такую долю, которая соответствует величине наших издержек, необходимых для производства железа. Тем самым Сэй от теории ''субъективной полезности'' делал скачок к теории ''издержек производства''.

Раз Сэй смешивает стоимость с потребительной стоимостью, то не приходится удивляться, что он отвергает теорию трудовой стоимости. Ведь продукты, как потребительные стоимости, могут быть созданы трудом только при содействии сил природы и средств производства (которые Сэй именует капиталом). «Эти три элемента производства необходимы для создания продуктов», которое, по учению Сэя, означает «создание полезности». А так как полезность не отличается от стоимости, то ясно, что и последняя создается всеми ''тремя факторами производства'', а не только трудом, как учил Смит. «Стоимости продуктов обязаны своим происхождением совместному действию труда, капиталов и сил природы; только эти три фактора создают стоимость, новое богатство». Сэй не согласен со словами Рикардо, что «естественные факторы придают товарам только потребительную стоимость, а не меновую». Нет, отвечает Сэй, «производство, являющееся делом природы, прибавляет к доходам людей не только потребительную стоимость, как утверждают Смит и Рикардо, но и меновую стоимость». Каким образом это происходит, Сэй не показывает. Точно также в качестве единственного довода в пользу того, что и капитал создает стоимость, Сэй приводит тот факт, что капитал доставляет особый доход, процент.

Итак, существует ''три фактора производства'': труд, капитал и природа (земля). Каждый из них оказывает в процессе производства «''производительную услугу''», за которую (за исключением услуг, оказываемых природой безвозмездно) владелец каждого фактора производства получает вознаграждение или доход (заработную плату, процент и ренту). Вознаграждение это берется из стоимости продукта: каждый из названных владельцев получает долю стоимости, созданную принадлежащим ему фактором производства. ''Труд'' создает ''заработную плату'' (т. е. долю стоимости продукта, равную заработной плате), ''капитал'' — ''процент'' и ''земля'' — ''ренту''. Сумма всех этих трех доходов, сложенных вместе, определяет величину стоимости всего продукта. Повышение заработной платы, вопреки мнению Рикардо, не вызывает необходимо падения прибыли: ни о каком столкновении классовых интересов и ни о какой эксплуатации рабочих капиталистами не может быть речи.

Учение Сэя о «''трех факторах производства''» получило широкое распространение в буржуазной науке, и еще поныне в любом учебнике отдел о производстве разделяется на традиционные рубрики: природа, труд и капитал. Большой успех имело также и учение Сэя о «''производительных услугах''» (или — что то же самое — теория «''производительности капитала''», т. е. учение, что капитал создает стоимость). Во-первых, с практической стороны учение Сэя обещало дать оправдание нетрудовых доходов, прибыли и ренты, и доказать неправомерность притязаний рабочих на долю продукта сверх заработной платы (так как только стоимость последней, а не стоимость всего продукта создается их трудом). Правда, сам Сэй был еще в некоторой мере чужд прямых апологетических целей, но впоследствии его учение было использовано именно в этих целях. Во-вторых, «триединая формула» Сэя (труд — заработная плата, капитал — процент, земля — рента) как будто давала весьма стройную схему, связывающую воедино явления производства, обмена и распределения: труд, природа и капитал выступают у него одновременно в роли: 1) факторов материального производства, 2) созидателей стоимости и 3) источников дохода. Но эта стройная схема была куплена смешением стоимости с полезностью и процесса производства стоимости с процессом производства продуктов. Все экономические явления были фетишизированы и лишены всякого социального содержания: источником стоимости, которая представляет собой социальную форму продукта, были объявлены материально-технические факторы производства как таковые (машины, силы природы). Экономическая теория свелась к голому констатированию экономических явлений в их внешней, вещно-материальной форме. Капитал доставляет процент; следовательно, процент (как сумма стоимости) создан капиталом (как совокупностью средств производства), — так говорит Сэй, разрывая всякую связь между стоимостью и процентом, с одной стороны, и человеческим трудом и производственными отношениями людей — с другой. Стоимость и процент созданы непосредственно вещами (капиталом), говорит Сэй, обобщая повседневные вульгарные представления владельца капитала. Стоимость продукта составляется из издержек производства или доходов (заработной платы, прибыли и ренты), говорит Сэй, обобщая повседневные представления фабриканта и купца. Эта ошибочная мысль о зависимости стоимости от доходов, подчас встречающаяся у Смита, доведена до конца Сэем. Но если величина стоимости продукта определяется величиной, заработной платы, прибыли и ренты, чем же определяется величина последних? На это Сэй ответа не находит, кроме апелляции к закону спроса и предложения.

Наибольшим успехом Сэй пользовался во ''Франции''. Традиционной особенностью французских экономистов, в отличие от английских, — благодаря сравнительной экономической отсталости Франции, — были неуменье выработать ясное понятие стоимости и склонность заменять его понятием потребительной стоимости. Но даже в ''Англии'', этой родине классической школы, последняя, хотя и более медленно, чем во Франции, вступила в период разложения и вульгаризации.


=== Глава 33. Споры вокруг рикардовой теории стоимости ===

Учение о ''стоимости'' составляет краеугольный камень всей системы Рикардо. Вполне понятно поэтому, что споры между сторонниками и противниками Рикардо, разгоревшиеся с особой силой в десятилетие от 1820 до 1830 года, вращались вокруг проблемы стоимости. Сам Рикардо пробил в своей теории трудовой стоимости брешь, через которую могли прорваться его противники. Он не сумел привести закон трудовой стоимости в согласие с законом уравнения нормы прибыли<ref>См. выше, главу 28-ю, § III.</ref>. Почему два продукта, изготовленные при помощи одинаковых трудовых затрат, имеют неодинаковую стоимость, если капиталы, авансированные на их производство, остаются в обращении неодинаковое время (или — что сводится к тому же — если авансируются на одинаковое время капиталы различной величины)? Этот вопрос тревожил мысль Рикардо, который с величайшей добросовестностью постоянно возвращался к нему в своей переписке с Мальтусом, Мак-Куллохом и другими. Рикардо искренне сознавался, что уже отчаялся найти удовлетворительное решение этого вопроса собственными усилиями, без посторонней помощи.

На это наиболее уязвимое место теории Рикардо, указанное им самим, и направили свои удары его противники: Мальтус, Торренс и Бэйли. Все они в один голос укалывали, что «исключения», допущенные Рикардо, лишают его закон трудовой стоимости всякой силы. По словам Мальтуса, эти исключения «теоретически и практически так важны, что совершенно разрушают положение, по которому продукты обмениваются между собой соответственно количеству употребленного на них труда». Это положение вряд ли применимо в одном случае из пятисот, так как прогресс цивилизации и техники приводит к возрастанию размеров основного капитала и к различию периодов обращения капитала, т. е. создает условия, нарушающие обмен продуктов по их трудовой стоимости. Торренс и Бэйли также доказывали неприменимость закона трудовой стоимости к явлениям капиталистического хозяйства.

Чем же предлагали эти критики заменить отвергаемую ими теорию Рикардо? Они предлагали просто отбросить теорию трудовой стоимости. По мнению Мальтуса, величина стоимости продукта определяется соотношением спроса и предложения, а за мерило стоимости продукта можно принять количество труда, покупаемое в обмен за него. Он предлагал, следовательно, вернуться от Рикардо назад, к ошибочному учению Смита о мериле стоимости. Другую ошибочную мысль Смита воскрешал Торренс<ref>Главное сочинение: «Опыт о производстве богатства» (1821 г.).</ref>, доказывавший, что закон трудовой стоимости имел силу в докапиталистическом хозяйстве, в капиталистическом же действует исключительно закон издержек производства, согласно которому «продукты, полученные при помощи равных капиталов, представляют равные меновые стоимости». Наконец, Бэйли<ref>Главное сочинение: «Критическая диссертация о природе, мериле и причине стоимости» (1825 г.).</ref> рекомендовал отказаться от понятия «абсолютной» стоимости и ограничиться изучением «относительной» стоимости или меновых пропорций товаров.

Противоречия, о которые разбилась теория Рикардо, были разрешены только много лет спустя Марксом, в его учении о ''цене производства''. Маркс показал, что в капиталистическом хозяйстве, в отличие от простого товарного хозяйства, закон трудовой стоимости проявляет свое действие не ''непосредственно'', а лишь ''косвенным путем'', через посредство сложного общественного процесса образования средней нормы прибыли и цен производства. Пока этот сложный общественный процесс не был изучен, между законом трудовой стоимости и фактом продажи товаров по ценам производства (которые равны издержкам производства плюс средняя прибыль) существовало непримиримое противоречие, которое тщетно пытались разрешить ученики Рикардо и верные хранители его традиций — Джемс Милль<ref>Главное экономическое сочинение: «Элементы политической экономии» (1821 г.). Написал также труды по истории и философии.</ref> и Мак-Куллох<ref>Очень плодовитый писатель. Одно ив главнейших сочинений: «Принципы политической экономии» (1825 г.).</ref>. Оба они были бессильны спасти руководимую ими «рикардианскую» школу от крушения. Милль дал ясное и систематическое изложение учения Рикардо, но он не был творческим умом, способным двигать науку вперед. Слепо и догматически веря в слова Рикардо, он готов был удовлетвориться чисто словесным разрешением противоречий, в которых запутался его учитель. Еще менее был способен спасти рикардовскую теорию самонадеянный и легкомысленный Мак-Куллох.

И Милль и Мак-Куллох старались, — разумеется, без всякого успеха, — доказать, что, несмотря на допущенные Рикардо «исключения», закон трудовой стоимости ''непосредственно'' проявляет свое действие при обмене товаров в капиталистическом хозяйстве. Вопрос об обмене товаров, произведенных капиталами различного органического состава, разрешался ими с большой легкостью: они просто предполагали, что большинство товаров производится капиталами среднего органического состава и, следовательно, продается по своей трудовой стоимости. Но зато и Милль и Мак-Куллох немало ломали себе голову по поводу второго исключения, указанного Рикардо и вытекавшего из различной продолжительности периодов обращения капитала. Чем объясняется повышенная стоимость продукта, для производства которого капитал авансируется на более продолжительный срок, по сравнению с другими продуктами, содержащими одинаковое количество труда? Иными словами, откуда получается увеличенная сумма прибыли, которая начисляется на капитал, остающийся в ''обращении более продолжительное время''? Этот труднейший вопрос, относящийся одновременно в теории стоимости и теории прибыли, больше всего тревожил мысль Рикардо. В письме к Мак-Куллоху он признавался, что никак не может преодолеть затруднение, представляемое вином, которое держится в погребе три или четыре года, или дубом, посадка которого требует затраты труда на 2 шиллинга и который впоследствии сто́ит 100 фунтов стерлингов. Рикардо, как мы знаем, не нашел другого исхода, как объявить эти случаи «исключением» из закона трудовой стоимости и признать, что стоимость вина и дуба (как и всякого продукта, произведенного капиталом, авансированным на более продолжительный срок) определяется не только количеством ''труда'', необходимого для его производства, но и продолжительностью ''времени'', на которое авансирован капитал.

И Милль и Мак-Куллох этим объяснением не удовлетворились. «Время ничего не может делать; каким же образом может оно увеличивать стоимость?» — спрашивает Милль, Стоимость создается только трудом, а не временем, — это правило, по мнению Милля и Мак-Куллоха, не терпит никаких исключений. Но чем же в таком случае объясняется повышенная стоимость старого вина? По-видимому, не остается другого выхода, как предположить, что изменение, которому подвергалось вино во время нахождения в погребе, равносильно добавочной затрате ''человеческого труда''. Это рискованное предположение было высказано Миллем в более осторожной форме и развито более подробно Мак-Куллохом.

«Допустим, — говорит Мак-Куллох, — что бочонок молодого вина, стоящий 50 фунтов стерлингов, отстаивается в погребе и по истечении двенадцати месяцев приобретает стоимость в 55 ф. с. Возникает вопрос: представляет ли собой это увеличение стоимости на 5 ф. с. вознаграждение за ''время'', в течение которого стоимость капитала в 50 ф. с. была изъята из обращения, или же стоимость добавочного ''труда'', который действительно был затрачен на производство вина?» Мак-Куллох отвечает в последнем смысле. Но как можно доказать, что на вино был затрачен добавочный труд? Очень просто: «Если мы будем выдерживать какой-нибудь продукт, например, бочонок вина, который еще не достиг зрелости и в котором поэтому ''должно быть произведено известное изменение или действие'', то этот продукт получит добавочную стоимость по истечении года; между тем, если выдерживать 100 или 1 000 лет бочонок вина или какой-нибудь другой продукт, который уже ''достиг зрелости'' и в котором нельзя провести никакого полезного или желательного изменения, то от этого его стоимость не увеличилась бы ни на один фартинг. Это, по-видимому, бесспорно доказывает, что добавочная стоимость, приобретенная вином, в то время, когда его держали в погребе, составляет вознаграждение или доход за действие или изменение, произведенное в вине».

Нелепость этого «бесспорного» объяснения очевидна. Действие сил природы, повышающее полезность или потребительную ценность предмета, признается источником меновой стоимости и приравнивается к человеческому труду. Полный ''отказ от теории трудовой стоимости'' маскируется при помощи наивного приема: действию ''сил природы'' и машин дается название «''труда''». Так как машины представляют собой «накопленный труд», то они не только переносят свою собственную стоимость на продукт, но и создают новую стоимость. Значит, прибыль, которая начисляется на основной капитал и происхождения которой Рикардо не мог объяснить, создана самой машиной. Не противоречит ли это закону трудовой стоимости? Нет, отвечает Мак-Куллох, потому что «прибыль на капитал есть лишь другое название для заработной платы за накопленный труд», содержащийся в машинах. Но ведь труд, создавший в свое время машину, давным-давно прекратил свое действие и получил свое вознаграждение, а стоимость машины сполна оплачена фабрикантом, купившим ее. Каким же образом машина в руках ее нового владельца не только переносит свою стоимость на продукты, но создает новую стоимость или прибыль? Очевидно, Милль и Мак-Куллох признают способность создавать стоимость за мертвыми вещами (машинами) только на том основании, что сами эти вещи в свое время были созданы человеческим трудом.

Как видим, попытка Милля и Мак-Куллоха доказать «непосредственную» применимость закона трудовой стоимости в капиталистическом хозяйстве привела к неожиданным результатам. Желая на словах остаться более верными и последовательными сторонниками теории трудовой стоимости, чем сам Рикардо, они на деле пришли к полному отказу от основной ее идеи, что стоимость создается только человеческим трудом. Признавая действие сил природы и машин непосредственным источником стоимости, Мак-Куллох (в меньшей мере Милль), отстаивая на словах самое строгое применение закона трудовой стоимости, на деле приближался к «вульгарной экономии» Сэя. Впоследствии Мак-Куллох, вполне в духе Сэя, признавал «трудом действия или операции, производимые людьми, низшими животными, машинами или силами природы». Нельзя придумать большего извращения теории Рикардо под видом защиты ее от нападок противников.

Противники рикардовой теории с полным правом оценили объяснения Милля и Мак-Куллоха насчет бочонка вина как ''отказ'' от принципа трудовой стоимости. Бэйли указал Миллю, что нельзя говорить о действии человеческого труда на вино, к которому во время нахождения его в погребе ни одно человеческое существо даже не приближалось. Мальтус едко смеялся над Мак-Куллохом, который называл «трудом» действие сил природы: «Нет ничего такого, чего нельзя было бы доказать при помощи нового определения: например, легко доказать, что из муки, молока, сала и камней можно сделать плумпуддинг, если под каменьями разуметь изюм». Основной порок аргументации Мак-Куллоха был метко вскрыт в одной рецензии на его книгу в следующих словах: «Распространите одним взмахом значение термина «труд» до таких пределов, чтобы он охватывал, кроме человеческого усилия, работу скота, действие машин и процессы природы, и тогда станет безусловной истиной, что количество труда регулирует стоимость; но ограничьте значение термина «труд» смыслом, в котором он неизменно употребляется в действительной жизни; признайте, что процесс брожения, которому подвергается жидкость в бочонке, или растительный процесс, который приводит дерево в состояние зрелости, отличны от человеческого труда, — и теория стоимости Рикардо теряет почву».

Действительно, теория стоимости в том виде, как ее формулировал Рикардо, теряла почву, так как она не могла объяснить явления капиталистического хозяйства, в частности тенденцию уравнения прибыли для капиталов, отличающихся по своему органическому составу или по продолжительности периодов обращения. Попытки правоверных рикардианцев доказать «''непосредственное''» действие закона ''трудовой стоимости'' в капиталистическом хозяйстве приводили на деле к отказу от теории трудовой стоимости и к капитуляции перед вульгарной теорией ''издержек производства''.


=== Глава 34. Фонд заработной платы ===

Как мы видели, даже в тесной среде рикардианской школы Джемс Милль и Мак-Куллох, считавшие себя верными хранителями традиций Рикардо, на деле вульгаризировали и искажали теорию трудовой стоимости. В еще более ярких формах процесс вульгаризации классической теории проявился при обсуждении проблемы ''распределения'', более тесно и непосредственно связанной с классовыми интересами буржуазии. Здесь мы рассмотрим судьбы теории ''заработной платы'' в послерикардовский период, чтобы затем перейти к теории прибыли.

Рикардо явился завершителем теории «''средств существования''» (или железного закона заработной платы), намеченной уже у меркантилистов и развитой дальше физиократами (отчасти и Смитом). Он более или менее ясно формулировал количественную проблему заработной платы, но даже не ставил себе вопроса, в какой мере можно согласовать с законом трудовой стоимости тот факт, что «стоимость труда» (т. е. заработная плата) меньше стоимости, создаваемой трудом. Трудности разрешения этого вопроса сознавались Джемсом Миллем и Мак- Куллохом, которые решили поэтому окончательно разрезать ту пуповину, которая у Рикардо связывала, хотя и очень слабо, теорию заработной платы с теорией стоимости. Они решили построить первую без помощи последней и создали учение, согласно которому величина заработной платы определяется исключительно соотношением между ''предложением'' труда (т. е. числом рабочих) и ''спросом'' на труд (т. е. размером капитала, предназначенного на наем рабочих).

Зачатки этой мысли встречались уже у Смита, но полное развитие она получила только после Мальтуса. Мальтус учил, что в стране существует точно определенный и ограниченный ''фонд средств существования''. Если рабочие получают слишком мало средств питания, то происходит это только вследствие их чрезмерно быстрого размножения: национальный фонд средств питания приходится делить между возросшим числом рабочих. Рабочие сами виноваты в том, что они голодают.

Итак, фонд средств существования, предназначенный для прокормления рабочих, представляет собой строго определенную и ограниченную величину, которая в данный момент не может быть ни увеличена, ни уменьшена. Но экономисты классической школы отождествляли ''средства существования'', как таковые, в их натуральной форме, с ''капиталом'', затрачиваемым на наем рабочей силы (переменный капитал, по терминологии Маркса). Отсюда они делали вывод, что ''капитал'', расходуемый на наем рабочих, представляет собой строго определенную и ''ограниченную'' величину, которая в данный момент не может быть ни ''увеличена'', ни ''уменьшена''. Этот «''фонд заработной платы''» делится между всеми рабочими данной страны, и средняя заработная плата одного рабочего равна частному от деления ''всего фонда'' заработной платы на общее ''число рабочих''. Повышение заработной платы возможно только: 1) либо при ''возрастании спроса'' на труд, т. е. при увеличении общей суммы капитала, расходуемого на наем рабочих, 2) либо при ''сокращении предложения'' труда, т. е. при уменьшении общего числа рабочих. Добиться повышения заработной платы рабочие могут только одним путем: если они послушаются советов Мальтуса и, посредством задержки деторождения, уменьшат свое число. Никакими стачками рабочие надолго не могут повысить свою заработную плату, а лишь повредят самим себе, так как стачки задерживают накопление капитала и, следовательно, уменьшают фонд заработной платы. Если даже рабочие данной категории добьются более высокой заработной платы, пострадают рабочие других категорий, на долю которых останется меньшая часть общего фонда заработной платы.

Идея фонда заработной платы, так сказать, носилась в воздухе в начале XIX столетия. В слабой форме она выражена у Мальтуса. В одной популярной книжке госпожи Марсет, вышедшей в 1816 году (учения экономистов вызывали в то время такой большой интерес среди широкой публики, что излагались в легкой, полубеллетристической форме и преподавались даже в женских пансионах), мы встречаем следующий разговор двух лиц;

<blockquote>''Каролина''. Чем определяется высота заработной платы?

''Госпожа В''. Она зависит от отношения капитала к рабочей части населения данной страны.

''Каролина''. Или, другими словами, от отношения средств существования к числу людей, которые должны содержаться на них?

''Госпожа В''. Да.
</blockquote>
Подлинными основателями теории фонда заработной платы являются Джемс Милль и Мак-Куллох. По учению Милля, высота заработной платы определяется соотношением между спросом на труд и предложением труда. «Если население возрастает без увеличения капитала, заработная плата падает, а если капитал увеличивается без возрастания населения, плата поднимается». Если отношение между капиталом и населением останется прежним, плата не изменится; если отношение капитала к населению увеличится, плата поднимется; если отношение населения к капиталу увеличится, плата упадет.

Дальнейшее развитие тех же мыслей и окончательную формулировку теории фонда дает Мак-Куллох. «Способность страны содержать и нанимать рабочих должна зависеть от имеющегося в стране капитала, назначаемого на выдачу заработной платы. Необходимым последствием этого принципа является, что количество средств существования, или размер заработной платы, должно зависеть от пропорции, в какой капитал находится ко всему рабочему населению. Для иллюстрации этого предположим, что капитал какой-либо страны, назначаемый на выдачу заработной платы, выраженный в пшенице, образует массу в 10 000 000 квартеров. Если бы количество рабочих в этой стране равнялось двум миллионам, то очевидно, что заработная плата каждого из них, выраженная также в пшенице, составила бы пять квартеров. И очевидно также, что такой размер заработной платы не мог бы быть увеличен иначе, как посредством увеличения количества капитала в большей пропорции, чем количества рабочих, или путем уменьшения количества рабочих в большей пропорции сравнительно с уменьшением количества капитала». В словах Мак-Куллоха мы встречаем уже все основные идеи теории фонда: и отождествление общей суммы ''капитала'' с известным количеством ''средств существования'', и утверждение, что заработная плата отдельного рабочего есть ''частное'', полученное от деления заранее ограниченной суммы ''капитала'' на общее ''число рабочих'' в стране.

Теория фонда, сложившаяся в 30‑х—40‑х годах XIX ст., быстро получила широкое распространение и в ученых кругах, и среди широкой публики. С одной стороны, ее разделяли виднейшие экономисты, в том числе Джон Стюарт Милль. С другой стороны, ей охотно пользовались публицисты, журналисты и предприниматели, как оружием для борьбы против рабочего движения. Не от ''стачек'' и ''тред-юнионов'' могут рабочие ожидать улучшения своего положения, а лишь от сокращения ''рождений'' и от быстрого ''накопления капиталов'' в руках предпринимателей, — таково было общее мнение экономистов, которое они с усердием старались привить и рабочим. Уже Мак-Куллох, хотя и отстаивал свободу коалиции для рабочих, не верил в пользу ее для рабочего класса: «Предполагать, что какая бы то ни была коалиция может иметь результатом удержание заработной платы на искусственно поднятом уровне, — значит обнаружить крайнюю степень невежества и безумия. Размеры заработной платы зависят не от опасного и обыкновенно разорительного средства коалиции, но от благоразумия и предусмотрительности рабочих и сдержанности, обнаруживаемой ими в заключении брачных связей». Те же мысли, с еще большей самоуверенностью и догматизмом, проповедовались другими экономистами и популяризаторами эпохи.

''До конца 60‑х годов'' XIX ст. теория фонда безраздельно господствовала в английской литературе и наивно принималась учеными и широкой публикой за бесспорную истину. «Нельзя спорить против какого-нибудь из четырех основных правил арифметики: вопрос о заработной плата есть вопрос деления», писал экономист Перри. Первые возражения против теории фонда, раздавшиеся в Германии (со стороны Германна и Родбертуса), не обратили на себя внимания. При каждой крупной стачке, при каждом крупном конфликте против рабочих выдвигалась теория фонда, доказывавшая бесплодность и вред экономической борьбы рабочих. Оттого-то эта теория и пользовалась такой огромной популярностью в буржуазных кругах и вызывала к себе такую сильную ненависть со стороны рабочих и социалистов. Рабочий класс успехами своей экономической борьбы и профессионального движения доказал на деле нелепость учения о фонде заработной платы. В 60‑х годах вера в правильность этой теории была подорвана и в кругах буржуазных ученых. Сочинение Лонджа (1866 г.) и книга «О труде» Торнтона (1869 г.) нанесли ей сильный удар. Вскоре по выходе в свет книги Торнтона, Джон Стюарт Милль в специальной статье заявил, что признает правильносто его доводов и отказывается от теории фонда заработной платы. Заявление Милля произвело в кругах буржуазных ученых сенсацию. Хотя некоторые из них. (например, Кэрнс) и продолжали еще защищать теорию фонда, судьба ее после заявления Милля, пользовавшегося огромным авторитетом, была решена. С тем почти полным единодушием, с каким теория фонда раньше признавалась правильной, она теперь была отвергнута, как явно ошибочная.

Быстрое банкротство теории, пользовавшейся репутацией бесспорной в течение нескольких десятилетий, представляет, по словам одного экономиста, одну из наиболее драматических страниц в истории экономической мысли. Удивляться приходится не тому, что учение о фонде было отвергнуто, а тому, что оно в течение нескольких десятилетий признавалось правильным, несмотря на свою явную теоретическую несостоятельность и противоречие с фактами действительности. Капиталистическое хозяйство на каждом шагу показывает яркие примеры внезапного ''расширения'' производительного капитала (в том числе и переменного) в периоды процветания и ''сокращения'' его в периоды депрессии. Можно ли после этого приписывать переменному капиталу заранее фиксированную и строго ''ограниченную'' величину? Ошибочно мнение, что величина фонда заработной платы зависит от размера фонда ''средств существования'', предназначенных для рабочего класса; наоборот, величина последнего фонда зависит от величины первого. Если рабочему классу путем экономической борьбы удается повысить общую сумму получаемой заработной платы, рабочие предъявляют больший спрос на средства существования, и последние начинают производиться в большем количестве (или ввозятся из-за границы в обмен на предметы роскоши, машины и тому подобные товары, производимые в данной стране). Оставим поэтому в стороне фонд средств существования и разберем вопрос, представляет ли собой переменный капитал (фонд заработной платы) строго фиксированную для данного момента величину. Такое мнение основывалось на двух ложных предпосылках. Предполагалось, 1) что сумма ''капитала'', занятого в производстве, не может быть в данный момент ни ''увеличена'', ни ''сокращена'' и 2) что ''заработная плата'' рабочих берется из этого ''капитала''. Уже Родбертус показал, что заработная плата рабочих берется не из капитала предпринимателей, а из стоимости продукта, производимого самими же рабочими. Если все капиталисты данной страны выплатили рабочим заработную плату в сумме 100 млн. руб., то после продажи изготовленного продукта за 150 млн. руб. они получают обратно весь свой капитал и, сверх того, прибыль в 50 млн. руб. (постоянный капитал, по нашему предположению, отсутствует). Рабочие, следовательно, получили свою заработную плату не из капитала предпринимателей, оставшегося целым и невредимым, а из ''стоимости продукта'', созданного их трудом. Нет никаких оснований считать, что в данный момент доля рабочих в национальном продукте не может быть увеличена. Легко представить себе, что заработная плата рабочих возросла до 110 млн. руб., с уменьшением доли прибавочной стоимости (или прибыли) до 40 млн. руб. Капиталисты в этом случае вынуждены будут сократить свое ''личное потребление'' или ''накопление нового капитала''. Конечно, капиталистам придется при этом ''авансировать'' бо́льшую сумму на выдачу возросшей заработной платы, но нужные для этого дополнительные средства они могут взять или из ''запасных сумм'' своего предприятия, или из ''банков'', на началах кредита.

Если теория фонда заработной платы долгое время пользовалась признанием в науке, то случилось это не в силу ее теоретических достоинств, а несмотря на ее теоретическую несостоятельность. Своей широкой популярностью эта теория обязана была тому факту, что она служила буржуазии защитной теорией против наступления рабочих. Факт этот признан и буржуазными учеными. «Я не заподазриваю, — писал Уокер, — научное беспристрастие тех, кто первый отчетливо сформулировал эту теорию заработной платы; но можно с большой вероятностью признать, что общему признанию ее немало благоприятствовал тот факт, что она давала полное оправдание существующему порядку вещей в вопросе о заработной плате». При помощи этой теории «было легко отвечать на жалобы или требования рабочего класса и доказывать бесплодность тред-юнионов и стачек, как средств повышения платы».

История учения о фонде заработной платы наглядно показывает, что после Рикардо классическая теория переживала период разложения в ''двояком'' смысле: во-первых, она неуклонно «''вульгаризировалась''», ограничиваясь обобщением поверхностных явлений капиталистического хозяйства (в данном случае ссылкой на закон спроса и предложения в применении к Заработной плате) и отказываясь от более глубокого исследования их конечных причин; во-вторых, с обострением классовой борьбы между буржуазией и рабочим классом экономическая теория все более становилась «''апологетическим''» оружием для защиты интересов буржуазии. Параллельно с понижением ''теоретического'' уровня классического учения, его ''практические'' общественные тенденции становились реакционными. «Вульгарная» экономия была неразрывно связана с буржуазной «апологетикой». В не менее яркой форме, чем в учении о заработной плате, мы найдем подтверждение этому в теории ''прибыли''.


=== Глава 35. Теория воздержания (Сениор) ===

Смит и Рикардо, как мы знаем, близко подходили к пониманию прибыли (которую они часто смешивали с прибавочной стоимостью в целом) как части стоимости, созданной трудом рабочих. Они могут поэтому считаться родоначальниками «теории прибавочной стоимости» (или так называемой «''теории эксплуатации''»), которую в позднейшее время с большей последовательностью развили Родбертус и Маркс. Но уже ближайшие последователи Смита и Рикардо отказались от их учения о прибавочной стоимости. Джемс Милль и Мак-Куллох, ученики Рикардо, на словах оставаясь верными учению о трудовой стоимости, признали прибыль капиталиста вознаграждением или заработной платой за «накопленный труд», содержащийся в машинах и прочих средствах производства. Нелепость этой «''трудовой теории прибыли''» (которую не следует смешивать с теорией трудовой стоимости) в том виде, как она была изложена Джемсом Миллем и Мак-Куллохом, помешала широкому распространению ее в буржуазной науке. Гораздо бо́льшим успехом пользовалась основанная Сэем «''теория производительности капитала''», которая в прибыли видит результат действия капитала, являющегося самостоятельным фактором производства, наряду с трудом и силами природы. Теория эта, пригодная для оправдания прибыли на капитал от нападений социалистов, получила широкое распространение в буржуазной науке. Не меньшим успехом пользовалась «''теория воздержания''», основанная англичанином Сениором и изложенная в его книге «Политическая экономия» (1836 г.).

Сениор принимает учение Сэя о трех самостоятельных ''факторах производства''. Сэй считал такими факторами труд, силы природы и капитал. Сениор вносит в это деление поправку: он заменяет «капитал» «''воздержанием''» капиталиста. Капитал не может считаться первоначальным фактором производства, так как он сам является результатом соединенного действия труда, сил природы и воздержания.

Под ''воздержанием'' Сениор понимает «поведение человека, который или воздерживается от непроизводительного употребления благ, находящихся в его распоряжении, или же намеренно предпочитает производство более отдаленных продуктов производству продуктов, получающихся непосредственно». Без помощи воздержания в описанном смысле оба других фактора производства, труд и силы природы, не могли бы полностью проявить свое действие. «Как бы ни было трудолюбиво население и какой бы плодородной почвою оно ни обладало, оно, несмотря на это, должно было бы вскоре убедиться, что самое крайнее напряжение сил недостаточно даже для производства необходимейших средств существования, если весь труд направляется на непосредственное производство и продукты потребляются немедленно по их изготовлении». Только в том случае, если упомянутое население «воздержится» от непосредственного употребления части созданных им продуктов и решит использовать их в качестве капитала или «средств для дальнейшего производства», оно сможет извлечь полную выгоду от действия своего труда и сил природы.

Своими огромными богатствами современное общество обязано воздержанию предыдущих поколений. «Орудие плотника принадлежит к самым простым, какие только можно встретить. Но скольких ''жертв непосредственного наслаждения'' стоило оно капиталисту, который впервые приступил к рудникам, из которых были извлечены гвозди и молоток плотника! Сколько ''труда'', ''направленного на более отдаленные результаты'', приходилось затратить тем, кто выделывал орудия для обработки рудника! Мы можем смело сказать, что нет ни одного гвоздя, который не был бы в известной степени результатом ''труда'', ''затраченного на более продолжительное производство'', или, выражаясь по-нашему, результатом ''воздержания'', которому люди себя подвергали еще до времени завоевания Англии норманнами». Из подчеркнутых нами слов видно, как Сениор запутывает вопрос отождествлением «воздержания» с «трудом, затраченным на более продолжительное производство». В других местах Сениор с большей последовательностью подчеркивает, что воздержание есть «элемент, отдельный от труда и сил природы». С точки зрения Сениора, «труд, затраченный на более продолжительное производство», должен рассматриваться не как воздержание, а как соединение труда с воздержанием. Производство капитала потребовало со стороны производителя двойной жертвы: труда и воздержания. ''Воздержание есть жертва'': «воздержание от доступного наслаждения или отказ от непосредственного наслаждения для более отдаленного требует одного из самых мучительных напряжений человеческой воли».

Кто же в современном обществе приносит эту жертву «воздержания»? Ясно, что ''капиталисты'', которые не затратили всего своего «труда» для целей непосредственного потребления, а сохранили продукты «своего» труда в виде машин, хлопка и тому подобных «средств для дальнейшего производства». Рабочий, к удивлению Сениора, не проявляет никакой охоты «воздерживаться» от затраты своего заработка на «непосредственное наслаждение», а именно на покупку хлеба и картофеля для себя и своей семьи. Сениор, впрочем, отчасти готов извинить эту невоздержанность рабочих их плохим воспитанием: «классы населения, получившие наиболее плохое воспитание, проявляют всегда наименьшую предусмотрительность и в результате этого менее склонны к воздержанию».

Итак, воздержание требует от человека такой же тяжелой ''жертвы'', какой требует от него труд. Жертву воздержания приносят капиталисты; за эту жертву они и получают ''вознаграждение в виде процента на капитал'' (предпринимательскую прибыль Сениор, подобно Сэю, признает заработной платой предпринимателя за труд ведения предприятия), как рабочий за свою жертву трудом получает вознаграждение в виде заработной платы. «Заработная плата и процент должны рассматриваться, как вознаграждение за специальные жертвы: первая есть вознаграждение за труд, а последняя — за воздержание от непосредственного наслаждения». «''Воздержание'' находится в таком же отношении к ''проценту'', как ''труд'' — к ''заработной плате''». Если рабочий получает вознаграждение за свою жертву, то и капиталисту полагается вознаграждение за жертву, приносимую им в виде воздержания. Поэтому процент на капитал заранее включается капиталистом в ''издержки производства'' товара и должен быть оплачен из цены последнего. Если цена товара недостаточно высока, для того чтобы оплатить процент на капитал, капиталист сокращает производство данного товара и при помощи такого «ограничения предложения» поднимает цену его до требуемой высоты. Процент, таким образом, по учению Сениора, представляет собой часть издержек производства, а не излишек сверх издержек производства, — излишек, происхождение которого заставляло экономистов ломать себе голову.

Учение Сениора носит явно ''апологетический'' характер: оно служит для оправдания процента на капитал, но ни в малейшей мере не объясняет его происхождения. Предположим, что капиталист действительно заслуживает за свое воздержание вознаграждения в виде процента. Но откуда берется последний, — этого вопроса Сениор даже не ставит. Ведь не может же стоимость быть создана пассивным, ''чисто психическим'' фактом воздержания. Сам Сениор понимает слабость своей позиции: «Можно было бы возразить, что одно только воздержание, как чистое отрицание, не в состоянии вызвать действительные результаты». В ответ на это возражение Сениор не находит ничего другого, как сказать, что такое же возражение можно выдвинуть против «свободы» и «бесстрашия», которые, несмотря на это, все же с полным правом признаются «активными силами». Однако до сих пор никть еще не решался утверждать, что «бесстрашие» может явиться источником стоимости продуктов. Если Сэй с своей точки зрения последователен, рассматривая все три фактора производства с ''материально-технической'' стороны (труд, природа и капитал в смысле средств производства), то Сениор нарушил цельность этой схемы, поставив наряду с трудом и природой ''чисто психический'' факт воздержания.

Помимо своей непригодности для ''объяснения'' экономических явлений, теория воздержания дает ложное ''описание'' возникновения капитализма и основных черт этого хозяйственного строя. Она предполагает, что накопление капиталов происходило путем воздержания трудолюбивых и предусмотрительных людей от непосредственного потребления продуктов, созданных их ''собственным'' трудом. Эта наивная «детская басня», встречающаяся и у Смита, опровергнута исторической наукой, доказавшей, что первоначальное накопление капиталов имело своим источником беззастенчивое присвоение в пользу высших социальных групп продуктов ''чужого'' труда. Если уже в период первоначального накопления капитала «воздержание» играло незначительную роль, то нелепо видеть в нем источник прибыли в развитом капиталистическом хозяйстве. Утверждение, что только «мучительнейшее напряжение воли» удерживает капиталистов от соблазна прокутить сразу все свое состояние, было по достоинству оценено Лассалем (в его книге «Труд и капитал») в едких саркастических словах: «Прибыль на капитал есть «плата за лишения»! Счастливое словечко, бесценное словечко! Европейские; миллионеры — аскеты, индийские факиры, святые столпники, стоящие на одной ноге на столпе, вытянув руку и туловище, с бледными лицами, протягивая толпе тарелку для сбора платы за свои лишения! А посреди них, высоко возносясь над своими кающимися коллегами, — главный кающийся и страстотерпец: фирма, Ротшильд! Вот состояние современного общества! Как это я просмотрел его!».

Самому Сениору не могло не броситься в глаза, в какой мере смешно говорить о «воздержании» в применении к капиталисту, получившему по наследству верфь или канал, оцениваемые в миллионы рублей. Чтобы преодолеть это затруднение, Сениор прибегает к странному выходу: доход указанного капиталиста он объявляет ''рентой'', а не ''прибылью''. «Доход от дока, верфи или канала является прибылью в руках ''самого их строителя''. Это — вознаграждение за его воздержание, за то, что он вместо потребления капитала использовал его для целей производства. Но в руках его наследника этот доход обладает всеми свойствами ренты. Для него это — удар судьбы, а не результат жертвы». Будучи последовательным, Сениор должен был бы признать, что доход всех капиталистов, получивших свое имущество ''по наследству'', представляет собой не прибыль, а ''ренту''. Невозможность признать прибылью огромную часть доходов, получаемых капиталистами, сама по себе означает банкротство теории, которая видит в прибыли вознаграждение за воздержание.

Несмотря на свою теоретическую несостоятельность, учение, о воздержании «получило ''широкое распространение в науке'' и еще в настоящее время разделяется некоторыми буржуазными учеными. Что успех теории воздержания объяснялся не столько теоретическими ее достоинствами, сколько ее апологетическим характером, признает даже такой исследователь, как Бем-Баверк, которого трудно заподозрить в сочувствии социалистическим идеям: «Теория воздержания Сениора приобрела большую популярность среди экономистов, сочувствующих проценту, но не столько, кажется, по причине ее относительных теоретических достоинств, сколько потому, что она шла навстречу потребностям времени, нуждавшегося в опоре для подвергающегося жестоким нападкам процента на капитал».

Сениор был, так сказать, присяжным экономистом английских фабрикантов, которые нашли в нем верного помощника в своей ожесточенной борьбе против фабричного законодательства. Когда фабричный закон 1833 года ограничил рабочий день подростков 12 часами, Сениор выпустил в 1837 году памфлет против сокращения рабочего дня. В этом памфлете он при помощи арифметических расчетов, грубую ошибочность которых Маркс показал в 7‑й главе I тома «Капитала», пытался доказать, что фабриканты получают всю свою прибыль от «''последнего часа''» труда рабочих; поэтому всякое сокращение рабочего дня, хотя бы на один час, грозит промышленности полным разорением. К счастью, софистические упражнения Сениора так же мало задержали развитие ''фабричного законодательства'', как рассуждения теоретиков фонда заработной платы не приостановили роста ''тред-юнионов''. И подобно тому как Джон Стюарт Милль вынужден был на старости лет отказаться от теории фонда заработной платы, так Сениору пришлось переменить свою позицию в отношении к фабричному законодательству и объявить себя сторонником последнего. Фактические успехи рабочего движения доказали на деле ошибочность апологетических теорий последних представителей классической школы.


=== Глава 36. Гармония интересов (Кэри и Бастиа) ===

Хотя уже в сочинениях ближайших преемников Рикардо нам пришлось отметить примеры буржуазной апологетики, однако только в период 1830—1848 годов общественные условия в Европе созрели для окончательного превращения экономической науки в прямое орудие защиты буржуазии против наступления рабочего класса. ''Революция'' 1830 года во Франции и ''избирательная реформа'' 1832 года в Англии открыли буржуазии путь к политической власти. Отмена в 1846 году ''хлебных законов'' в Англии знаменовала собой конец вековой борьбы промышленной буржуазии с землевладельческим классом. ''Чартистское'' движение и ''революция'' 1848 года показали, какого опасного врага буржуазия имеет в лице рабочего класса. «Начиная с этого момента, классовая борьба, практическая и теоретическая, принимает все более ярко выраженные и угрожающие формы. Вместе с тем пробил смертный час для научной буржуазной экономии. Отныне для буржуазного экономиста вопрос заключается уже не в том, правильна или неправильна та или другая теорема, а в том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна, согласуется с полицейскими соображениями или нет. Бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются предвзятой, угодливой апологетикой» (слова Маркса в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала»).

Революционное наступление рабочего класса, с одной стороны, и идейная критика социалистов — с другой, ускоряли процесс разложения классической школы. В середине XIX столетия стала очевидна невозможность дальнейшего существования классической теории, которая, оставаясь на точке зрения буржуазии, тем не менее выполняла великое дело теоретического исследования законов капиталистического хозяйства. Отныне эпигонам классической школы приходилось выбирать одно из двух: либо в интересах безоговорочной апологии капитализма отказаться от трезвого, беспристрастного исследования его законов, либо попытаться примирить устаревший либерализм с нарождающимся социализмом. По первому шути пошли Кэри и Бастиа, по последнему — Джон Стюарт Милль.

Сочинения американца Генри Кэри (1793—1879)<ref>Главные сочинения: «Принципы политической экономии» (1837—1840 гг.) «Гармония интересов» (1851 г.), «Прошедшее, настоящее и будущее» (1848 г.), «Принципы социальной науки» (1857—1860 гг.).</ref> и француза Фридриха Бастиа (1801—1850)<ref>Главные сочинения: «Кобден и Лига» (1845 г.), «Экономические софизмы» (1847 г.), «Экономические гармонии» (1850 г.).</ref> знаменуют собой последний этап разложения классической школы, во-первых, потому, что в их сочинениях задача теоретического исследования всецело подчинена ''апологетической'' задаче защиты капиталистического строя от нападок социалистов, и, во-вторых, потому, что желание во что бы то ни стало найти оправдание капитализму заставляет названных экономистов объявить решительную войну ''теории Рикардо'', этой наиболее зрелой формулировке классического учения. И Кэри и Бастиа были дилетантами, для которых задачи чисто теоретического исследования стояли на втором плане. Оба они отрицали наличие глубоких классовых противоречий в капиталистическом обществе, — точка зрения, которая неизбежно заставляла их фальсифицировать реальную действительность. Оба они, в противоположность «''пессимистической''» концепции Рикардо—Мальтуса, выдвинули «''оптимистическое''» учение, согласно которому свободное развитие капиталистического общества необходимо приводит к примирению и «''гармонии интересов''» всех классов общества. Кэри издал книгу под названием «Гармония интересов», а Бастиа — под названием «Экономические гармонии». В учениях обоих экономистов много сходного, что подало Кэри повод обвинять Бастиа в плагиате. Действительно, Бастиа немало позаимствовал у Кэри, который, при всем невысоком теоретическом уровне своих сочинений, все же отличался большей склонностью и способностью к теоретическим исследованиям, чем его французский собрат, пользовавшийся более шумным успехом.

Рикардо вскрыл основные ''классовые противоречия'' капиталистического строя: во-первых, противоречие между землевладельцами и капиталистами и, во-вторых, противоречие между капиталистами и рабочими. Тем самым Рикардо, хотя и был горячим защитником буржуазного строя, выковал теоретическое оружие, которым воспользовались социалисты. Именно за это Кэри и ненавидел учение Рикардо. По его словам, книга Рикардо «является настоящим руководством для демагогов, добивающихся власти при помощи аграрных законов, войны и грабежа». Чтобы убить революционную гидру, Кэри решил сперва подорвать ее теоретическую основу, ''учение Рикардо о распределении дохода'' между общественными классами. «Как сторонник теории гармонии классовых интересов, он (Кэри) доказал сначала, что между капиталистом и наемным рабочим нет противоречия. Вторым его шагом было доказательство гармонии между землевладельцем и капиталистом» (слова Маркса в письме к Энгельсу). Посмотрим, как выполнил Кэри первую из этих двух апологетических задач.

Кэри преисполнен оптимистической веры в мощное развитие ''производительности труда''. С каждым прогрессом в росте производительности труда все накопленные запасы продуктов понижаются в своей стоимости, так как последняя определяется количеством труда, необходимого для ''воспроизводства'' продуктов, а не фактически затраченного на их производство. «Количество труда, необходимого для воспроизводства данного капитала и для дальнейшего увеличения его размеров, уменьшается с каждой стадией производства». Но «всякое понижение ценности уже существующего капитала обусловливает пропорциональное повышение ценности ''человека''», так как последний может создать теперь тот же капитал с большей легкостью, чем раньше. Прогресс техники, таким образом, «возвышает ''настоящий труд'' за счет ''накопленных в прошлом запасов''». Итак, с ростом производительности труда возрастает удельный вес живого «''труда''» или самого «''человека''» по сравнению с накопленными запасами ''мертвых вещей''.

До сих пор Кэри противопоставлял друг другу отвлеченные материально-технические категории: «''вещи''» и «''труд''». Но ведь накопленные запасы вещей составляют «''капитал''», а труд имеет форму «''наемного труда''». Отождествляя материально-технические категории с социальными, Кэри неожиданно делает вывод, что удельный вес ''наемного труда'' по сравнению с ''капиталом'' все возрастает. «Способность капитала распоряжаться трудом рабочего все более падает, а способность рабочего использовать капитал для облегчения своего труда все более возрастает». Это значит, что «уменьшилась власть капитала над трудом, и возросло значение труда для воспроизводства капитала», а при таких условиях, естественно, ''относительная доля рабочего'' в продукте труда будет ''возрастать'' за счет относительной доли капиталиста. Свою мысль Кэри иллюстрирует при помощи следующей схемы:

{| class="wikitable"
|-
!
! Валовая выручка
! Доля рабочего
! Доля капиталиста
|-
| Первое распределение
| 4
| 1
| 3
|-
| Второе распределение
| 8
| 2,66
| 5,33
|-
| Третье распределение
| 16
| 8
| 8
|-
| Четвертое распределение
| 32
| 19,20
| 12,80
|}

Схема показывает ''четыре'' последовательных периода в развитии производительности труда. От одного периода к другому валовая выручка на одного рабочего удваивается, и доля рабочего (не только ''абсолютная'', ной ''относительная'') в продукте возрастает. В первом периоде рабочий получал только 1/4 продукта, в последнем — 3/5. Но и капиталист, относительная доля которого постепенно упала с 3/4 до 2/5 тоже не обижен и не имеет повода для жалоб: благодаря росту производительности труда, абсолютное число получаемых им единиц продукта возросло с 3 до 12,80. «И капиталист и рабочий извлекают бо́льшую выгоду благодаря введенным улучшениям. Каждый дальнейший шаг в этом направлении будет сопровождаться такими результатами: с увеличением производительности труда увеличивается ''доля рабочего'' и уменьшается ''доля капиталиста'', при чем постоянно увеличивается ''количество продуктов'' и усиливается тенденция к ''уравнению долей'' различных элементов, составляющих общество», т. е. тенденция к уравнению классов общества. «Так гласит великий закон, регулирующий распределение продуктов труда. Из всех законов, выдвинутых наукой, это, может быть, самый прекрасный закон, так как он устанавливает полную гармонию реальных и истинных интересов различных классов общества». Наглядным подтверждением закона падения доли капиталистов в продукте Кэри считает факт ''падения нормы процента''.

Можно сказать, что цепь рассуждений Кэри содержит в себе столько же ошибок, сколько звеньев. Во-первых, падение стоимости отдельных материальных элементов капитала, например, отдельной машины, более чем компенсируется увеличением числа машин; ''общая сумма капитала'', а тем самым и экономическая власть капитала над трудом гигантски ''возрастает''. Во-вторых, падение стоимости капитала (машин и пр.), поскольку для его воспроизводства требуется меньше ''общественного труда'', ни в малейшей мере не означает увеличения ''стоимости труда как товара'' (т. е. рабочей силы), т. е. увеличения доли заработной платы в национальном продукте. Наоборот, в капиталистическом хозяйстве падение стоимости средств существования рабочего приводит к ''понижению стоимости рабочей силы'' и к увеличению относительной прибавочной стоимости, т. е. относительной доли капиталиста в продукте. В-третьих, факт возрастания доли капиталистов в национальном продукте по мере прогресса производительности труда ни в малейшей мере не опровергается фактом падения нормы прибыли: последний объясняется упомянутым выше гигантским возрастанием общей суммы капитала. Кэри допускает грубую ошибку, смешивая ''норму прибыли с долей капиталистов в продукте'' (т. е. с нормой прибавочной стоимости).

После того как доказана гармония интересов между рабочими и капиталистами, Кэри оставалось еще доказать гармонию интересов между ''капиталистами'' и ''землевладельцами''. Для этого требовалось опровергнуть ''теорию ренты Рикардо'': ведь Рикардо доказывал, что землевладельцы, без всякого труда с своей стороны, присваивают себе все бо́льшую часть национального дохода, к ущербу для других классов населения. Не только социалистические мыслители, но и такие умеренные экономисты, как Джон Стюарт Милль, делали из теории ренты Рикардо вывод о необходимости национализации земельной собственности. Этот революционный вывод и беспокоил Кэри, который поставил себе целью опровергнуть систему Рикардо, «противопоставляющую интересы землевладельцев интересам других классов общества и необходимо приводящую к разрушению права собственности на землю».

Кэри справедливо отвергает утверждение, Рикардо, будто производительность земледельческого труда постоянно падает вследствие неизбежного перехода земледельцев от обработки ''лучших'' земель к обработке ''худших''. Этому одностороннему утверждению Рикардо Кэри противопоставляет столь же одностороннее противоположное утверждение, будто земледельцы всегда начинали с обработки более доступных для них холмистых и мало плодородных земель и лишь впоследствии научились приводить в пригодное для земледелия состояние более плодородные земли, находящиеся в низинах и болотах. Земледелие постепенно распространяется на ''более плодородные'' земли, при чем количество труда, необходимое для приведения данного участка земли в пригодное для земледелия состояние, падает по мере прогресса сельскохозяйственной техники. Отсюда следует, что ни один земледелец не согласится платить землевладельцу ренту, так как он предпочтет занять новый, более плодородный участок земли. Если, тем не менее, земледелец изъявляет готовность снять землю за арендную плату, то происходит это только потому, что арендуемый им участок земли уже приведен в пригодное для земледелия состояние при помощи труда и капитала, затраченных раньше землевладельцем или его предками. Землевладелец, следовательно, получает в виде арендной платы не ''земельную ренту'', а лишь ''процент на капитал'', содействовавший улучшению данного участка земли. Земля, пригодная для земледелия, есть такой же продукт труда, как и любая машина; ''рента есть не что иное'', ''как процент на капитал'', а землевладелец ничем не отличается от капиталиста. Более того, землевладелец даже не выручает процента на весь капитал, вложенный в землю им и его предками. Если они затратили в общей сложности 1 000 рублей, то в настоящее время, при более высоком уровне техники, такое же улучшение участка земли может быть достигнуто при затрате 500 руб. Стоимость капитала, вложенного в землю (как и в промышленность), упала с 1 000 до 500 руб., и, предполагая среднюю норму процента равной 5, арендатор будет платить не более 25 рублей в год.

Не случайно теория Кэри родилась в ''Америке'' в первой половине XIX столетия, в стране, где противоречия капиталистического строя еще не были развиты и классы еще не были отделены друг от друга резкой гранью, где обилие свободной земли сопровождалось почти полным отсутствием ренты и недостатком в рабочих руках, где при высокой заработной плате и возможности занятия свободных земель более энергичные рабочие сплошь и рядом превращались в фермеров и промышленников. Если в ''Америке'' учение о гармонии интересов отражало незрелые общественные отношения, то ''французская'' буржуазия хотела воспользоваться им, для того чтобы скрыть и затушевать всю остроту классовых противоречий, проявившихся на политической арене с небывалой силой в революции 1848 года. Если Кэри нападал на Рикардо и других идеологов более развитой английской буржуазии, нарисовавших картину исполненного противоречий капиталистического строя, — картину, в которой молодая американская буржуазия не хотела признавать свое собственное будущее, то Бастиа направлял свои удары, главным образом, против социалистов.

До революции 1848 года Бастиа в остроумных памфлетах и фельетонах горячо сражался с ''протекционистами'', отстаивая с величайшим пафосом свободу торговли, по примеру английских фритредеров. После революции 1848 года, произведшей на него сильное впечатление, он направил свой пафос, главным образом, против ''социалистов''. Сочинения Бастиа, в которых крупицы теоретического исследования совершенно тонут в море пустых фраз и надутой декламации, имели шумный успех и доставили их автору ни в какой мере не заслуженную репутацию видного экономиста.

«Главная мысль этого сочинения — ''гармония интересов''», — говорит Бастиа в книге «Экономические гармонии». Капиталистическое общество есть огромная «''естественная''» ассоциация, которая лучше всяких «''искусственных''» ассоциаций, предлагаемых социалистами, обеспечивает свободное сотрудничество и взаимопомощь людей. Люди работают друг для друга и обмениваются взаимными услугами. Обмен продуктов есть ''обмен услуг''. Ценность продукта определяется не «трудом того, кто оказывает услугу», как учили классики, а «трудом, которого не пришлось делать тому, кто получает услугу». «Ценность есть ''отношение обмениваемых услуг''», — таков закон ценности-услуги, которому Бастиа придает большое значение. ''Услуга за услугу'', — этому закону подчинены и отношения между капиталистом и рабочим, и отношения между землевладельцем и арендатором, и отношения между кредитором и должником. Нельзя оспаривать нрава капиталиста на получение процента. «Если кто достаточно снабжен капиталом, то потому только, что создал его своим трудом или лишениями». «Для обладателей такого капитала уступить его — значит лишить себя желаемой выгоды, значит уступить ее другому, т. е. оказать ему услугу. А потому или не надо иметь никакого самого элементарного представления о справедливости и отказаться от голоса разума, или надо признать, что эти люди будут в полном праве делать такую услугу только в обмен на какую-нибудь другую услугу, установленную по свободному и добровольному соглашению». Так обосновывается право кредитора на получение ''процента''. Тем самым оправдывается и притязание землевладельца на ''ренту'', в которой Бастиа, по примеру Кэри, видит лишь особую форму процента на капитал.

Меньше внимания уделяет Бастиа проблеме прибыли. Происхождение прибыли он приписывает то, по примеру Сэя, производительности самого капитала, то еще чаще, как учил Сениор, воздержанию капиталиста. Чтобы утешить рабочих, Бастиа, вслед за Кэри, формулирует «''гармонический''» закон распределения: «По мере того как умножаются капиталы, ''абсолютная'' доля, принадлежащая им в общем результате производства, возрастает, а доля ''относительная'' понижается; ''относительная'' же доля труда постоянно возрастает, а тем более возрастает и его ''абсолютная'' доля». С другой стороны, рабочие выигрывают и в качестве потребителей от удешевления продуктов, вызываемого ростом производительности труда. По мере прогресса техники, «''стоимость''» продукта, создаваемая «обременительным» трудом, уменьшается, в то время как «''даровая полезность''», доставляемая природой без усилий со стороны человека, все более возрастает. «Препятствия, которые когда-то тягостно преодолевались трудом, теперь преодолеваются без участия человеческого труда, самой природой и не в пользу капиталистов, а в пользу — заметьте это хорошенько — целого общества». Развитие хозяйства идет на пользу ''всем классам'' общества.

Бастиа просит своих читателей «хорошенько заметить» этот «умиротворяющий, утешительный и религиозный» ''закон гармонии интересов''. Бастиа выступал рьяным проповедником закона гармонии не потому, что не видел классовых противоречий, раздирающих общество, а потому, что слишком больно чувствовал силу вызываемых ими потрясений. Бастиа уже видел перед собой грозную социальную проблему, эту «тень Банко на пиру Макбета», он уже слышал «запах пороха во время восстаний» и видел «улицы, загроможденные баррикадами». Но он надеялся, что рабочие, поверив в существование закона гармонии, откажутся от революционной борьбы. Боязнь революции тревожила мысль эпигонов классической школы, она водила их пером и ослепляла их зрение, она заставляла их отказываться от истин, провозглашенных классической школой в лучшую пору ее расцвета устами Смита и Рикардо.


=== Глава 37. Сисмонди как критик капитализма ===

Мы проследили процесс внутреннего ''разложения классической школы'', процесс вульгаризации и искажения ее учений в сочинениях экономистов, стоявших на точке зрения ''буржуазии''. Путь, проделанный политическою экономией от Смита до Бастиа, шел параллельно пути, проделанному за это время промышленной буржуазией, которая в конце XVIII века вела борьбу против старого порядка и землевладельцев, а в середине XIX века повернулась своим фронтом против рабочего класса. Но продуктом процесса разложения классической школы явились не только вульгарная экономия и буржуазная апологетика. Подобно тому как из общего революционного движения против монархии и аристократии, объединявшего в конце XVIII в. все «третье сословие», впоследствии выделились мелкобуржуазный радикализм и пролетарский социализм, точно так же в начале XIX столетия из лона классической школы выделились критические направления, стоявшие в принципиальной оппозиции к учениям классиков. Мелкобуржуазная оппозиция классическому учению нашла своего представителя в лице Сисмонди, пролетарская оппозиция — в лице социалистов-утопистов.

Симонд де-Сисмонди (1773—1842)<ref>Главные экономические сочинения: «Новые начала политической экономии» (1819 г.) и «Этюды по политической экономии» (1837 г.). Кроме того написал ряд выдающихся исторических работ: «История итальянских республик в средние века», «История французов» и др.</ref>, почти всю жизнь проведший в тихой Швейцарии, был поражен контрастом между патриархальным бытом швейцарских зажиточных крестьян и ремесленников и открывшейся ему в ''Англии'' картиной бешеного развития капитализма, сопровождавшегося обезземелением крестьян, разорением ручных ткачей, ростом пауперизма и безработицы. ''Кризисы'' 1815 и 1818 годов, потрясавшие английскую промышленность, разорявшие фабрикантов и оставлявшие рабочих без куска хлеба, произвели сильнейшее впечатление на Сисмонди и заставили его усомниться в правильности классической теории, которую до того времени он сам разделял. В своей книге «''Новые начала политической экономии''» (1819 г.) он решительно порвал с «ортодоксальным учением» классиков и дал яркую картину ''противоречий'' и ''бедствий капиталистического строя''.

В предисловии ко второму изданию своей книги Сисмонди в красноречивых словах описал впечатление, произведенное на него капиталистической Англией. «Я видел, как в этой изумительной стране, переживающей большое испытание, словно для поучения всего остального мира, производство увеличивалось, а количество наслаждений уменьшалось. Здесь и масса населения и мыслители забывают, кажется, что увеличение богатства не есть цель политической экономии, а только средство для доставления счастья всем. Я ищу этого счастья во всех классах общества и не знаю, где его найти». Купцы и фабриканты разоряются от кризисов, народные массы терпят голод и лишения. «Народ в Англии лишен довольства настоящим и уверенности в будущем. В деревнях нет больше крестьян: их заставили уступить место поденщикам; в городах нет больше ремесленников или независимых хозяев маленьких мастерских, есть только фабриканты. «Фабричный», —воспользуемся словом, введенным в употребление этой системой, — не знает, что значит иметь твердое положение; он получает только заработную плату, а так как эта плата не может быть достаточной для него во все времена года, то он почти каждый год вынужден просить милостыню в кассе для бедных». Приведенные слова ярко характеризуют ''социальную позицию'' Сисмонди: он ненавидит капитализм, как строй, несущий разорение крестьянам и ремесленникам, вносящий классовое расслоение в однородную среду ''мелких самостоятельных производителей'', делающий «богатого более богатым», а «бедного еще более бедным, более зависимым и более нуждающимся».

Капитализм привел к «ложному благополучию». Созданное им «накопление несметных богатств» могло бы способствовать всеобщему счастью лишь при том условии, если бы «распределение его совершалось в такой пропорции, которую нельзя нарушить без крайней опасности», т. е. более или менее равномерно между всеми классами общества. Но на деле развитие капитализма вызвало колоссальную концентрацию богатств в руках немногих лиц, оно создало тенденцию к «отделению всех видов труда от всех видов собственности». Противоречие между лихорадочным ''ростом производства'' богатств и усиливающимся ''неравенством в распределении'' богатств составляет, по мнению Сисмонди, основное противоречие капиталистического хозяйства. Это противоречие строя, покупающего счастье немногих страданиями большинства народа, не только вызывает нравственное негодование Сисмонди, возмущает его «сердце». Он хочет также доказать «разумом», что указанное противоречие подрывает возможность нормального развития хозяйства и вызывает в нем постоянные потрясения, проявляющиеся в виде кризисов». Для этой цели Сисмонди, в противовес учению классиков, строит новую ''теорию рынков и кризисов''.

Классики, по мнению Сисмонди, превратили политическую экономию в «''хрематистику''», в науку о стяжании. Они проповедовали неограниченное увеличение производства богатств, не заботясь об их равномерном, справедливом распределении. «Рикардо совершенно абстрагировал от человека и целью науки считал только увеличение богатств». Классики не только предали забвению справедливые интересы трудящихся масс, но и сделали роковую теоретическую ошибку: они не понимали, что быстрый рост производства невозможен при ''падении покупательных сил'' (или ''доходов'') низших классов населения. Классики не понимали зависимости ''производства'' от ''доходов'', «они объявили, что каждый продукт всегда найдет потребителей, и поощряли этим самым предприниматели произвести то загромождение рынков, которое в настоящее время составляет бедствие всего цивилизованного мира». Сисмонди имеет при этом в виду известную ''теорию рынков Сэя-Рикардо''.

''Теория рынков'', основанная Сэем (и Джемсом Миллем) и воспринятая от него Рикардо, сводилась к следующим простым положениям. Нельзя говорить о ''всеобщем перепроизводстве'' товаров или о всеобщем недостатке спроса на них. Появление на рынке ''добавочного товара'', например, сукна, стоимостью в 10 000 руб., одновременно означает появление ''добавочного спроса'' на другие товары, на ту же сумму. «Каждый продукт с того самого момента, как он произведен, открывает собой сбыт для других продуктов на полную сумму своей стоимости» (Сэй). Действительно, фабрикант, продав сукно, выручает 10 000 руб. Из них свой капитал в 8 000 руб. он опять затрачивает на производство сукна, т. е. нанимает на эту сумму рабочих (Сэй, по примеру Смита, игнорирует затраты на постоянный капитал и полагает, что весь капитал в конечном счете расходуется на заработную плату), которые на полученную ими сумму заработной платы в 8 000 руб. предъявляют спрос на предметы потребления. Свою прибыль в 2 000 руб. фабрикант сам расходует на средства потребления и роскоши. Итого спрос предъявляется на сумму в 10 000 руб., как раз равную стоимости сукна.

Но как быть в том случае, когда фабрикант не хочет затратить всю свою прибыль на личное потребление, а половину ее хочет накопить? Не будет ли в этом случае спрос (8 000+1 000 руб.) меньше предложения (10 000 руб.)? Нет, отвечают последователи Сэя — Рикардо, в случае накопления фабрикант присоединяет 1 000 руб. к своему капиталу, т. е. нанимает добавочных рабочих, которые предъявляют добавочный спрос на средства потребления на сумму в 1 000 руб. Общая сумма спроса по-прежнему равна 10 000 руб. (9 000 + 1 000 руб.), с тем отличием, что спрос на средства потребления для рабочих возрос на 1 000 руб. и на ту же сумму уменьшился спрос на предметы роскоши для фабрикантов. Изменился характер спроса, но сумма его по-прежнему определяется стоимостью произведенного сукна или размерами производства. В конечном счете произошел обмен сукна на другие продукты, «за продукты платят продуктами» (Сэй), и увеличение производства одного продукта равносильно возрастанию спроса на другие продукты. «Каждый ''произведенный продукт'' означает ''открытый рынок''» для других продуктов, говорит Сэй. «''Спрос'' ограничивается только ''производством''», повторяет за ним Рикардо. ''Производство само создает для себя рынок'', и, следовательно, нелепо говорить о возможности превышения общих размеров производства над общими размерами спроса.

Но, в таком случае, чем объясняется возникновение кризисов? Согласно теории Сея-Рикардо, кризисы сбыта вызываются случайными обстоятельствами (например, войнами, закрытием внешних рынков и т. п.). Возможно, конечно, ''частичное перепроизводство'' одних продуктов, но оно неизбежно означает ''недопроизводство'', других продуктов. Если, например, фабриканты предметов роскоши не учли описанной выше перемены в характере спроса и изготовили предметы роскоши по-прежнему на сумму в 2 000 руб., то данная отрасль будет страдать от перепроизводства. Но одновременно будет чувствоваться недопроизводство предметов потребления для рабочих. Эта временная диспропорциональность в производстве будет скоро устранена переливом капиталов из первой отрасли в последнюю. Возможны следовательно, лишь ''частичные кризисы'', вызываемые временными ошибками в направлении производства. Но ''невозможны всеобщие кризисы'', когда все отрасли производства одновременно страдают от недостатка спроса.

Изложенная теория рынков Сэя-Рикардо самым явным образом опровергалась фактами: Англию периодически потрясала именно всеобщие кризисы, характеризовавшиеся недостатком сбыта и падением цен на все важнейшие товары. Эта теория закрывала глаза на коренные противоречия капиталистического хозяйства и изображала последнее в виде единого целого, отличающегося идеальным взаимным приспособлением и гармоническим развитием всех его частей. Сэй забывал, что сукно не непосредственно обменивается на другие продукты, а сперва должно быть продано за деньги, и притом за определенную сумму денег, покрывающую издержки производства плюс прибыль. Сэй ошибочно изображал процесс воспроизводства, игнорируя затраты на средства производства. Он не мог поэтому понять взаимозависимость между производством средств потребления и производством средств производства и расхождения в темпе их роста. Он недооценивал анархию производства, делающую невозможным равномерное и пропорциональное развитие всех отраслей производства.

Огромная ''заслуга Сисмонди'' заключается в том, что он решительно отверг теорию рынков классической школы. За время с 1819 до 1824 года Сисмонди принял участив в трех полемических турнирах с лучшими экономистами классической школы: Мак-Куллохом, Рикардо и Сэем. Все эти экономисты доказывали возможность безграничного роста производства, не наталкивающегося на недостаток спроса. Сисмонди же, как и Мальтус, доказывал, что «потребление не является неизбежным следствием производства», что быстрый рост производства неизбежно вызывает наступление всеобщих кризисов.

Размеры ''производства'', по учению Сисмонди, ограничены размерами ''потребления'', а размеры потребления в свою очередь ограничены суммой ''доходов'' членов общества. Подобно тому, как отдельный человек должен соразмерять свое потребление со своими доходами, так и общество должно следовать тому же правилу. «Производство должно соразмеряться о общественным доходом». Предположим, что все классы общества получили в истекшем году определенную сумму доходов, например, 5 миллиардов руб. Очевидно, что сумма спроса на продукты, который будет предъявлен всеми этими классами в наступающем году, не может быть выше 5 миллиардов руб. Следовательно, ''размеры производства'' в наступающем году не должны превышать ''сумму доходов'', полученных всеми классами общества в прошлом году. «Народный доход и годовое производство взаимно уравновешиваются и кажутся равными величинами». «Годовой доход весь предназначен для обмена на годовое производство». Если бы производство в наступающем году поднялось до 6 миллиардов руб., то, очевидно, сумма товаров на 1 миллиард руб. осталась бы непроданной. «Если бы на годовой доход не покупалось бы все годовое производство, часть последнего осталась бы непроданной, она загромоздила бы магазины производителей, парализовала бы их капиталы, и производство приостановилось бы».

Изложенные рассуждения Сисмонди основаны на крупнейшей теоретической ошибке. Сисмонди, подобно Смиту и Сэю, игнорирует затраты на ''постоянный капитал''. На самом деле стоимость годичного производства разлагается не только на ''доходы'' (заработная плата, прибыль и рента), но и на часть, возмещающую затраченный ''постоянный капитал''. Следовательно, сумма годичного производства должна быть ''больше'' суммы годичных доходов. Если бы верно было утверждение Сисмонди, что «доход прошлого года должен покрыть производство текущего года», то это означало бы, что весь годичный продукт целиком потребляется рабочими и капиталистами. Сисмонди игнорирует необходимость восстановления израсходованного постоянного капитала и не в состоянии объяснить, каким образом происходит накопление нового капитала.

Итак, Сисмонди исходит из ошибочной мысли, что равновесие капиталистического хозяйства возможно только при том условии, если ''производство'' текущего года равно ''доходам'' прошлого года. Но равенство между ними постоянно нарушается, так как размеры производства, вследствие бешеной конкуренции между капиталистами и прогресса техники (введение машин и пр.), имеют тенденцию к безграничному ''расширению'', сумма же доходов широких масс населения относительно ''падает''. ''Крестьяне'' и ''ремесленники'' разоряются, их покупательные силы уменьшаются, спрос, предъявляемый ими на продукты промышленности, сокращается. Точно также падают доходы и покупательные силы ''рабочих'', так как введение машин, с одной стороны, усиливает среди них безработицу, а с другой стороны, дает капиталистам возможность понижать заработную плату. «Заработная плата почти всегда уменьшается по сравнению с ростом общественного богатства». «Усовершенствование машин и сбережение человеческого труда ведут к непосредственному уменьшению количества национальных потребителей, ибо все разоренные рабочие были потребителями».

Капитализму, таким образом, свойственны глубокие, безвыходные противоречия: он одновременно ''расширяет производство'' и ''сокращает доходы'' (и потребление) широких масс населения. Отсюда неизбежность постоянных ''кризисов перепроизводства'', вызываемых ''недопотреблением'' широких масс населения. Развивая эту теорию кризисов, Сисмонди не понимал, что относительное падение спроса рабочих на предметы потребления сопровождается колоссальным возрастанием ''производства средств производства''. Игнорируя затраты на постоянный капитал, Сисмонди ошибочно думал, что всякое относительное сокращение спроса рабочих на предметы потребления может быть компенсировано лишь возросшим ''спросом капиталистов на предметы роскоши''. Сисмонди пытался доказать невозможность такой компенсации при помощи доводов, теоретическая несостоятельность которых очевидна. То он гневно обличал чрезмерное «легкомысленное наслаждение роскошью», то доказывал, что капиталисты физически не в состоянии потребить все произведенные предметы роскоши, то указывал на затруднительность перехода от производства средств потребления для рабочих к производству предметов роскоши для капиталистов. Как бы то ни было, Сисмонди был убежден, что падение доходов и покупательной силы широких масс населения, суживая внутренний рынок для капиталистической промышленности, является непосредственной причиной кризисов, потрясающих последнюю. Капитализм может быстро развиваться лишь при наличии внешних рынков для сбыта товаров. Когда все колонии и внешние рынки будут захвачены капиталистическими державами, кризисы приобретут еще более постоянный и острый характер. Учение Сисмонди о невозможности развития капитализма при отсутствии внешних рынков было воспринято русскими народниками 70‑х—80‑х годов XIX ст.

При всех теоретических ошибках Сисмонди, за ним остается та огромная заслуга, что он первый поставил ''проблему рынков и кризисов'' во всей ее широте. Он правильно признал кризисы необходимым спутником капиталистического хозяйства и во внутренней структуре последнего пытался найти причины их появления. Стоя на почве ошибочной смитовской теории воспроизводства и игнорируя все огромное значение, которое в капиталистическом хозяйстве приобретает производство средств производства, Сисмонди не мог решить правильно проблему кризисов. Но его большой заслугой остается то, что он эту проблему поставил, пытался дать на нее цельный, продуманный ответ и осветил одну сторону данного явления, а именно зависимость капиталистического развития от состояния покупательных сил широких масс населения. Сисмонди ''подорвал веру классиков'' в возможность безболезненного, бескризисного развития капитализма. Он опроверг их оптимистические уверения, что все классы населения выиграют от осуществления хозяйственного строя, основанного на свободе конкуренции. Если Кэри и Бастиа довели до смешного мысль Смита о гармонии интересов всех членов общества, то Сисмонди пришел уже к печальному выводу, что в «борьбе различных интересов несправедливость будет часто одерживать верх».

Считая капиталистический строй глубоко несправедливым, Сисмонди делал вывод, что он не может претендовать на вечное существование. Убеждение классиков, что капитализм представляет собой ''вечную'' и ''естественную'' форму хозяйства, Сисмонди справедливо объяснял ограниченностью кругозора. «Наш взор настолько привык к современной общественной организации, к этой всеобщей конкуренции, устанавливающей враждебные отношения между классом богатых и трудящейся массой, что мы не можем себе представить другой формы существования, несмотря на то, что ''остатки таких форм'' окружают нас со всех сторон». Как видно из последних слов, яркая критика капиталистического строя, которую дал Сисмонди, исходит из интересов и идеалов ''мелкобуржуазных классов'' населения.

Спасение от бедствий капитализма Сисмонди хотел бы найти в патриархальном ''крестьянском'' и ''ремесленном'' хозяйствах, которые были еще живы в его родной Швейцарии и «остатки» которых были еще рассеяны и в Англии. От капитализма Сисмонди зовет не вперед, а назад. Он не решается противопоставить капитализму идеал нового строя, основанного на коллективной собственности: ему «кажется выше человеческих сил придумать такую форму собственности, которая совершенно отличалась бы от формы, известной нам по опыту». Сисмонди поэтому решительно отмежевывается от утопических социалистов своего времени (Оуэна, Фурье, Томпсона) и, в противоположность проектируемым ими социалистическим коммунам, рисует желательный ему общественный строй в следующих словах: «Я желаю, чтобы фабричная, как и земледельческая, промышленность была разделена на большое количество самостоятельных мастерских, а не сосредоточена в руках одного предпринимателя, управляющего сотнями или тысячами рабочих. Я желаю, чтобы промышленные капиталы были разделены между большим количеством средних капиталистов, а не сосредоточивались в руках одного человека, обладающего миллионами». Общество, состоящее из зажиточных ''крестьян'', самостоятельных ''ремесленников'' и ''мелких торговцев'', — таков экономический идеал Сисмонди.

Раз Сисмонди отказывался от коренного переустройства капиталистического общества, основанного на праве частной собственности, ему не оставалось ничего другого, как пытаться смягчить бедствия капитализма при помощи ''социальных реформ''. Сисмонди отказался от учения классиков о недопустимости государственного вмешательства в экономическую жизнь. Он стал одним из первых и горячих проповедников социальных реформ и в этом отношении является предшественником социально-этического направления, получившего широкое распространение, начиная в 70‑х годов XIX ст. Мы видели, что, по мнению Сисмонди, основное противоречие капитализма проявляется: 1) в чрезмерно быстром ''росте производства'', сопровождаемом ''падением покупательных сил'' населения вследствие: 2) разорения ''мелких производителей'', особенно крестьян, и 3) понижения уровня жизни ''рабочих''. По этим трем пунктам и направлены социально-реформаторские проекты Сисмонди. Для улучшения положения ''рабочих'' он рекомендует, — являясь в этом отношении одним из первых и горячих сторонников фабричного законодательства, — ряд законодательных мер (право коалиции рабочих, запрещение детского труда, обязательный воскресный отдых, обязанность предпринимателей содержать своих рабочих во время болезни и безработицы и т. п.). Далее, Сисмонди хотел бы поддержать ''мелкое крестьянское'' хозяйство и красноречиво описывает преимущества его по сравнению с крупными латифундиями. Он не забывает прибавить, что «многочисленный класс крестьян-собственников служит лучшей гарантией для сохранения установленного порядка». Если в проектах фабричного законодательства проявилась прогрессивная сторона мировоззрения Сисмонди, то его горячие симпатии в трудящемуся крестьянскому населению не лишены некоторой нотки консерватизма. Наконец, прямой реакционно-утопический характер носят стремления Сисмонди к ''ограничению размеров промышленного производства''. Правда, Сисмонди отклоняет от себя часто бросавшееся его противниками обвинение в том, что он враждебно относится в промышленному прогрессу и успехам техники. «Не совершенствование машин составляет несчастье, а несправедливое распределение продуктов, являющихся результатом этого усовершенствования», — отвечает Сисмонди своим противникам. Но когда Сисмонди говорит, что введение машин должно быть замедлено в интересах вытесняемых ими ремесленников и рабочих («Право, — пишет он, — ввиду стольких страданий, можно было бы хоть в данный момент отказаться от поощрения изобретений, которые лишь в состоянии увеличить эти страдания»), его советы являются одновременно ''утопическими'' и ''реакционными''. В данном пункте учение Рикардо о необходимости максимального роста производительных сил носило более прогрессивный характер, чем жалобы Сисмонди на чрезмерное увеличение производства. В данном пункте с наибольшей яркостью сказалась ограниченность мелкобуржуазной критики капиталистического «хозяйства, нашедшей свое выражение в сочинениях Сисмонди.


=== Глава 38. Социалисты-утописты ===

Если Сисмонди критиковал классическую школу с точки зрения интересов разоряемой ''мелкой буржуазии'', то ранние социалисты-утописты выражали потребности и стремления молодого ''рабочего класса''. Их критика была поэтому принципиальнее и глубже, чем критика Сисмонди. В нашу задачу не может входить подробное изложение развития социалистических идей. Мы остановимся только вкратце на нескольких английских социалистах послерикардовской эпохи, которые интересовались вопросами экономической теории и делали из учения классической школы выводы социалистического характера.

Среди этих экономистов можно отличать две группы. К первой принадлежат Пирси Равенстон<ref>Главное его сочинение «Кое-какие сомнения насчет правильности некоторых общепринятых взглядов по вопросам политической экономии» вышло в 1821 г.</ref> и Томас Годскин<ref>Родился в 1787 г., умер в 1869 г. Главные сочинения: «Защита труда» (1825 г.), «Народная политическая экономия», «Естественные и искусственные права собственности» (1832 г.).</ref>. Оба они, отчасти под влиянием идей Годвина, мечтали о замене капиталистического строя, несущего разорение народным массам, патриархальным хозяйством мелких крестьян и ремесленников. Они, таким образом, составляли переходную группу от мелкобуржуазных критиков капитализма с социалистическим. Вторую социалистическую группу составляли: Вильям Томпсон<ref>Родился в 1785 г., умер в 1833 г. Главные сочинения: «Исследование о принципах распределения богатства, наиболее способствующих человеческому счастью» (1824 г.), «Вознаграждение труда» (1827 г.).</ref>, Джон Грэй<ref>Родился в 1798 г., умер в 1850 г. Главное сочинение: «Социальная система» (1831 г.).</ref> и Джон Брэй<ref>Главное сочинение: «Бедствия трудящихся классов и средство для их исцеления» (1839 г.).</ref>. Эти писатели, соединявшие экономические идеи Рикардо с социалистическими идеями Оуэна, сочувствовали устройству социалистических общин. Однако и их социалистические идеалы отличались крайней непоследовательностью, и в их сочинениях можно найти множество пережитков мелкобуржуазных идеалов. Перечисленные экономисты, как и их предшественники Годвин и Оуэн, дали сильную и яркую критику капиталистического хозяйства. В этом сильнейшая сторона их сочинений. Значительно слабее оказались они в разработке экономической теории. По существу они все восприняли, и подчас без надлежащей критики, основные положения теории Рикардо и лишь придали им другое освещение с точки зрения своих социалистических идеалов. Там, где классики ставили плюс, социалисты ставили минус, и наоборот.

В области ''социальной философии'' социалисты-утописты в своем большинстве разделяли идеи ''естественного права''. В этом отношении они не отличались от ранних представителей классической школы. Но они резко расходились с ними в ответе на вопрос, какой именно общественный строй должен быть признан «''естественным''», разумным, справедливым. Смит признавал естественным капиталистический строй. Социалисты считали этот строй основанным на захвате (земли и средств производства землевладельцами и капиталистами), на насилии и обмане. Они признавали этот строй «противоестественным». Можно ли, спрашивает Годскин, признать естественным современное распределение богатств, «хотя оно является наглядным нарушением того естественного закона, что благосостояние доставляет труд, и только труд, и хотя оно поддерживается только вооруженной силой и системой жестоких и кровавых законов?».

Уже из этой цитаты мы видим, почему социалисты признают капиталистический строй противоречащим естественному праву: этот строй, по их мнению, ''нарушает'' «''естественный''» ''закон трудовой стоимости''. Здесь ярко проявляется то новое и особое значение, которое социалисты придают закону трудовой стоимости. Они полностью восприняли этот закон в той формулировке, которую ему дал Рикардо. «Труд есть единственный источник стоимости», настойчиво повторяют социалисты вслед за Рикардо, не внося в его формулу никаких улучшений. Даже Томпсон, которому некоторые буржуазные историки экономической мысли приписывали роль непосредственного предшественника Маркса, не отличал конкретного труда от абстрактного и путал меновую стоимость с потребительной. Труд признается им единственным источником не только меновой стоимости, но и богатства: «Если мы оцениваем потребительное благо, то мы в сущности оцениваем труд, затраченный на его фабрикацию, равно как на добычу и заготовку сырого материала».

Но восприняв от Рикардо полностью его формулу трудовой стоимости, социалисты придали ей другой ''методологический смысл''. Рикардо видел в этой формуле закон, ''действующий'' (хотя и с отклонениями) в капиталистическом хозяйстве. Социалисты же полагали, что этот закон в капиталистическом хозяйстве ''нарушается'' и ''не проявляет'' своего действия. То, что у Рикардо являлось ''теоретическим законом реальных явлений'' капиталистического хозяйства, превращалось у социалистов в ''нравственный постулат'', подлежащий еще осуществлению в будущем социалистическом обществе. ''Теория трудовой стоимости'' была подменена учением о «''праве рабочего на полный продукт труда''». «Каждый человек, — писал Брэй, — имеет бесспорное право на все, что он может создать для себя своим честным трудом».

С методологической стороны эта новая постановка учения о трудовой стоимости означала, по сравнению с Рикардо, шаг назад. Она напоминала «нормативную» постановку проблемы стоимости у средневековых мыслителей. В то время как для Маркса (в меньшей степени для Рикардо) теория трудовой стоимости служила средством для познания и объяснения явлений и категорий капиталистического хозяйства, ранние социалисты пользовались категорией трудовой стоимости, для того чтобы при ее помощи отбросить, как излишние и ложные, другие экономические категории в том виде, какой они имеют в капиталистическом хозяйстве (например, деньги, капитал, наемный труд, прибыль и т. п.).

Действительно, если стоимость товара должна быть выражена в ''труде'', зачем же выражать ее в ''деньгах''? Ранние социалисты не понимали, что в товарном хозяйстве трудовая стоимость продукта не может быть выражена иначе, как в виде денег. Им казалось возможным определять стоимость товара непосредственно в ''трудовых единицах''. «Естественным мерилом стоимости является в принципе человеческий труд», писал Оуэн и делал отсюда тот вывод, что «абсолютно необходимо ввести этот принцип в непосредственное действие». С легкой руки Оуэна, идея «''трудовых денег''» и «''базаров для обмена''» приобрела широкую популярность среди социалистов. Грэй предлагал устроить национальный банк, куда каждый производитель мог бы сдавать свой продукт, получая в обмен за него сертификат на определенное число трудовых единиц. Владелец сертификата имеет право получить со складов банка любой продукт, оцененный в такое же количество трудовых единиц. Такой безденежный обмен гарантировал бы производителю возможность сбыть свой продукт в любой момент по его ''полной трудовой стоимости''. Категория денег была бы уничтожена, для того чтобы тем полнее осуществить на практике принцип трудовой стоимости. К сожалению, быстрое банкротство обменных базаров и банков воочию показало невозможность уничтожить деньги, сохранив за продуктами труда характер товара или стоимости. «''Организация обмена''» при неорганизованном товарном производстве оказалась утопической затеей.

Но, конечно, для полного торжества принципа трудовой стоимости должны быть уничтожены не только деньги, но и все категории, присущие капиталистическому хозяйству. Обмен капитала на живой труд (рабочую силу) резко противоречит закону трудовой стоимости, так как рабочий в этом обмене получает меньшую стоимость, чем стоимость его «труда». Заслуга ранних социалистов заключается в том, что они с большой силой подчеркивали это основное противоречие, в котором запуталась классическая теория. Но разрешить это противоречие, т. е. показать, каким образом на основе действия закона стоимости возникает прибавочная стоимость, они также не сумели. Они утверждали (сходясь в этом пункте с Мальтусом и другими критиками рикардовой теории стоимости), что появление прибавочной стоимости противоречит закону трудовой стоимости. Отсюда они делали вывод, что наемный труд и капитализм должны быть признаны вредными и противоестественными институтами. Если Рикардо не мог понять исторически-''преходящего'' характера капитализма, то ранние социалисты не могли понять его исторически-''необходимого'' характера. Капиталистический строй в их глазах не более как «чудовищная экономическая система», «бесстыдный, хотя и легальный грабеж». В своем справедливом негодовании против неравенств капиталистического хозяйства ранние социалисты забывали о необходимости познания и изучения реальных явлений этого хозяйства. Этическое отвержение капитализма слишком легко превращалось у них в теоретическое игнорирование присущих ему законов. Слишком занятые построением планов того, что ''должно'' быть, социалисты-утописты недостаточно внимательно изучали то, что ''есть''.

Хотя охарактеризованная методологическая позиция ранних социалистов ослабляла их интерес к теоретическому изучению явлений капиталистического хозяйства, тем не менее в понимании проблемы ''прибавочной стоимости'' они сделали шаг вперед — благодаря своей пролетарской точке зрения — по сравнению с классиками. Они лучше и яснее их понимали механизм капиталистической эксплуатации. Встречающаяся уже у Смита мысль, что капиталисты и землевладельцы получают свой доход из стоимости продукта, созданного рабочими, выдвигается ранними социалистами с большой силой на первый план. «Современное положение дел таково, что рабочие должны делить свой продукт с непроизводительными бездельниками», писал Годскин. Автору одного социалистического памфлета, изданного в 1821 году, принадлежит та большая заслуга, что он объединил все виды нетрудового дохода в одну категорию, которую, правда, он называл еще процентом, а не прибавочной стоимостью. «Уплачиваемый капиталистам процент, принимает ли он характер ренты, денежного процента или предпринимательской прибыли, выплачивается из ''труда других людей''». Здесь все виды нетрудового дохода соединяются в прибавочную стоимость, а источником последней признается «''прибавочный труд''» рабочих. Приблизительно такое же понимание прибавочной стоимости мы встречаем и у Томпсона: «Не может быть другого источника прибыли, как стоимость, которая прибавлена к сырому материалу искусным трудом. Материалы, здания, машины, заработная плата не могут прибавить ничего сверх своей собственной стоимости. Прибавочная стоимость происходит только от труда». В понимании природы ''прибавочной стоимости'' и заключается важнейшая теоретическая заслуга ранних социалистов, которые в этой области подготовили путь Марксу.

Мы включили разбор экономических теорий ''ранних социалистов'' в отдел о разложении ''классической школы'' не только потому, что эти авторы, стоя на почве рикардовой теории стоимости, делали из нее практические выводы социалистического характера, резко расходящиеся с учением классической школы. Даже с чисто теоретической точки зрения, та постановка экономических проблем, которую мы встречаем у ранних социалистов, свидетельствовала о крахе классической теории. Рикардо не мог примирить закон трудовой стоимости с реальными явлениями капиталистического хозяйства (обмен капитала на рабочую силу, равная норма прибыли на капитал). Пока это основное противоречие оставалось до Маркса не устраненным, выйти из затруднения можно было только одним из следующих двух способов. Либо необходимо было ''отказаться от закона трудовой стоимости'', чтобы сосредоточить все свое внимание на изучении поверхностных явлений капиталистического хозяйства; либо можно было ''сохранить принцип трудовой стоимости'', но ценой отказа от теоретического исследования реальных явлений капитализма. По первому пути пошли Мальтус, Торренс и другие критики Рикардо, объявившие теорию трудовой стоимости обманчивой фикцией. По второму пути пошли социалисты-утописты, объявившие обманом и фикцией капиталистический строй, основанный на «неравном» обмене капитала на труд. Оба эти пути знаменовали собой ''крах классической теории''.


=== Глава 39. Закат классической школы (Джон Стюарт Милль) ===

Обычно считают, что история классической школы началась с выхода в свет «Богатства народов» Адама Смита в 1776 году и завершилась появлением в 1848 году труда Джона Стюарта Милля: «Основания политической экономии с некоторыми применениями к общественной философии».

Книга Смита открывала широкие и радужные перспективы хозяйственного прогресса. Система Рикардо, знаменовавшая собой высшую точку развития классической школы, стояла под знаком борьбы буржуазии с землевладельческим классом и уже обнаруживала, хотя и слабое, предчувствие грядущей борьбы с рабочим классом. После Рикардо мысль буржуазных экономистов все более направлялась на защиту буржуазной (и земельной) собственности от нападок социалистов: классическая школа переживала период ''вульгаризации'' и ''апологетики'' и, с другой стороны, встречала все более сильную оппозицию со стороны ранних социалистов. Наконец, в лице Джона Стюарта Милля классическая школа как бы собрала свои последние и лучшие силы, чтобы снова оказаться на одном уровне с веком и дать ответ на новые задачи, вставшие перед человечеством. Попытка эта была ''запоздалой'': она только доказала, что творческие силы классической школы исчерпаны, что созданные ей идеи и теории уже устарели и не могут служить фундаментом для построения нового всеобъемлющего здания социальной философии.

Милль (1806—1873), как указывает заглавие его труда, намеревался построить именно такое всеобъемлющее здание. Он хотел «представить экономические явления общественной жизни в связи с лучшими ''социальными идеями'' настоящего времени, как это делал Адам Смит с таким удивительным успехом относительно философии его века». К решению этой грандиозной задачи Милль, казалось, больше других экономистов был подготовлен и своим философским складом ума<ref>Милль написал знаменитую «Систему логики» и ряд других философских трудов.</ref>, и разносторонним, можно сказать, сверхчеловеческим образованием, которое дал ему его отец Джемс Милль, и, наконец, своей чуткостью к наиболее прогрессивным социальным течениям своего времени. Тем не менее, написать «труд, по своей цели и по общей идее подобный труду Адама Смита», Миллю не удалось. Хотя книга его заслужила огромную известность и до конца XIX века считалась лучшим курсом политической экономии, но по существу и социально-философские и теоретико-экономические идеи ее преисполнены вопиющих и неразрешимых ''противоречий''. Адам Смит выражал точку зрения наиболее прогрессивного класса своей эпохи, промышленной буржуазии, и мог с этой точки зрения связать воедино свою социальную философию и экономическую теорию. К середине XIX века идеи экономического и политического ''либерализма'', на которых воспитался в детстве и Д. с. Милль, уже ''устарели''. Вера, что капиталистический строй принесет с собой всеобщее благополучие и гармонию интересов всех членов общества, была уже подорвана противоречиями капиталистического хозяйства, бедствиями низших масс населения, классовой борьбой пролетариата и критикой социалистических мыслителей. Милль не остался глух к знамениям времени: он с горячим сочувствием относился к судьбе ирландских крестьян, с симпатией следил за успехами рабочего движения, с интересом изучал идеи сен-симонистов и фурьеристов. Он отказался от дорогих ему в детстве идей буржуазного либерализма и в старости все более склонялся к социалистическим идеям. Но перейти целиком на точку зрения рабочего класса Милль не сумел: он, в глубоком раздумье и сомнениях, остался на полдороге от ''либерализма'' к ''социализму'', — и отсюда обилие противоречий в его социальной философии.

Основной тон социально-философских размышлений Милля — глубокое ''разочарование'' в капиталистическом строе с присущей ему ''конкуренцией'' и ''борьбой'' отдельных лиц и классов. Далеко позади осталось время, когда Смит писал, что, «преследуя свою собственную выгоду, человек часто работает на общую пользу более действительным образом, чем если бы задался такой целью». Теперь Милль, противопоставляя себя «экономистам старой школы», писал: «Сознаюсь, меня вовсе не прельщает идеал жизни, который питают люди, считающие, что естественное состояние человека есть борьба за существование; что положение, при котором каждый топчет, теснит, расталкивает и преследует других по пятам, — представляющее современный тип социальной жизни, — есть самая желательная участь человечества, а не печальный симптом одного из фазисов экономического развития». Не только наивная вера Смита во всеобщую гармонию интересов, но и более скромная надежда Рикардо, что капиталистический строй, «увеличивая общее количество всех продуктов, распространяет всеобщее благосостояние», не разделяется уже Миллем. Указание на присущий капитализму мощный рост производительных сил его не утешает: «До сих пор еще подлежит сомнению, облегчили ли все уже сделанные механические изобретения ежедневный труд хоть одного человека. Они дали возможность большему населению жить той же тяжелой и лишенной свободы жизнью, и большему числу фабрикантов и других людей наживаться».

Но где же искать выхода? Под влиянием социалистов-утопистов, Милль не боится поставить вопрос об «общем пересмотре ''коренных начал''», на которых построено хозяйство, о возможности замены капиталистического строя ''социалистическим''. Милль отвергает аргументы, претендующие доказать невозможность социалистического хозяйства. «Если бы пришлось выбирать между коммунизмом, со всем его риском, и между настоящим положением общества с его страданиями и несправедливостью», то, «как бы велики или малы ни были затруднения (коммунизма), они были бы песчинкой на весах сравнения». И тем не менее Милль не высказывается решительно за социализм. Конечно, говорит он, коммунизм лучше «частной собственности в настоящем ее виде», но еще неизвестно, лучше ли он частной собственности в том виде, в который «она может быть приведена» при помощи глубоких социальных реформ. Вопрос о «сравнительной выгодности» ''коммунизма'' или ''реформированного капитализма'' остается не решенным. «Мы совершенно не знаем, что может лучше выполнить индивидуальная самодеятельность или социализм в их лучших формах, для того чтобы решать, кто из них послужит конечной формой развития человеческого общества». При таких условиях не остается делать ничего другого, как подвергнуть социализм «доброй проверке на опыте» при помощи устройства «в скромных размерах» социалистических общин. А пока вопрос о пригодности социализма не будет решен окончательно, «при современном положении общественного развития главной целью всех стремлений может служить не устранение частной собственности, а улучшения в ней и полнейшее участие каждого члена общества в приносимых ей выгодах».

Таким образом Милль, не отвергая в принципе социализма, все же главной своей целью ставит проведение ряда ''социальных реформ'' для улучшения положения низших классов населения. Он требует устройства производительных и иных ''ассоциаций'' рабочих, ограничения права ''наследования'', высоких ''налогов'' на земельную ренту. Милль, по следам Сисмонди, красноречиво защищает мелкое ''крестьянское'' хозяйство и требует ''передачи трудящимся'' земель, захваченных лендлордами. Пером и словом, в качестве депутата парламента, Милль смело и честно выступает в защиту всех обездоленных, отстаивает права ирландских крестьян, протестует против жестокостей англичан в колониях, горячо ратует за равноправие женщин. С величайшим сочувствием Милль следит за успехами рабочего движения, за ростом самосознания рабочих, которые уже не чувствуют «почтительного страха или благоговейного послушания, удерживающего их в умственном подчинении высшему классу». Но вместе с тем Милль боится обострения классовой борьбы и советует рабочим «стать разумными существами».

Как видим, даже в своей ''социальной философии'', в которой Милль наиболее далеко ушел от идей своего отца и других либералов начала XIX века, он остановился на полдороге от либерализма к социализму. Проблема социализма поставлена у Милля, как и у ранних социалистов, в ''утопической форме'': мыслителю ставится задача обсудить «сравнительную выгодность» капитализма и социализма, придумать идеальную общественную систему, которая должна быть осуществлена в силу присущего ей внутреннего совершенства. Хотя Милль и воспринял от Огюста Конта идею исторического развития человеческого общества, но понять социализм, как необходимую фазу, в развитии человечества и необходимый результат развития капиталистического хозяйства и классовой борьбы рабочего класса, ему не было дано. Для Милля стоял вопрос не о ''необходимости'', а о ''желательности'' и ''Возможности'' социализма. Но можно ли стремиться к установлению социалистического строя или хотя бы к введению коренных социальных реформ, если сфера хозяйства, как учили классики, подчинена неизменным ''естественным'' законам? Чтобы открыть дорогу социальным реформам, Милль должен был отвергнуть идею классиков о вечных, неизменных законах хозяйства. Но и здесь он остановился на полдороге и пришел к своему странному делению экономических законов на два вида: законы ''производства'' и законы ''распределения''. «Законы и условия производства близки по характеру к истинам естественных наук. В них нет ничего зависящего от нашего усмотрения, в них нет ничего произвольного». «Не то — с распределением богатств. Распределение — дело чисто человеческого учреждения. Когда вещи имеются налицо, то люди, как частные лица или как общество, могут поступать с ними, как хотят. Они могут отдать их в распоряжение любого лица и на любых условиях». В сфере ''производства'' господствуют вечные и неумолимые ''естественные'' законы, в сфере же ''распределения'' господствует свободная ''человеческая воля'', которая может творить любые формы распределения продуктов и вводить в этой области любые социальные реформы.

Ошибочность деления Милля очевидна. При данном способе производства между людьми с необходимостью устанавливаются определенные распределительные отношения, которые в свою очередь воздействуют на способ производства. Разве введение социалистического строя означает только реформу распределительных отношений, а не самого способа производства? Разве могут люди, как участники производства, отдавать продукты «в распоряжение любого лица и на любых условиях», не изменяя тем самым и способа производства? Вместо того чтобы попять хозяйственный процесс, как единое целое, охватывающее производство и распределение продуктов, Милль искусственно разрывает их друг от друга. Вместо того чтобы и производство и распределение подчинить действию ''необходимых'', но ''исторически изменяющихся'' законов, Милль подчиняет производство действию ''вечных'' законов, в распределении же видит сферу ''произвола'', не обнаруживающую в своих явлениях необходимой закономерности.

Разобранное деление экономических законов, при всей его ошибочности, было нужно Миллю для того, чтобы, с одной стороны, открыть двери социальным реформам, а с другой стороны, сохранить в неприкосновенности систему естественных законов хозяйства, установленную классической школой. Дуализм законов ''производства'' и ''распределения'' является отражением коренного дуализма всей системы Милля, непримиримого ''противоречия между его социальной философией и экономической теорией''. Если в своей социальной философии Милль далеко ушел от своего отца, то в области экономической теории он лишь повторял и систематизировал идеи экономистов рикардовской и послерикардовской эпох. Воспринятые в ранней юности экономические теории (когда Д. C. Миллю было 13 лет, отец излагал ему политическую экономию и давал читать сочинения Смита и Рикардо) он сохранил неизмененными до старости, несмотря на коренной пересмотр своих социально-философских воззрений. Отсюда получились вопиющие противоречия между социальной философией и экономической теорией Милля. Этот горячий сторонник социальных реформ был вместе с тем рьяным защитником мальтусовского закона населения, доказывавшего тщетность всяких реформ общественного строя. Этот друг тред-юнионов был (до 1869 года) сторонником теории фонда заработной платы, доказывавшей бесплодность и вред экономической борьбы рабочих. Этот критик капитализма не замечал основных противоречий капиталистического хозяйства и поддерживал учение Сэя о невозможности общих кризисов.

В области ''экономической теории'' Милль не является оригинальным мыслителем, прокладывавшим новые пути. В своем раннем сочинении «Опыты о некоторых неразрешенных вопросах политической экономии», написанном в 1830 г. и напечатанном в 1844 г., Милль старался внести кое-какой вклад в разработку классической теории, особенно в теории международной торговли. Но в своем главном и знаменитом труде «Основания политической экономии» (оставляя в стороне социально-философские взгляды) он дает лишь полное, систематическое и ясное изложение теорий, разработанных прежними экономистами классической школы. В основу его труда положена ''система Рикардо'', но вместе с тем трудно указать какого-нибудь другого крупного экономиста рикардовской и послерикардовской эпох, теории которого Милль не воспринял бы и не включил в свою систему. У Мальтуса он взял теорию ''народонаселения'', а у Сэя — учение о ''кризисах''. Подобно Торренсу, он превратил теорию трудовой стоимости в теорию ''издержек производства'' и, по примеру Бэйли, ограничил свое исследование понятием «''относительной''» стоимости. От Джемса Милля и Мак-Куллоха он воспринял учение о ''фонде заработной платы'' (от которого в 1869 году отказался), а от Сениора — теорию ''воздержания''. В эту систему идей, разработанных классической школой, врывались критические идеи, воспринятые Миллем от противников этой школы. По примеру Сисмонди, Милль горячо отстаивал мелкое ''крестьянское хозяйство'' и вслед за социалистами-утопистами ''критиковал'' капиталистический строй.

Таким образом, в области чисто теоретического исследования Милль не открыл для науки новых перспектив, а лишь подвел итоги ее прошлому. Милль не только не сумел вырваться из круга идей классической школы, но большинство этих идей он воспринял и изложил в той формулировке, которую они получили в послерикардовский период, т. е. в период упадка и разложения. Хотя Миллю абсолютно чужды были апологетические цели, преследовавшиеся эпигонами классической теории, тем не менее процесс вульгаризации, которому эта теория подвергалась в их руках, не остался без влияния и на изложение Милля. Для примера укажем на центральные проблемы экономической теории, проблемы ''стоимости'' и ''прибыли'', в разработке которых Милль сделал шаг назад по сравнению с Рикардо.

Милль отличает ''три категории'' товаров: 1) товары, количество которых абсолютно ограничено, например, старинные статуи; 2) товары, количество которых может увеличиваться до бесконечности без увеличения издержек производства на единицу продукта, например, фабричные изделия, и 3) товары, количество которых может быть увеличено с повышением издержек производства на единицу продукта, например, земледельческие продукты.

Стоимость (вернее, цена) товаров ''первой'' категории устанавливается на основе ''закона спроса и предложения'', в формулировку которого Милль вносит ценные улучшения по сравнению с своими предшественниками. Ошибочно говорят о ''пропорции'' между спросом и предложением, следует говорить об уравнении между ними. «Спрос и предложение, — количество требуемое и количество предлагаемое, — должны быть уравнены». Цена товара всегда устанавливается на таком уровне, при котором количество требуемых по данной цене товаров равно количеству товаров, предлагаемых к продаже по той же цене. Милль впервые подчеркнул, что, если цена товара зависит от соотношения спроса и предложения, то и, обратно, размеры спроса и предложения изменяются в зависимости от изменения цены товара.

Что касается товаров второй категории, то спросом и предложением определяются только временные отклонения их цен от стоимости. «Устойчивое равновесие» между спросом и предложением возможно только в том случае, если цена товара совпадает с его стоимостью. Величина же стоимости в этом случае регулируется ''законом издержек производства''. «Издержки производства вещи для ее производителя, или целого ряда производителей, состоят в труде, израсходованном на ее производство». Отсюда следует, что «стоимость товаров зависит главным образом от количества труда, необходимого для их производства». На первый взгляд Милль как будто принимает закон трудовой стоимости, формулированный Рикардо. Но тут же дальше он продолжает: «Если мы будем считать производителем капиталиста, делающего затраты, то мы можем слово ''труд'' заменить словом ''заработная плата''; в этом случае продукт сто́ит капиталисту столько, сколько последний должен был уплатить в виде заработной платы». Итак, «труд» незаметно подменяется «стоимостью труда» или «заработной платой», — смешение, встречающееся у Смита и устраненное критикой Рикардо. Вместо формулы: ''стоимость определяется трудом'' получаем формулу: ''стоимость'' определяется размером израсходованной ''заработной платы'', или ''издержек производства'', или ''затраченного капитала'' (так как Милль, продолжая ошибку Смита, игнорирует затраты на постоянный капитал и принимает, что весь капитал в конечном счете затрачивается на заработную плату).

Однако стоимость товара не может равняться только сумме израсходованной заработной платы, потому что в таком случае капиталист не получал бы никакой прибыли. «Кроме труда есть еще другой необходимый элемент (производства), а именно капитал. Так как он составляет результат воздержания, то продукт или стоимость последнего должны быть достаточными для вознаграждения не только за весь необходимый для производства труд, но и за воздержание всех лиц, которые доставляли заработную плату различным классам рабочих. Вознаграждение за воздержание называется прибылью». Следовательно, ''стоимость'' товара определяется суммой, израсходованной на его производство ''заработной платы'' плюс ''средняя прибыль'' на эту сумму. Товары «естественно и постоянно обмениваются друг на друга сообразно с отношением сумм заработной платы, уплачиваемых при их производстве, и сообразно с отношением сумм прибылей, получаемых капиталистами, которые платят эту заработную плату». Теория ''трудовой стоимости'' заменена вульгарной теорией ''издержек производства''.

Эта замена понадобилась Миллю для того, чтобы объяснить те «''исключения''» из закона трудовой стоимости, которые указал Рикардо и над объяснением которых тщетно ломали себе голову Джемс Милль и Мак-Куллох. Раз стоимость товара определяется суммой заработной платы (или издержек производства) плюс прибыль, то нет ничего удивительного в том, что стоимость вина, пролежавшего десять лет в погребе, повышается: в течение этих десяти лет прибыль на капитал, вложенный в дело, начисляется и, в качестве самостоятельного элемента, входит в стоимость товара. Словом, если в одной отрасли производства капитал авансируется на более долгий срок, чем в другой (или в первой, вследствие сложности труда или других обстоятельств, существует более высокий уровень заработной платы или прибыли), то продукт, произведенный в первой отрасли, по своей стоимости выше продукта, произведенного в последней, хотя бы на производство их были затрачены совершенно равные количества труда. С точки зрения теории издержек производства, объяснение этих «исключений» не представляет никакой трудности.

Что же, в таком случае, остается от закона ''трудовой стоимости''? Он проявляет свое действие только в ''одном'', и очень редком, случае. Если в двух отраслях производства капиталы авансируются на ''одинаковый'' срок и уровень заработной платы и прибыли в обоих ''одинаковый'', то их продукты, изготовленные при помощи одинаковых количеств труда, обмениваются друг на друга. Это и вполне понятно: при предположенных условиях равенство затраченного труда означает (ввиду одинакового уровня заработной платы) равенство израсходованных сумм заработной платы и, следовательно, равенство начисляемых сумм прибыли (ввиду одинакового уровня прибыли и одинаковой продолжительности обращения капитала). В сущности товары обмениваются друг на друга не потому, что равны количества затраченного на их производство труда, а потому, что равны ''издержки их производства'' (т. е. сумма заработной платы) плюс ''прибыль''.

Как видим, Милль купил объяснение «исключений» из закона трудовой стоимости дорогой ценой: полным, хотя и прикрытым, отказом от этого закона, составлявшего наиболее ценную часть наследства Смита и Рикардо. При внешнем сходстве построений Рикардо и Милля, между ними существует коренное принципиальное отличие. Рикардо считает основным законом ''закон трудовой стоимости''. Он ошибочно считает, что закон этот должен в капиталистическом хозяйстве ''непосредственно'' проявлять свое действие. Поэтому случаи продажи товаров по ''ценам производства'', отклоняющимся от трудовой стоимости, — случаи, представляющие общее правило в капиталистическом хозяйстве, — он признает ''исключениями'' из закона стоимости. Он не может объяснить эти исключения с точки зрения своего общего закона, — и отсюда логический крах его построения. Но, при всей противоречивости своего изложения, Рикардо ''не отказывается'' от своего основного закона трудовой стоимости и тем оставляет открытым путь для дальнейшего прогресса науки. Впоследствии Маркс показал, что закон трудовой стоимости не непосредственно, а ''косвенным путем'' регулирует явления капиталистического хозяйства, определяя в конечном счете те цены производства, которые в системе Рикардо играли роль исключений. Маркс показал, что только на основе ''закона трудовой стоимости'' может быть понят ''закон издержек производства''.

В противоположном направлении учение Рикардо было изменено Миллем. Как и Рикардо, он ставит себе неправильную цель, а именно хочет открыть, в каких случаях закон трудовой стоимости ''непосредственно'' регулирует обмен товаров. В отличие от Рикардо, он правильно видит, что в капиталистическом хозяйстве это может иметь место только в ''редких случаях''. Напротив, продажу товаров по издержкам производства плюс средняя прибыль, фигурирующую у Рикардо в виде исключения из общего закона, Милль признает ''общим правилом''. Он признает основным ''закон издержек производства'', сходясь в этом отношении с противниками Рикардо (например, Торренсом). Но чтобы сохранить преемственность своего построения с теорией Рикардо, Милль, во-первых, выделяет особо те случаи, когда обмен товаров (при полном равенстве условий в двух отраслях производства) подчиняется непосредственно ''закону трудовой стоимости'', и, во-вторых, признает труд, необходимый для производства, «''самым главным''» из элементов, влияющих на стоимость продукта. Обе эти оговорки, однако, не меняют существа дела. ''Наряду с трудом'' ставятся другие элементы, ''самостоятельно'', хотя бы и с меньшей силой, определяющие стоимость товара (различия в продолжительности обращения капитала, различия в уровне заработной платы и прибыли). Действие ''закона трудовой стоимости'' рассматривается только как ''особый случай'' (встречающийся при комбинации определенных условий) действия ''закона издержек производства''.

Итак, Рикардо объявил закон трудовой стоимости ''основным'', а закон издержек производства рассматривал как теоретически необъяснимое ''исключение''. Это противоречивое построение не могло сохраниться. Противоречие между обоими теоретическими законами могло быть устранено лишь подчинением одного из них другому. Маркс признал ''основным'' закон трудовой стоимости, а ''производным'' закон издержек производства, который, при наличии капиталистического хозяйства, объясняется первым законом и им в последнем счете регулируется. Милль признал закон издержек производства ''основным'', а действие закона трудовой стоимости ''производным'', частным случаем действия первого закона. Устранения противоречий Рикардо Милль добился ценой ''отказа от закона трудовой стоимости'', этого основного, скрыто действующего регулятора товарно-капиталистического хозяйства. Он отказался от исследования внутренних законов капиталистического хозяйства и ограничился обобщением его внешних явлений. В этом смысле он пошел назад от Рикардо, в сторону «вульгаризаторов» послерикардовской эпохи. Стройность своей схемы Милль купил за счет ее глубины. Стоимость товара определяется издержками производства плюс прибыль, — гласит формула Милля, совпадающая с расчетами фабриканта. Но чем определяется высота издержек производства? Не стоимостью ли рабочей силы, сырья, машин и т. п.? Но это значит вращаться в порочном кругу и объяснять стоимость одного продукта (товара) стоимостью других продуктов (средств производства).

Кроме того, — и это еще важнее, — формула Милля не дает ответа ни на вопрос о ''происхождении прибыли'', ни на вопрос о ее ''высоте''. В то время как Рикардо приближался к идее прибавочной стоимости и рассматривал прибыль, как ''часть стоимости'', созданной трудом рабочего, у Милля она выступает в виде стоимости, ''прибавленной к'' «''стоимости труда''» (т. е. к заработной плате). И здесь Милль не освободился от влияния вульгаризаторов послерикардовской эпохи. В одном месте он заявляет, в духе Рикардо, что «причина прибыли та, что труд производит больше, чем требуется на его содержание». Но чаще всего для объяснения прибыли он ссылается на теорию воздержания Сениора: «Подобно тому как заработная плата рабочего есть вознаграждение за труд, так и прибыль капиталиста, по верному выражению Сениора, есть, собственно говоря, вознаграждение за воздержание».

Труд Милля, который, по мысли автора, должен был открыть новую эру в развитии экономической мысли, явился лишь знамением окончательного разложения классической школы. Он свидетельствовал об этом ''двойным'' образом. ''Социально-философская'' часть труда Милля делала очевидным, что идеи экономического либерализма, развитые классической школой, безвозвратно отжили свое время и не пригодны для разрешения великой исторической задачи уничтожения общественного строя, основанного на эксплуатации человека человеком. ''Экономическая часть'' его труда являлась наглядным доказательством того, что классическая теория бессильна вскрыть внутреннюю закономерность капиталистического хозяйства, и даже в руках наиболее прогрессивного мыслителя переживает процесс вульгаризации и регресса. Зияющая пропасть между социальной философией и экономической теорией Милля свидетельствовала о том, что буржуазная экономическая ''теория'' не может уже служить, как это было раньше, фундаментом для прогрессивной общественной ''практики''. Практическая деятельность Милля была лучше его экономических теорий и часто шла вразрез с ними.

Мучительность разрыва между теорией и практикой смягчалась для Милля ''утопической'' постановкой социальной проблемы. Милль разбирал достоинства и недостатки социальных реформ, не интересуясь вопросом, в какой мере эти реформы являются необходимым результатом внутреннего развития капиталистического общества. Именно поэтому он при анализе капиталистического хозяйства мог удовлетвориться устарелыми теориями своих предшественников. Утопическая социальная философия уживалась с устарелой экономической теорией. Для экономической теории могли открыться новые перспективы лишь после того, как вся социальная проблема получила новую постановку. Когда Карл Маркс перешел от утопического социализма к научному, он поставил себе целью показать, что социалистический строй есть необходимая фаза в истории человечества, вытекающая из внутренних сил развития капиталистического общества. Для научного обоснования социализма Марксу необходимо было вскрыть закономерность развития капиталистического хозяйства, этой основы всего буржуазного общества. Маркс очистил экономическую теорию от вульгарных наростов периода разложения классической школы и принял за исходную точку исследования наиболее здоровые идеи Смита и Рикардо, которые подверг коренной переработке и включил в цельную и продуманную социологическую систему. Этим самым Маркс развил наиболее ценные идеи классической школы и вместе с тем открыл новую эру в развитии экономической мысли. Он выполнил трудную задачу, которую бессилен был разрешить Милль. Он представил «экономические явления общественной жизни в связи с лучшими социальными идеями настоящего времени». Он дал синтез ''научного социализма и экономической теории''.