Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

=== Глава VI. Номинализм единицы ценности ===


==== 1. Отношения между Кнаппом и Бендиксеном ====

Теоретические отношения между Кнаппом и Бендиксеном далеко не выяснены. Многие немецкие критики с легкой руки Борткевича, склонные утверждать, что между ними не так уж много общего<ref>Обычно при этом мобилизуется соображения на счет того, что у Кнаппа, мол «юридическая» теория денег (eine juristische Theorie), не имеющая ничего общего с хозяйственной теорией номинализма (к которому относят и Бендиксена). — См., напр., статью Н. Haenel. — «Uber den Geldwert» в Conrad’s Jarbucher» за март—апрель 1923 г.</ref>. Каценеленбаум в своей классификации денежных теорий заставляет их быть представителями двух различных теорий, признавая Кнаппа единственным представителем государственно-номиналистической (хартальной) теории, он без дальнейших околичностей зачисляет Бендиксена, наряду с Лифманом и Дальбергом по ведомству абстрактно-номиналистической теории. С другой стороны, профессор Боголепов считает, что «Бендиксен является сторонником государственной теории денег, разработанной Кнаппом».

Как смотрят на это дело сами заинтересованные лица? Кнапп в предисловии к своему труду, восхваляя Бендиксена и его превосходные личные качества, говорит в довольно неясной форме, что будучи одним из усерднейших и успешнейших защитников государственной теории, Бендиксен «старался дать наряду с государственным также экономическое объяснение» денежной проблемы. Бендиксен, с другой стороны, утверждает повсюду, что он является последователем Кнаппа; придя еще ранее к аналогичным выводам, он в труде Кнаппа узнал свои собственные мысли. Свою задачу он видит в том, чтобы достроить то теоретическое здание, основу которого, по его собственному признанию, заложил Кнапп. «Труд Кнаппа носит юридический характер… Нельзя отрицать, что учение Кнаппа нуждается в дополнении… Намечены вехи к созданию, рядом с государственной, хозяйственной теории денег… Экономический анализ должен установить отношение денег к ценностям (благам) и исследовать вопросы, оставленные Кнаппом — с его точки зрения правильно — без рассмотрения…»

Сторонники хартализма обычно с одинаковой охотой ссылаются на Кнаппа и на Бендиксена, не обнаруживая склонности считать, что они, таким образом, клянутся папой и Лютером. — Эльстер пробует все же разрешить этот вопрос. Он понимает хартализм и номинализм как две необходимые стороны одной цельной теории денег и говорит: «отношение хартализма к номинализму может быть короче всего выражено тем, что последний — хозяйственная теория, — он подчеркивает, что денежный материал не имеет значения, — а хартализм относится к науке об управлении (Verwaltungslelire); ибо он обсуждает государственное регулирование (Regelung) денежного и платежного устройства, в особенности «создания денег». — В то же время Эльстер считает, что работа Кнаппа вовсе не нуждается в экономическом дополнении (Ergänzung), возможно лишь дальнейшее развитие тех основ, которые уже имеются там. Нам сдается, что мнение Эльстера здесь наиболее справедливо, хотя на первый взгляд при знакомстве с Бендиксеном более всего поражает та масса нового, которое имеется у него по сравнению с Кнаппом. Тем не менее правильно, что все это — лишь дальнейшая отделка постройки, в основном выполненной Кнаппом. И то новое, что Бендиксен дает, он ставит в рабскую зависимость от основных пунктов Кнапповской доктрины, не решаясь вносить в эти основы какие-либо существенные поправки. Однако, его дополнения так значительны, его попытки выбраться из тупика хартализма так отчаянно-смелы и остроумны, что его произведения представляют собой большой самостоятельный интерес.

Наконец, большой интерес, представляемый Бендиксеном, обусловлен и тем обстоятельством, что если Кнапп и его противники сплошь и рядом находятся в различных плоскостях теоретического исследования — Кнапп занимается юридической, а противник — экономической стороной денежной проблемы, — то Бендиксен ставит хартализм лицом к лицу с противником, смело берется дать ему экономическое обоснование. Его попытка поэтому является в известном смысле решающей для теоретических судеб хартализма, ибо основное возражение, которое делается Кнаппу — что его теория не объясняет нам явлений экономической действительности<ref>«Кнапп не дает экономического объяснения явлений, а дает всего лишь искусственную систему классификации видов денег, не касаясь их возникновения и развития, это — специфически-юридическое исследование… основная экономическая проблема ценности денег и покупательной силы денег остается совершенно вне сферы исследований». — ''Гильфердинг''. «Финансовый капитал», стр. 30.</ref> — должно отпасть в случае удачи попытки Бендиксена.


==== 2. Проблема равновесия современного общества у Бендиксена ====

Исходным пунктом своего изложения Бендиксен обычно делает характеристику современной хозяйственной системы, выдержанную в духе социального объективизма и направленную своим острием против двух групп противников хартализма: 1) против далеко не чуждых фетишизма металлистов и 2) против теоретиков крайнего субъективизма, в роде Лифмана, считающего возможным в теории денег оставаться целиком на почве субъективных психологических оценок.

Эта характеристика так близка к марксизму методологически, что, читая ее у Бендиксена, для которого, вероятно, Маркс не существовал, невольно вспоминается раввин, дошедший своим умом до интегрального исчисления.

Излагая «принципы, на которых построена современная хозяйственная жизнь, так называемое «денежное хозяйство». Бендиксен говорит:

«При характеристике нашей хозяйственной жизни мы часто слышим слова: разделение труда, обмен благ. Оба выражения не охватывают целиком экономической стороны явления, к которой все собственно сводится… Оба эти выражения являются несовершенным обозначением экономически важного положения, что работа предназначена обслужить не работающих, а иных лиц, из чего естественно происходит обмен благ. Характерная черта нашего производства — работа на удовлетворение потребностей «других», безотносительно кого именно. Индивид работает для общества. «Все для всех». — С тонкой иронией он продолжает: «Производству, которое само по себе имеет вид безграничной любви к ближнему, противостоит потребление, где эгоизм вступает в свои права». И далее он спрашивает: «Какова же связь между производством и потреблением? Наблюдается ли вмешательство общественной власти, государства, указывающего, каждому заслуженную им долю в готовой к потреблению продукции. Это — мечта социалистов, желающих (о ужас!) смести с лица земли индивидуалистический хозяйственный строй». Пока эта зловредная мечта остается лишь послеобеденной грезой для европейских социалистов, «деньги являются посредником между производством и потреблением». В другой книге Бендиксен воспроизводит тот же ход мыслей несколько более кратко. «Современная хозяйственная жизнь, — говорит он здесь, — заключается не во владении и обмене изолированных людей, а в труде всех и для всех под знаком хозяйственного общения, в производстве для общества и в потреблении через общество. Поэтому деньги, которые дали название этой экономической форме и состоят на службе последней, не являются орудием обмена, еще менее меновым благом, а служат символом предложенной обществу услуги, удостоверением (Legitimation) на встречную услугу, основанным на уже совершенной предварительно услуге»<ref>''Bendixen''. Geld u. Kapital.</ref>.

Уже на этой стадии развития мысли Бендиксена ясна ошибка, благодаря которой он умудрился, исходя из совершенно правильного и, мы бы сказали, марксистского понимания менового общества, как работы всех для всех, — прийти к выводам совершенно катастрофическим в отношении денежной теории. Эта ошибка заключается в формулировке ''проблемы'', которая, по мнению Бендиксена, встает перед ''теорией'' современной хозяйственной системы. Какова связь между производством и потреблением? вопрошает Бендиксен, причем он понимает эту связь в ''индивидуалистически-распределительном'', так сказать, аспекте. По его мнению, «основное различие» между капитализмом и социализмом заключается в том, что «социалистическое государство не заботится о том, чтобы отдельный индивид получил вознаграждение (Gegenleistung), соответствующее его услуге (Leistung). «Поэтому, при социализме, — говорит Бендиксен — будет отсутствовать индивидуальное равновесие». «Однако, — философствует Бендиксен, — и при социализме существовало бы разделение труда и работа всех для всех. И все, что было бы произведено, поступило бы, согласно определенным указаниям, в потребление. Равновесие между производством и потреблением, следовательно, и здесь будет иметь место».

Истинное соотношение вещей здесь поставлено на голову. Выходит, что при социализме-то равновесия будет меньше, чем при капитализме. Бендиксен совершенно забывает об основной проблеме теоретической экономии, понимаемой как номологическое исследование свободного менового общества, — о проблеме ''равновесия общественного производства'' в неорганизованной системе. При капитализме и при социализме равновесие между производством и потреблением существует, ибо иначе не могло бы существовать само общество. Но ''тип'' равновесия совершенно различен; это принципиальное различие равновесия, получающегося в одном случае, как результат сознательно-общественной ''автогенной'' регулирующей воли, а в другом — как результат слепых стихийных ''гетерогенных'' законов рынка, — и конституирует тот или иной хозяйственный тип общества. Но проблемы ''этого'' равновесия, проблемы о том, кто, что и в каком количестве должен ''производить'' — для Бендиксена не существует. В этом отношении между социализмом и капитализмом, между организованным и неорганизованным обществом ставится знак равенства. Рыночный закон равновесия, закон ценности, как объективный гетерогенный процесс, — для Бендиксена не существует. Если он и говорит о ценности, то лишь о субъективной, и, собственно говоря, эта ценность, которой, по его мнению, должны заниматься экономисты, существует неизвестно зачем. «Ценность заключается не в вещах, а в человеческих представлениях… это — результат человеческой мыслительной деятельности», — говорит Бендиксен в одном месте о ценности. Роль денег, как ''объективации гетерогенного закона ценности'', как всеобщего эквивалента товаров, подчиненных действию закона ценности, для Бендиксена не существует. «Сущность народно-хозяйственного фактора заключается в его функции Поэтому функциональное значение должно быть решающим для образования понятий в науке о народном хозяйстве», — говорит он в статье о понятии денег<ref>Geld und Kapital, S. 13.</ref>. Но беда в том, что роль денег, функциональное значение денег он понимает лишь в качестве Anweisung, Anrecht индивидуума на определенную сумму услуг взамен его труда в пользу общества, т. е. — в качестве «рабочих денег» социалистов-утопистов. И понятно, что такое функциональное значение денег, существующее лишь в воображении Бендиксена, ничего утешительного не может нам сказать по поводу сущности этого явления в современном обществе.

Корень этой основной ошибки Бендиксена лежит в его принятии государственной теории денег, в том, что он разделяет основной тезис Кнаппа о деньгах, как о создании правопорядка. Самая большая уступка хозяйственной теории, экономическому способу рассмотрения, на которую Бендиксен идет, это признание, что государство не указывает каждому заслуженную им долю в готовой к потреблению продукции. Эту задачу деньги выполняют без вмешательства государства. Но он совершенно обходит вопрос о значении государства, с одной стороны, и рыночных условий, с другой, в той роли, которую деньги играют не как легитимация бывшего владельца уже проданного товара на известную долю в общественном продукте, а как легитимация, общественный штамп, который должен быть положен на любой товар и Vorleistung, чтобы их владелец вообще мог говорить о каком-либо вознаграждении и мог предъявить какое-либо Anrecht. Это предварительное условие Бендиксен считает само собою разумеющимся, между тем именно здесь зарыта собака<ref>Игнорирование производственного момента и перенесение проблемы денег в область, по сути дела распределительную, не может считаться чем-то оригинальным и самобытным у ''Бендиксена''. Как мы уже видели выше в одном месте подобный же распределительный аспект имеется, в более или менее ярко выраженной форме, чуть ли не у большинства буржуазных писателей: у ''Тугана'' («Социализм, как положительное учение» стр. 109—111), Железнова, Зиммеля, у эклектиков типа ''Соколова'', см. его статью «Социалистическое хозяйство, цена и деньги» в сб., изд. НКФ — «Ден. обращение в России и на Западе»). ''Гельфериха'' и т. п. Подобное родство с номинализмом через посредство распределительной точки зрения лишает этих писателей возможности сколько-нибудь успешно вскрыть ошибки номиналистов. С другой стороны, сама распределительная точка зрения является у этих писателей менее всего чем-то случайным; наоборот, она обусловлена одной общей, роднящей всех их, чертой — ненавистью к трудовой теории ценности, которая одна в состоянии беспротиворечиво объяснить законы равновесия производства в стихийно-организованной общественной системе.</ref>.


==== 3. Конкретные деньги и абстрактная единица ценности ====

Путь исследования Бендиксена в известной мере противоположен логическому пути Кнаппа. Как мы уже выяснили, Кнапп приходит к номинализму единицы ценности, отправляясь от своего постулата о правовой природе денег; мостиком (довольно ненадежным) ему служат литрические долги. Для окончательной расправы с ценностью денег Бендиксен не менее Кнаппа нуждается в номинализме единицы ценности. Но он пытается, в отличие от Кнаппа, прийти к номинальному характеру единицы ценности путем анализа экономической роли денег.

Когда мы говорим о деньгах, замечает Бендиксен, мы подразумеваем: 1) либо конкретные деньги, т. е. материально существующее платежное средство, будет ли это денежный знак или какой-либо способ жирооборота; 2) либо абстрактные деньги, т. е. идеальную счетную единицу. «Конкретные деньги и абстрактная единица ценности имеют между собой не больше общего, чем звезды на небе и звезды на орденах». Сама по себе эта мысль не так уж нова и оригинальна.

Не имея ни гроша, мы можем оценивать многомиллиардные национальные имущества, ибо здесь деньги играют роль абстрактной единицы. С другой стороны, чтобы произвести хотя бы незначительный платеж, необходимо иметь данную сумму денег в конкретном виде.

Вопрос о различных определениях денег гораздо отчетливее и последовательнее разработан Эльстером, к которому мы поэтому сейчас обратимся. В главе «К синтезу понятий денег» он говорит:

«Деньги — это возможность участия в общественном продукте; деньги в качестве платежного средства являются средством осуществления этого участия; и наконец, деньги в качестве единицы ценности (которую мы можем назвать также «единицей цен») являются также мерилом участия в общественном продукте.» Возникает вопрос, идет ли здесь дело о трех различных выражениях одного и того же понятия или же о трех друг от друга совершенно отличных понятиях, являются ли их возможность участия, платежное средство и единица ценности качествами (Prädicaten) или определениями (Definitionen) денег».

На этот вопрос Эльстер решительно отвечает: «Они определения (Definitionen)».

То же самое разделение понятий Эльстер изображает схематично следующим образом:

Схема с деньгами <math display="block">
\left.\begin{matrix}\text{1) Возможность участия}\\\text{2) Средство участия}\\\text{3) Мерило участия}\\\end{matrix}\right\}\left.\begin{matrix}\text{В обще-}\\\text{ственном}\\\text{продукте.}\\\end{matrix}\right\}\text{Деньги}\left\{\begin{matrix}\text{1). . . . . . . . . . . . }\\\text{2) «платежное средство.»}\\\text{3) «единица ценности.»}\\\end{matrix}\right.
</math>

Однако, было бы ошибочно предполагать, что своими тремя определениями денег Эльстер существенно изменяет разделение денег Бендиксеном на конкретные (платежное средство) и абстрактные (единицы ценности). Дело в том, что сам Эльстер признает, что отделение <math display="inline">1</math> от <math display="inline">2</math>, отделение «возможности участия» от «средства участия» в общественном продукте имеет лишь чисто теоретический интерес, да и то, по-видимому небольшого значения; в этом чрезвычайно тонком различии «возможность участия» выступает как абстрактное условие, которое осуществляется в жизни при помощи конкретного «средства участия». Гораздо большее значение имеет, по мнению Эльстера, и притом не только в теории, но и на практике, различие «средства участия» — или попросту платежного средства с одной стороны, и «мерила участия» единицы ценности, с другой.

По мнению Эльстера, речь идет также не о различных функциях, а о различных определениях денег. Слово «функция» вообще покрывает всегда темные и недодуманные мысли; кроме того, разве можно сказать, что государство есть функция государства? Точно также с определениями денег.

Эти определения разделены между собой, существуют в раздельном виде. Эльстер справедливо приводит примеры, когда мерило участия (единица ценности остается в течение долгого времени неизменной, в то время как платежное средство претерпевает многочисленные изменения (фунт стерлингов в Англии со времени Вильгельма Завоевателя); с другой стороны мы имеем случаи очень недавно созданных единиц ценности (германская марка с 1871 г., австрийская крона с 1892 г.).

В то яге время на вопрос о том, могли ли существовать деньги первоначально лишь в качестве платежного средства и не образовалась ли единица ценности лишь впоследствии, — Эльстер решительно отвечает, что с первой же ступени существования денег единица ценности, по самому существу понятия, должна была явиться чем-то отличным от платежного средства и иметь самостоятельное существование<ref>''K. Elster''. «Die Seele des Geldes», Стр. 94.</ref>.

Однако, почему это так? Здесь мы подходим к решающему пункту, к тому «короткому смыслу», который имеют все эти «длинные речи» Эльстера. Справедливость требует указать, что этот короткий смысл составляет целиком идейную собственность Бендиксена точно так же, как длинные речи — неотъемлемое имущество Эльстера.

Выругавшись по адресу металлической теории, Эльстер утверждает, что металлическое учение о деньгах, как «мериле ценности», ничего общего не имеет с номиналистическим взглядом на сущность денег, как единицы ценности, посредством которой, в качестве общего знаменателя всех ценностей и цен, мы считаем, начиная с возникновения нашего денежного хозяйства»<ref>Стр. 93.</ref>. «Из сперва лишь отрицательного сознания, что не измеряют ценностью одного товара в образе денег (in Geldgestalt) остальные товарные ценности, вскоре выросло положительное знание о существовании единицы ценности, которая… представляет нечто отличное от платежного средства»<ref>Стр. 92.</ref>.

Роль единицы ценности в качестве всеобщего знаменателя всех ценностей выдвинута Бендиксеном, который часто останавливается на этом вопросе. Эта мысль служит ему для вящего посрамления металлизма. «Каким бессмысленным кажется с точки зрения чистой логики связывание денег с валютным металлом»… — восклицает он в одном месте<ref>Стр. 92.</ref>. «Всеобщий знаменатель всех ценностей не может быть одновременно ex definitione числителем одной ценности. Лишь искусственно можно его сделать таковым, как это делают монетные уставы в странах с золотой валютой. Но этим не укрепляют деньги, а заволакивают (verschleiert) их природу». Таким образом здесь, как и во многих других местах, читателю предоставляется от души пожалеть о том, что валютная политика находится в руках людей, безнадежных с точки зрения хартальной теории.

Учение о всеобщем знаменателе довольно выпукло обрисовано у Эльстера, к которому мы поэтому, и обратимся.

«С возникновения общественного хозяйства процесс обращения и распределения благ (Güterverteilung und Verkehr), т. е. распределение благ, созданных всеми для всех, — происходит в числовых отношениях (Zahlenmassig); каждое вещественное благо и каждая услуга получают цену и этим вступают в чисто числовое отношение ко всем прочим благам и услугам. С общественным хозяйством возник мир чисел (die Zahlenwelt), ценностей и цен; возник посредством того индивидуально-психологического процесса, который со своей стороны заставил благо сделаться деньгами (das Gut zum Gelde werden), того индивидуально-психологического процесса, значение которого для нашего современного хозяйства мы еще познаем; (zu erkenner glauben) но причинную обусловленность которого и скрытые от нас тайники человеческого духа мы, однако, не постигнем, и поэтому скромно оставим в стороне, как «проблему хозяйства».

Ценность и цены современного общественного хозяйства — это числовые отношения (zahlenmässige Beziehungen) между хозяйственными предметами; но где имеются числа, там — по самому понятию — имеется и единица. Существование единицы ценности, как всеобщего знаменателя всех ценностей и цен, подтвержденное уже чисто эмпирическим наблюдением современного платежного оборота (Zahlungsverkehr), оказывается в свете этого рассмотрения также и логической необходимостью»<ref>Стр. 93—94.</ref>.

Вот каким путем Эльстер приходит к утверждению самостоятельного от платежного средства существования единицы ценности. Нас, однако, здесь интересует другое. На основании предыдущих рассуждений Эльстер далее определяет отношение единицы ценности к платежному средству, как отношение количества к субстанции.


==== 4. Счетные деньги Джемса Стюарта ====

Эльстер недоволен указанием Борткевича насчет того, что Кнапп кое-чем воспользовался из экономических воззрений классической эпохи. Но нельзя не видеть в только что приведенных рассуждениях Бендиксена и Эльстера что-либо другое, как не возрождение давным-давно опровергнутых взглядов.

«Счетные деньги есть не что иное, как произвольный масштаб с равными делениями, изобретенный для измерения относительной ценности продающихся предметов. Счетные деньги — вещь, совершенно отличная от монетных денег, которые являются ценой (цена означает здесь реальный эквивалент, как у английских экономических писателей XVIII столетия); они могли бы существовать хотя бы на свете не было никакой субстанции, которая была бы пропорциональным эквивалентом для всех товаров. Счетные деньги играют такую же роль для ценности предметов, как градусы, минуты, секунды и т. д. для углов, или масштаб для географических карт и т. д. Во всех этих изобретениях мы принимаем некоторое определение за единицу. Полезность всех установлений этого рода ограничивается единственно тем, что они являются ''показателями пропорции''; в том же заключается и полезность денежной единицы. Следовательно, она не может находиться ни в каком постоянном отношении к какой-нибудь части ценности, т. е. не может быть исключительно приурочена к какому-либо определенному количеству золота, серебра или другого товара… Так как ценность товаров зависит от общей совокупности влияющих на нее обстоятельств и капризов людей, то следовало бы ее рассматривать только как изменяющуюся в отношении к этой единице… Деньги — только ''идеальный масштаб'' с разными делениями<ref>Цитировано по Марксу. «К критике» и т. д. Стр. 66—67.</ref>…»

После сравнения этого отрывка из Джемса Стюарта с рассуждениями Бендиксена — Эльстера пророчески звучат слова Маркса: «Теория идеальной единицы денежной меры так полно развита у Джемса Стюарта, что его бессознательные последователи — бессознательные, так как они даже его не знали — не могли изобрести ни нового способа выражения, ни даже нового примера». Впрочем, прогресс в экономической науке со времен Маркса оказал свое влияние: надо отдать справедливость Эльстеру—Бендиксену: они пользуются новыми примерами, способ выражения у них также иногда своеобразен. Но за этими поправками утверждение Маркса сохранило свою силу в течение полувека; даже его указание на бессознательных последователей целиком относится к Бендиксену, который в одном месте указывает, что есть два пути разработки денежной теории: 1) изучение всей предшествующей литературы, в особенности английской и 2) работа в области практики денежного обращения. Путь Бендиксена, разумеется, второй. Отсутствие у Бендиксена подозрений насчет существования Дж. Стюарта — вещь более чем вероятная.

А между тем в новизне харталистов основательно слышится Стюартовская старинка.

В самом деле — счетные деньги и монетные деньги Стюарта — вот вам абстрактные и конкретные деньги Бендиксена; показатель пропорции и всеобщий знаменатель находятся в большой логической близости; указание Стюарта, что денежная единица не может находиться в постоянном отношении к определенному количеству золота и т. д., лишь перефразировано Бендиксеном в его рассуждении о том, что всеобщий знаменатель не может совпадать с одним из числителей (ex definitione). Характерно, что и в определении причин, влияющих на ценность товаров, мистицизм Эльстера является лишь пересказом мысли Стюарта о «капризах людей». Наконец, сравнение единицы ценности с градусом и минутой также характерно для представителя нации мореплавателей XVIII века, как сравнение с метром — для немца XX века.

В чем однако основная ошибка Дж. Стюарта и его «бессознательных последователей» Бендиксена—Эльстера? В самом первобытном и безнадежном смешении мерила ценности и масштаба цен. Наш любитель «синтеза понятий» Эльстер, который на каждом шагу клянется логикой и научным образованием понятий, напрасно сваливает с больной головы на здоровую, когда он упрекает металлистов в смешении единицы ценности и мерила ценности. Если некоторые из буржуазных металлистов действительно грешны в этом отношении, то у других мы встречаем довольно ясное отделение этих двух понятий. Так, например, К. Менгер совершенно отрицает за деньгами функцию «мерила ценности», вполне последовательно полагая, со своей точки зрения — теории субъективной ценности, что необходимость существования мерила ценности, как предпосылки обмена — полнейший абсурд. Менгер признает поэтому за деньгами лишь роль масштаба и показателя цен<ref>Статья в Hwb d. SW. В. IV. S. 582 и след.</ref>.


==== 5. Мерило ценности и масштаб цен ====

Неспособность понять различие между мерилом ценности и масштабом цен особенно наглядно выступает у Эльстера. К нему целиком относится то, что Маркс писал по поводу Беркли, Стюарта и др.: «Не понимая превращения мерила ценности в масштаб цен, он, естественно, думает, что определенное количество золота, служащее единицей меры, относится как мера не к другим количествам золота, но к ценностям как к таковым. Так как, товары, посредством превращения их ценностей в цены, делаются одноименными величинами, то он отрицает качественные свойства того мерила, которое делает их одноименными, и так как при этом сравнении различных количеств золота, количество золота, служащего единицей меры, условно, то он не признает, чтобы ее вообще следовало устанавливать<ref>«К критике», стр. 67.</ref>.

Говоря о единице ценности, о количественном определении той субстанции, которая заключается в конкретных деньгах, Эльстер фактически толкует исключительно о масштабе цен, постольку он не вносит решительно ничего нового (как и Бендиксен со своим всеобщим знаменателем). Номинализм денежной единицы, подразумевая под ней масштаб цен, давным-давно известен и бесспорен. Более того, роль государства в деле установления условной номинальной единицы денег признается далеко не одними харталистами. «Так как определение единицы меры, ее долевых частей и названий является, с одной стороны, совершенно условным, а, с другой стороны, это определение должно иметь характер всеобщности и обязательности, то пришлось установить его ''законом''. Следовательно, на долю правительства выпала чисто формальная операция»<ref>«К критике», стр. 58.</ref>. — Но мы уже видели, что у Бендиксена—Эльстера «умысел другой тут был». Не даром Эльстер проводит знак равенства между единицей ценности и единицей цен<ref>«Необходимость принятия некоторого количества золота за единицу меры, а вместе с тем его частей за деление этой единицы, вызывает такое представление, будто определенное количество золота, имеющее естественно изменяющуюся ценность, поставлено в постоянное отношение, как ценность, к меновым ценностям товаров; при чем, не замечают только того, что меновые ценности товаров превращаются в цены, в количества золота еще прежде, чем золото разовьется в масштаб цен». — «К критике», стр. 57.</ref>. (Werteinheit и Preisenheit).

Номиналисты хотят доказать, что денежная единица является условной, номинальной величиной не только по отношению к денежным ценам, к определенным количествам денег, но и по отношению к самим товарам, к их качествам, к их ценностям. Иными словами, номинализм единицы денег превращается в номинализм единицы ценности; а из номинализма единицы ценности следует, что деньги не имеют самостоятельной ценности.

Подмена единицы ценности единицей цен, подмена количественных отношений денег (т. е. денежных цен) непосредственными отношениями товарных масс (т. е. товарных ценностей) — вот задача Эльстера. Насколько он грубо с ней справляется, показывает следующее рассуждение: «Представление, которое мы называем единицей ценности, означает представление количества благ, возможность получения которых платежное средство обычно предоставляет своему владельцу»<ref>Die Seele d. Geldes. S. 94.</ref>. Выходит, будто определенная денежная сумма дает нам постоянное количество благ; рыночных колебаний цен не существует; при таких условиях масштаб цен, разумеется, будет одновременно и масштабом ценностей, но какое отношение подобный порядок имеет к грешному товаропроизводящему обществу — остается секретом автора.

Впрочем, Эльстер здесь лишь в грубой форме повторяет то же идейное богатство, что Бендиксен преподносит на каждом шагу в тонкой литературной отделке, в виде весьма популярных примеров.

Более подробно мы познакомимся с этими примерами в главе о ценности денег. Здесь отметим лишь, что все эти примеры (знаменитый пример театрального билета и т. д.) основаны на том, что Бендиксен фатально заменяет условные знаки, представляющие совершенно определенные блага, (например, багажная квитанция), деньгами, реальное значение которых в потребительных благах, как известно, определяется лишь на рынке. Одну из метафор Бендиксена, однако, разберем здесь.

Предостерегая против смешения абстрактной единицы ценности с конкретным платежным средством, Бендиксен пользуется следующим сравнением. — «Мне не приходится особенно предостерегать против смешения метра с метровой линейкой. Последняя имеет определенную длину, именно ту, которая на ней обозначена. Метр же есть длина, обозначение для длины. Метр относится к метровой линейке, как единица ценности к платежному средству. Метровая линейка, и платежное средство является носителями тех величин, которые они обозначают».

Это сравнение обращается целиком против Бендиксена, как только мы разберем подмену метра в качестве измерителя, меры длины — метром в качестве основной единицы определенной (метрической) системы мер длины, в качестве масштаба длины. Не трудно заметить, что противопоставляя метр метровой линейке, Бендиксен фактически говорит не о метре — мериле, а о метре — масштабе. Ведь, только для метра — масштаба, для метра — счетной единицы, достаточно, чтобы он «был длиной», «обозначал длину». Всякому ясно, что нельзя измерить длину метром, написанным на бумаге; между тем, он — длина и обозначает длину. Для того, чтобы служить мерой длины, метр должен иметь еще одно качество: он должен ''обладать'' длиной. С этой точки зрения не выдерживает никакой критики аналогия Бендиксена. Абстрактная единица ценности соответствует абстрактному понятию метра. Далее, платежное средство, гласящее на известное количество счетных единиц, но не обладающее ценностью, а лишь обозначающее и представляющее ее, соответствует не метровой линейке, а некоему обозначенному на бумаге количеству метров, полученному в результате измерения. Наконец, конкретному метру, метровой линейке, не только обозначающей, но и обладающей длиной, на стороне денег не соответствует ничего. Ибо Бендиксен не признает мерила ценности, в то время как мерило длины он, надо полагать, не будет отрицать.

Здесь мы подходим к проблеме ценности денег. Предварительно заметим, что Бендиксен, как и Эльстер, вынуждены допустить ряд натяжек и невязок в своем учении о номинальной единице ценности лишь потому, что они отрицают абсолютную товарную ценность. Между тем признание абсолютной ценности отнюдь не противоречит само по себе учению о номинальности денежной единицы. В этом отношении в более благоприятном положении находятся ранние социалисты — утописты «рабочих денег». У них рабочее время служит имманентным мерилом и субстанцией ценности. Поэтому, когда они утверждают, что счетные денежные названия, обозначая определенные количества рабочего времени, представляют сами по себе отношения товарных ценностей, — они по-своему правы. Другое дело, — они попадают в вопиющее противоречие с действительностью, противоречие, эмпирически выраженное крахом затей в роде Оуэновского «трудового банка» и т.п. Однако, Бендиксен, как увидим ниже, весьма туманно говорит о ценности вообще, а абсолютной ценности он видимо не признает; с мистическими же рассуждениями Эльстера о ценностных факторах, лежащих по ту сторону человеческого познания, мы уже знакомы. Это бесцеремонное обращение с ценностью спасает наших экономических обоснователей хартализма, от непосредственного и явного краха, постигающего теории вроде учения о «рабочих деньгах». Этот же взгляд на ценность вызывает попытки харталистов экономически обосновать номинализм денежной единицы, как единицы ценности, взятой в отношении к товарам. Неудачу подобных попыток мы здесь пытались разоблачить.


==== Глава VII. Проблема ценности денег у Бендиксена ====


==== 1. Так называемая ценность денег — отражение цен товаров ====

Перейдем к проблеме ценности денег.

Понятно, что деньги, как абстрактная единица ценности, как величина, существующая в нашем представлении, не могут иметь ценности, это — логически невозможно… Единица ценности есть ценность, как метр есть длина, а не имеет длину. Эта теоретическая мудрость не переходит за пределы нами разобранного выше.

Но как обстоит дело с конкретными деньгами? Имеют ли они ценность? — «Вопрос о ценности денег — металлический атавизм. Развитие денег прошло путь от полноценного менового блага до абстрактной единицы ценности, хотя конкретные знаки ценности сохранили качество полноценного менового блага в известной части, а именно в металлическом содержании монет. Последнее обстоятельство является величайшим препятствием к определению понятий абстрактной единицы ценности». Зато, напротив, значительно облегчается понимание посредством предположения жирооборота<ref>Подобную же просветительную роль играет нотальное обращение. «Австрийцу не нужно объяснять номинальный характер, единицы ценности» — говорит Бендиксен в одном месте.</ref>. «Когда кто-либо имеет вещное или обязательственное право на десятую часть содержимого бочки вина, имеет ли тогда это право для него иную ценность, чем десятая часть бочки? Известная денежная претензия (Giro Guthaben) — нечто иное, как притязания на покупаемые вещи и услуги». — Здесь выясняется истинное отношение между конкретными деньгами и абстрактной единицей ценности. Конкретное платежное средство — это лишь свидетельство, гласящее на известную сумму абстрактных счетных единиц. «Сущность денег — это документированное в них притязание на соответственные услуги, право на которые владелец получил посредством своих предварительных услуг. Измерение услуг и соответствующих контр-услуг (Leistungen u. Gegenleistungen) требует сложного счета в единицах ценности, который, как при карточной игре, может производиться при помощи марок или же посредством записей. Держат ли марки в руке или имеют выписанные на них требования — безразлично. Существенное в обоих случаях одинаково: что имеют право — выписанное в известном числе единиц ценности — на получение контр-услуг. Таким образом, деньги лишь вспомогательное средство для счета. Речь идет не об его ценности, а о том, чтобы не было ошибок из-за неправильного создания денег, чтобы неравноценное не стало ошибочно обмениваться друг на друга». Далее, мы узнаем, что Бендиксен называет правильным и неправильным созданием денег, а пока ограничимся лишь его трактовкой проблемы ценности денег. «То, что мы называем ценностью денег, есть лишь рефлективное представление, говорит он, дериват из всех известных нам цен». — «Деньги имеют ценность всего того, что на них можно купить» — пишет он в другой статье. «Когда ценность денег берется в смысле покупательной силы, то на деле речь идет о ценах товаров, а не о ценности денег». «Цены — это первичное явление; так называемая ценность денег — это отражение».

«То, что мы называем ценностью денег — это рефлективное представление, которое образуется из всех нам известных цен. Это — не понятие, а неясное отражение (unklares Bild)», говорит Бендиксен, и эта характеристика не совсем неверна по отношению к его собственным воззрениям на ценность денег. Когда Мизес обращается к харталистам с вопросом: «Как объясняется существующее меновое отношение между деньгами и остальными хозяйственными благами?» и считает, что «этот вопрос… единственно составляет проблему денег», Бендиксен спокойно возражает, что он вообще не признает существования «меновых отношений между деньгами и товарами». «Кто покупает средства существования на свои деньги, тот так же мало обменивает деньги на средства существования, как я после окончания своего путешествия «обмениваю» багажную квитанцию на свой багаж». — «Я оспариваю мнение, будто здесь речь идет об обмене одного хозяйственного блага на другие хозяйственные блага. Ибо деньги не хозяйственное благо, а легитимация на получение хозяйственных благ»<ref>Было бы удивительно, если бы в настоящее время в Советском Союзе не было того или иного отражения подобных номиналистических взглядов. В самом деле, благоприятнейшая почва для этого дана тем обстоятельством, что наш современный экономический строй переходный по своему историческому значению — заключает в себе довольно пеструю смесь элементов, ''планово''-организованного, с одной стороны, и ''стихийно''-организованного, о другой стороны, хозяйства. В такой сложной обстановке правильная оценка явлений денежного обращения представляет собою особенные трудности. Незначительная переоценка значения планово-регулирующего момента и ошибка, родственная по существу воззрениям номинализму типа Бендиксена, готова. Такую ошибку делает, например, тов. ''Струмилин'' в своих статьях в «Экономической Жизни», по поводу денежной реформы. Он выставляет, например, следующее положение: «зафиксированный уровень оптовых цен государственной промышленности — вот, по-видимому, все, что требуется для устойчивости нашей валюты». Совершенно прав тов. ''Сокольников'', возражая т. ''Струмилину'' следующим образом: «Теория денег тов. ''Струмилина'' имела бы почву под ногами, если бы мы имели законченное социалистическое общество… Если бы у нас целиком было социалистическое хозяйство, если бы у нас не играло преобладающую роль мелкое товарное хозяйство, если бы мы не были в зависимости от внешнего рынка, где законы политической экономии капиталистического хозяйства целиком остались в силе, то был бы прав тов. ''Струмилин''» (''Г. Сокольников''. «Денежная реформа и пути ее закрепления», стр. 16). — Номиналистический «уклон», как видим, и в данном случае имеет своей предпосылкой некую апперцепцию организованного общества.</ref>.

Это свое положение, что деньги служат лишь легитимацией, удостоверением и не должны, поэтому, обладать ценностью, Бендиксен популяризует множество раз; приведем еще один довольно удачный вариант:

Представьте себе, говорит наш автор, паренька, который вызвался сыграть в шахматы с двумя лучшими в городе игроками, заявляя, что он либо выиграет одну партию, либо обе будут в ничью, при условии, что в одной партии первый ход будет у него, а в другой у его противника. Весь секрет игры будет заключаться в том, что этот паренек будет повторять во второй партии все те ходы, которые делает его противник в первой партии. Этой притчей Бендиксен опровергает утверждение, что «деньги, поскольку служат обороту товаров, должны быть сами товаром и предметом оценки. Так же мало, как наш молодой человек может предъявлять претензии быть зачисленным в корифеи шахматной игры, так же мало следует включать деньги в круг действительных благ, как особое благо. Они служат посредником между благами, как наш парень между шахматными игроками».


==== 2. Субъективная и объективная ценность денег ====

Положительная точка зрения Бендиксена по вопросу о ценности денег выяснится вполне лишь тогда, когда мы разберем его самозащиту против многочисленных противников. Все возражения, на которые Бендиксену приходится отвечать, можно разделить на две группы. Во-первых, указания на субъективную ценность денег, в роде возражения Гейна. Во-вторых, указания на объективную ценность денег, определяемую их покупательной силой.

Что касается субъективной ценности денег, то с этим вопросом Бендиксен справляется легко; его возражения здесь целиком справедливы. Ученый удивляется, говорит он, почему каждый принимает деньги, когда они ему не нужны по своим материальным свойствам. Такое недоумение возможно лишь на почве смешения юридического момента с экономическим. Тот, кто за свой товар или, скажем по Бендиксену, за свою услугу получает деньги — удовлетворен лишь в юридическом отношении; экономически же он является носителем требования на соответственную услугу и удовлетворяется лишь при покупке. «Единичная сделка — лишь половина желанного», — говорит Бендиксен. Доверяют ведь железной дороге, когда покупают проездной билет, который бесполезен по своим природным свойствам, как кусочек картона. Точно так же доверяют обороту (Verkehr), когда берут деньги.

Но, и с другой стороны, противники Бендиксена здесь неправы, ибо «когда говорят о субъективной ценности денег, т. е. о психологической оценке, то… делают ошибку, ибо психологическая оценка не оказывает никакого экономического влияния, она существует лишь в системах теоретиков ценности, — насмешливо заявляет Бендиксен. Вследствие всех этих мотивов «теоретик ценности, который ищет ценность денег», представляется Бендиксену «столь же удивительным, как химик, исследующий средства питания, который предпринял бы исследование питательных свойств ложки», и именно с таким химиком Бендиксен в очень вежливой форме сравнивает Гейна.

Когда Бендиксен переходит к разбору возражений противников другой группы, указывающих на покупательную силу денег, как на их социально-объективную ценность, он чаще всего вместо аргумента повторяет свое определение денег, как легитимации, определение, в которое входит предпосылка организованного общества. Мы уже видели этот прием на примере Мизеса, которому Бендиксен возражает, что он вовсе не признает существования меновых отношений между деньгами и товарами.

Здесь критика учения Бендиксена приобретает интерес лишь, когда она направлена против самого определения сущности денег, даваемого Бендиксеном, ибо здесь in nuce уже содержится отрицание ценности денег и в объективном смысле. Окончательный вопрос о правоте той или иной точки зрения здесь разрешается в зависимости от того, какая точка зрения ближе к действительному положению вещей и пригодна для объяснения явлений действительности. Насколько нам известно, лишь Диль довольно отчетливо открывает ахиллесову пяту Бендиксена. Он говорит: «Можно, конечно, признать, что при известном хозяйственном строе деньги могут быть только платежным средством или счетной единицей, могут рассматриваться только, как чек на получение ценности, как символ. Таково, например, будет положение в коммунистическом строе.

В общественном строе, опирающемся на частную собственность и свободную конкуренцию, деньги выполняют важнейшую функцию, являясь ''средством сравнения ценностей, средством установления цен''».

Как Бендиксен отвечает на это разоблачение рокового пункта? Пользуясь парой неудачных выражений Диля, Бендиксен изображает дело так, как будто бы речь шла о субъективной ценности денег, с одной стороны, и товаров, с другой. Существование бумажно-денежного обращения достаточно опровергает «аксиому» Диля, по мнению которого, будто бы «покупатель должен научиться оценивать товары в ценности золота, а также вычислять в процентах степень своего доверия к бумажным деньгам и соответственно этому назначать цену», чего, понятно, не происходит в действительности<ref>«В другом мосте ''Бендиксен'' еще грубее изображает воззрения ''Диля'': «По мнению Диля, покупатель кладет в основу своей оценки товаров ценность, которую отдельный субъект приписывает золоту исключительно, как металлу, как товару… Но это уже субъективная ценность… Для калькуляции рыночных цен, для установления объективных ценностей и их сравнения, она по логическим соображениям не применима, ибо, как сказано выше, субъективные восприятия отдельного субъекта несравнимы с вычислением цен и объективных ценностей». Стр. 86.</ref>. Правда, Диль предупреждает подобное возражение. «Если люди не думают о ценности золота, то она не может иметь решающего значения», — резюмирует он подобный аргумент и замечает: «Как будто люди, вообще, отдают себе отчет во взаимоотношениях явлений в области народного хозяйства». Недостаточность позиции Диля здесь выступает наиболее отчетливо. Если бы он мог подкрепить свое меланхолическое замечание логически стройной объективной теорией ценности, каковой является лишь объективная теория трудовой ценности, Бендиксен был бы обезоружен в этом пункте. Отсутствие у Диля подобной опоры в теории ценности служит Бендиксену якорем спасения. На вопрос Диля: «каким образом было бы возможно сравнивать ценность без tetrium comparationis?<ref>См. ''К. Диль''. — Золото и валюта, пер. под ред. М. И. Боголепова, П. 1921.</ref>. Бендиксен отвечает: «Требуемым логикой tertium comparationis между двумя сравниваемыми предметами будет то общее свойство, которое делает их сходными между собою. Поэтому, ''несравнима объективная ценность какой-либо вещи с благородным металлом'', например, с золотом, ибо объективная ценность вещи — это суждение, что она по той или иной цене найдет покупателей или продавцов, а суждение ни в коем случае нельзя сравнивать с конкретной вещью». Поэтому, объективную ценность вещи можно сравнивать не с золотом, а с объективной ценностью золота, но последней «при золотой валюте может быть только установленная законом монетная цена». Иными словами, пользуясь невыясненностью этих понятий у самого Диля, Бендиксен изображает объективную ценность блага в виде его денежной цены и считает возможным сравнение последней лишь с ценой же золота, т. е. с его монетной ценой, гласящей на единицы ценности; объективная ценность товаров может иметь в качестве tertium comparationis лишь номинальную единицу ценности. Не говоря этого прямо, Бендиксен здесь, как и в других местах, фактически отрицает самую возможность существования теории ценности, как теоретического объяснения процесса образования цен. Это вполне логично и последовательно с его точки зрения, фактически отрицающей гетерогенность хозяйственного процесса. Субъективная ценность не имеет никакого экономического значения; объективная ценность это и есть цена.

Однако, наше утверждение, что Бендиксен ликвидирует теорию ценности, может показаться несправедливым. Ведь он часто говорит, что лишь деньги не имеют ценности, товары же обладают ею. Однако, не трудно показать, что во всех этих случаях он фактически говорит не об объективной меновой ценности, которая определяет цену товара, а о той самой субъективной ценности, которая по его же собственному мнению не имеет никакого экономического значения и существует лишь в системе теоретиков ценности<ref>«Ценность заключается не в вещах, а в человеческих представлениях… (она) результат человеческой мыслительной деятельности» («Geld u. Kapital». S. 17).</ref>. «Если бы покупка действительно была обменом денег и товара, процесс оценки коснулся бы обоих предметов». Однако этого, по мнению Бендиксена, нет, и речь идет не о собственной ценности денег, а о ценах товаров, которые рефлектируются в так называемую ценность денег. Поэтому «ненаучно говорить о ценности денег в том смысле, как говорят о ценности товаров», т. е. очевидно, в смысле «процесса оценки». В другом месте он заявляет: «И конкретные деньги не представляют собой предмета, к которому мог бы относиться процесс оценки. Ибо они вира жены в абстрактных единицах ценности, которые не поддаются оценке… Деньги лишь посредник при взаимных услугах (Leistungen). Лишь на последние направляются человеческая воля и оценивающая мысль».


==== 3. Отрицание объективной теории ценности ====

Спор между Дилем и Бендиксеном становится в значительной мере бесплодным, когда он переходит на почву теории ценности. Ибо Диль не противопоставляет полному отсутствию теории ценности у Бендиксена свою положительную теорию ценности, которая была бы объективным законом равновесия товарного общества. Поэтому, и его указание на то, что деньги Бендиксена могли бы иметь место в организованном обществе, а не в современном, показывает, что Диль нашел водораздел между построениями Бендиксена и экономической теорией денег, открыл основную ошибку Бендиксена, но не смог воспользоваться своим открытием для окончательной теоретической победы, которая возможна лишь с точки зрения марксистской экономической теории.

Мы уже выше указали, что вся, с виду такая богатая аргументация против существования ценности денег по существу сводится к повторению, вместо доказательства, исходного в методологическом отношении взгляда Бендиксена на сущность денег в хозяйственном отношении. Театральный билет, багажная квитанция, остроумный шахматист — все это различные ипостаси «свидетельства на встречную услугу» в производственной системе общества, которое мыслится им, как непосредственно-организованное. Так как роль денег в современном обществе существенно иная, — некоторые примеры нашего автора поражают своим искусственным характером и подчас крайне неудачны.

Укажем следующий пример, который должен служить Бендиксену, для доказательства ex analogia. — «Акция… — говорит автор, — есть участие в предприятии, но среди хозяйственных благ нации она не имеет самостоятельного существования наряду с ценностями, заключающимися в самом предприятии». Единственно, что этот пример может показать, это — что существуют на свете деньги, не обладающие материальною ценностью, но ведь в этом не сомневается ни один человек. Что же касается вопроса по существу, то ведь не всякие деньги можно приравнять к акции в том отношении, что они не имеют самостоятельного существования наряду с ценностями общественного оборота, ибо полноценные деньги, золотой запас банков и т. д. «среди хозяйственных благ нации» принимаются в расчет, например, при статистике национального богатства, и в этом случае между деньгами и акциями нет решительно ничего общего. В одном месте Бендиксен так увлекается в борьбе против теории ценности денег, что заявляет в ответ на требования полноценности монет: «Театральный билет за четыре марки, который содержал бы четыре марки серебра, был бы таким же мудреным учреждением». Однако, остается совершенно невыясненным, почему человечество никогда не чеканило из серебра театральных билетов, не пользуется съедобными требованиями на хлеб, не создает акций из золота и драгоценных камней, а деньги часто изготовляет из полноценного материала. Единственное объяснение этого в высокой степени странного каприза истории Бендиксен видит в историческом прошлом, в том, что деньги развивались из полноценного менового блага, в металлическом атавизме.

Далее, напр., говоря о притязании на хлеб, автор подразумевает притязание на известное количество хлеба (точно так же, как он говорит о праве на десятую часть бочки вина). Как известно, имея в руках деньги, наш автор никогда не сможет установить точно количество благ, притязанием на которые эти деньги являются в различные моменты. Багажную квитанцию автор может обменять на определенное количество благ, неизменное во времени, чего ни в коем случае нельзя сказать об определенном количестве денег.

На это совершенно справедливо указывает Гельферих: «Если бы деньги были не самостоятельным благом (ein Gut an sich), а только знаком или притязанием на действительные блага, то деньги должны были бы обмениваться на определенные количества определенных благ в определенных инстанциях; ибо притязание, представитель или символ совершенно немыслимо, если точно не определяется то, что замещается или символизируется»<ref>Helferich, Das Geld S. 553.</ref>. Таким образом, внешняя, поверхностная сторона ошибки номиналистической трактовки денег уловлена Гельферихом, он, однако, не в состоянии раскрыть внутреннюю основу этой ошибки, потому, что он сам придерживается эклектических воззрений т. и. функциональной теории ценности денег, которая в наиболее резких чертах может быть сведена к следующему ходу мыслей: товары обмениваются на деньги в определенных отношениях, ибо деньги обладают ценностью; а деньги обладают ценностью потому и постольку, что и поскольку они обмениваются на товары в определенных пропорциях. Эта ничего не объясняющая тавтология лишена какого бы то ни было теоретического смысла; несмотря на это (или, быть может, именно поэтому?) она представляется вполне достаточной университетской науке, среди которой имеет много последователей. В эклектической функциональной теории мы видим яркое воплощение наиболее характерной черты буржуазной экономической науки эпохи упадка: замена какой бы то ни было попытки проникнуть вглубь вещей, докопаться до скрытых пружин социальных законов — описанием и сопоставлением явлений в том виде, как они непосредственно даны в действительности.

Как мы уже видели, при более глубоком анализе корней номиналистических заблуждений выясняется, что номиналистическая трактовка денег, как знака, связана с игнорированием гетерогенных ценностных законов, невидимо («за спиной товаропроизводителей») господствующих в обществе на определенной, исторически переходящей ступени его развития.


==== Глава VIII. Учение о создании денег ====


==== 1. Ценность и цена золота ====

Переходя к проблеме создания денег (Geldscöpfung или Geldkreation, по выражению Бендиксена, Lytrogenese — по выражению Зингера), мы попадаем в самую гущу вопросов валютной политики. Двумя путями, — говорит Бендиксен, — можно получить определенное представление о деньгах: изучая предыдущую литературу по этому вопросу или же изучая эту проблему на практике. Нет сомнения, что Бендиксен шел по второму пути. Поэтому естественно, что выводы практического характера, их жизненность и пригодность подчас живее интересует автора, чем абстрактные рассуждения насчет сущности денег. По вполне понятным причинам нам придется однако отказаться от развернутой критики валютно-политических взглядов Бендиксена, осветив их лишь по мере того интереса, который они представляют по своей несомненной связи с его теоретическими воззрениями.

Предварительно отметим взгляды Бендиксена (в этом пункте, впрочем, целиком повторяющего Кнаппа) по новому ценности золота и ее отношения к так называемой ценности денег в стране с золотой валютой. — Не ценность золота определяет ценность денег, а, напротив, твердый курс золота зависит целиком от литрических мероприятий государства, от гилодромии, определяющей низшую (гилолепсия) и высшую (гилафантизм) точки колебания ценности золота<ref>«Не золото дает деньгам свою ценность, а золото получает свою ценность от денег, т. е. от монетного законодательства.» (G. и. К., S. 34). Золото не служит мерилом ценности, оно свою ценность заимствует у денег (там же).</ref>. Напрасно возмущается Диль таким разрешением вопроса, уверяя, что здесь безнадежно спутано различие между ценой и ценностью, что государство устанавливает лишь номинальную цену золота, выражение его ценности в деньгах, между тем, как его внутренняя ценность, его ценностное отношение к другим товарам, определяется совершенно другими причинами и нимало не зависит от государства. Все это верно с точки зрения реалистической теории денег, но ведь харталисты как раз стоят на противоположной точке зрения. По Бендиксену ценность — это и есть цена, как мы уже неоднократно видели. А что цена, номинальное выражение золота зависит при связанной валюте от гилодромических мероприятий государства не подлежит ни малейшему сомнению: это вытекает из самого определения гилодромии.

Однако, все это рассуждение, в значительной мере исключительно терминологическое, нужно Бендиксену для пущего посрамления металлистов, которым он приписывает уверенность в том, что это золото по самой природе своей обладает постоянной ценностью. Ценность золота определяется nomo, а не physei, — к этому сводится его мысль, выражая ее в терминах Аристотеля. Но по отношению к металлистам, понимающим под ценностью не номинальное выражение цены, а реальное меновое отношение золота к товарному миру, это возражение абсолютно непригодно. И лучшим показателем непригодности всей этой «теории» ценности золота, которая сводится, в сущности, к пустейшей тавтологии, служит то обстоятельство, что Бендиксен должен сам обратиться к поискам денег с устойчивой ценностью; и это происходит после того, как он выругал металлистов за подобное же стремление и пробовал отвести их защиту золота, как относительно устойчивого в своей ценности денежного материала, полным исключением вопроса о внутренней ценности вообще, и заменой этой проблемы определением номинальной цены.


==== 2. «Классические деньги» ====

Учение Бендиксена о создании денег сводится к следующему:

«Следует настаивать на том, чтобы создание денег не влияло на товарные цены. Деньги, удовлетворяющие этому требованию, я называю «классическими деньгами» (выражение — деньги «с устойчивой ценностью» есть, мол, уступка популярному словоупотреблению). «Для выполнения этого требования необходим целый ряд условий, которые в самых общих чертах могут быть сведены к двум пунктам: 1) не должно быть увеличения количества денег без соответственного увеличения количества товаров; 2) деньги должны исчезать с потреблением товаров, созданию которых они соответствовали. Таким образом, получается теория не только Geldschöpfung, но и Geldvernichtung.

«Сумма денег, которой располагают покупатели, определяет цены. С другой стороны, количество денег должно зависеть, наоборот, от цен. «Ну да, — гласит скороспело ошибочное заключение, — цены и деньги находятся во взаимодействии». Однако, Бендиксен не удовлетворяется этой «диалектикой» и продолжает: «Нельзя смешивать средство представления с представляемым предметом. В первом случае деньги были покупательной силой, представленной в деньгах; и покупательная сила была тем, что определяет цены. Во втором случае деньги были металлом, представляющим покупательную силу»<ref>Geld u. Kapital, S. 9 — Bemekungen zur Geldschopfusgslehr.</ref>.

«Кто заботится, — спрашивает дальше Бендиксен, — о том, чтобы такие платежные средства были к услугам покупателей в объеме, определенном предшествующими услугами? Об этом заботится организация платежного общества — государство. Оно должно руководиться в своей деятельности следующими основными пунктами, к которым приходит учение о создании денег: 1) классические деньги не нуждаются в субстанциональной ценности; 2) источник денег — учреждение, работающее независимо от государственных финансов; 3) для создания денег решающее значение должна иметь потребность оборота»<ref>Geld und Kapital, S. 47.</ref>. — «С точки зрения государства бывает два рода создания денег: твердый и эластичный. Твердый способ измеряется количеством населения, богатством его и средним уровнем цен, и определяет государственный выпуск разменной монеты, а также выпуск денег… рейхсбанком, но не путем кредитования, а за девизы. Эластичный способ заключается в создании денег рейхсбанком на основе учета векселей, а также в создании жиро-денег частными банками; и то и другое основано на кредитных сделках». Твердым путем государство увеличивает количество денег в зависимости от роста населения, от необходимости роста кассовых остатков предприятий, и в конце четвертей года, когда накопляются массовые платежи. Наоборот, эластичный путь применяется постоянно, каждому вновь созданному товару должно соответствовать известное количество денег<ref>«Нет денег без новых товаров» — такова формулировка заповеди Бендиксена (Geld u. Kapital, S. 10).</ref>, выпущенных так, чтобы они исчезли вместе с потреблением товара.


==== 3. Элемент утопии в «учении о создании денег» ====

На первый взгляд все это учение Бендиксена о создании денег сводится к ряду практических указаний насчет кредитной политики эмиссионного банка. Этими вопросами, как справедливо указывает Зингер, занимался еще Смит. Указывая на удобства и экономию, проистекающие от употребления в обороте банкнот вместо золотых монет, Смит предостерегает ''против целого ряда ошибок'', при которых банкнотное обращение грозит большими потрясениями хозяйственной жизни, приводя к банкротству эмиссионного банка и т. д. Продолжателем Смита в этом направлении явился один из германских банковских политиков прошлого века Отто ''Михаэлис'', конкретные требования которого в связи с системой непрямого контингентирования отчасти были приняты, отчасти отвергнуты дальнейшей практикой. Бендиксен сам указывает, что «воспоминания об инфляции заставляют рейхсбанк придерживаться следующих правил: 1) не давать банкнот при ломбардировании; 2) не учитывать финансовых векселей; 3) не учитывать векселей с отсроченным платежей»<ref>Там же, стр. 50.</ref>. Но Бендиксен считает, что значение его выводов не исчерпывается соблюдением известной осторожности в практике эмиссионного банка. Он претендует на создание учения о классических деньгах, о деньгах с «постоянной ценностью», не оказывающих никакого влияния на движения товарных цен, и в этом отношении его попытки так же, как аналогичная по основной идее теория Ирвинга Фишера о стабилизации доллара, совершенно утопичны. И утопичны не только потому, что нельзя себе представить государство, которое согласится выполнять второй параграф требований Бендиксена о том, чтобы денежное обращение не служило фискальным целям; в этом «известном смысле» и Бендиксен признает правоту Диля, назвавшего его теорию утопией<ref>«Деньги», стр. 30.</ref>. Но эта теория утопична и по существу.

Здесь мы опять сталкиваемся с тем наглядным преимуществом, которое имеют откровенные утописты рабочих денег, по сравнению с Бендиксеном и другими номиналистами, желающими хотя бы внешне остаться на почве феноменов современного менового общества. Им приходится оплачивать это нескромное желание рядом противоречий, из которых учение о создании денег — не последнее.

В самом деле, если признавать номинальный характер денег, но в то же время рассматривать их лишь как символ субстанциональной трудовой ценности товаров, — требование стабильности будет не только вполне понятно и законно, но и легко осуществимо с точки зрения подобного утописта «рабочих денег»: при предпосылке организованного общества, необходимой для самой возможности непосредственного выражения трудовой ценности и осуществления денег — трудовых чеков, стабильность последних заключается уже в самом их определении: 1 час труда равен 1 часу труда.

Не то у Бендиксенов и у прочих харталистов. Они не договариваются до утопии рабочих денег. Не говоря уже о теоретической скомпрометированности последней, она совершенно не соответствует целям и валютно-политическим видам харталистов. И вот харталисты попадают в противоречие, прямо-таки вопиющее; всего отчетливее оно выявлено у Бендиксена. С одной стороны, деньги — знак, (внутренней ценности они не имеют, их сравнивают с багажной квитанцией и театральным билетом, деньги — удостоверение на известную долю в национальном продукте; всякие разговоры о покупательной силе денег по отношению к товарам, толки об обмене денег на товары — металлический бред. Это — одна сторона медали. А с другой стороны — Бендиксен преподносит ряд рецептов (из которых, по его же собственному признанию, далеко не все легко осуществимы в реальных условиях), осуществление которых необходимо предварительно лишь для того… для того, чтобы деньги стали тем, чем их рисует Бендиксен. Он сам не может указать ни одного примера в мировой истории денежного обращения, где его принципы создания денег были бы проведены в жизнь; а между тем… их проведение в жизнь является предварительным условием, при котором лишь его денежная теория будет соответствовать действительности (или, вернее, наоборот — действительность будет приведена в соответствие с теорией денег Бендиксена). Харталисты критикуют металлистов, не умеющих удовлетворительно объяснить феноменов бумажно-денежного обращения, играющих вое большую роль в современном денежном мире; а Бендиксен, оказывается, всю теорию свою строит для того случая — в высокой степени гипотетического — когда будут осуществлены его принципы создания денег. Получается нечто в роде теории должного, вместо теории сущего.

Наконец, ясна и полная утопичность Бендиксеновского учения о создании денег, как и проекта стабилизации доллара Ирв. Фишера; утопичность, обусловленная не техническими или исключительно реально-политическими причинами, а утопичность принципиальная, сближающая подобные проекты с утопией рабочих денег, при чем на долю последней остается все же преимущество большей ясности и определенности.

Все подобные проекты по существу построены на подсознательной подмене современного товарного общества организованным обществом. По сути дела, Бендиксен навязывает эмиссионному банку задачу, гораздо более трудную (да и вообще неосуществимую), чем задача непосредственной организации всего производства страны: при неорганизованном производстве банк должен совершить такое чудо, чтобы результаты получились как в организованном обществе. Тип равновесия в неорганизованном обществе по самой природе своей предполагает постоянные нарушения этого равновесия, отклонения и изгибы, среди которых равновесие проявляется, как некоторая средняя бесчисленных колебаний. Колебания товарных цен — единственный способ осуществления закона ценности. Постоянная смена рыночных конъюнктур — таков непрерывный путь товарного производства. И все это уничтожается одним росчерком пера — в учении о деньготворчестве, в «проекте стабилизации доллара».


==== 4. Отражение Бендиксеновской утопии в споре о «товарном рубле» ====

Учение Бендиксена о создании денег представляет для нас особенный интерес в том отношении, что отголоски подобных теоретических построений совсем недавно были предметом оживленной полемики в советском финансово-экономическом мире. Речь идет о прославленных спорах насчет так называемого товарного и золотого рубля.

Можно оставить в стороне наиболее наивные и иногда прямо-таки безграмотные в теоретическом отношении проекты, свидетельствующие лишь о невежестве их авторов. Доказывать близость подобных проектов с номиналистической теорией было бы, пожалуй, лишним делом, как лишним делом следует считать и самые проекты этого рода. Но если даже взять идею товарного рубля в вариации тов. Преображенского, то и здесь без большого труда можно нащупать идейное родство с номинализмом, поскольку речь идет о ''теоретических'' основах данной точки зрения. Теоретически-рафинированная и значительно смягченная формулировка тов. Е. А. Преображенского сводится к тому, что «наше реальное золото не является мерилом ценности и средством калькуляции, но таким мерилом, хотя и в весьма несовершенной форме, служит золотой довоенный рубль, т. е. рубль, оторвавшийся внутри страны от золота, как мировых денег сегодняшнего дня и отражающий золото) вчерашнего дня, т. е. довоенную ситуацию. Этот золотой довоенный рубль пока лучше всякого другого измерителя может служить Ersatz’ом золотого мерила ценности впредь до установления твердой бумажной валюты, котирующейся на заграничных валютных биржах, следовательно, базирующейся на золоте, как мировых деньгах»<ref>«Вестник Комм. Академии», № 3, стр. 61.</ref>. На первый взгляд может показаться, что в такой формулировке нет ничего неправильного и даже просто спорного. Золота нет — ясное дело; необходим эрзац; вот и предлагается взять в качестве такового довоенное .золото, «воспоминание» о котором еще живет среди населения и т. п. На деле, однако, это положение оказывается не столь безобидным. Чтобы доказать это, стоит лишь проследить, каким способом тов. Преображенский опровергает утопию трудовых денег.

«В чем основная ошибка сторонников трудовых денег?» — спрашивает он. И отвечает без колебаний: «В том, что они не понимают ни функции золота при товарном хозяйстве, ни механики товарного хозяйства в целом»<ref>Там же, стр. 76.</ref>. Однако, когда автор расшифровывает это «непонимание», обнаруживается его собственная ошибка. «Пусть мы ввели трудовые деньги, — говорит тов. Преображенский, — пусть мы измеряем через них более или менее удачно количество общественно-необходимого времени, потраченного на производство того или иного товара,.. Спрашивается, как же мы будем измерять общественно-бесполезный труд? — При товарном хозяйстве… рынок перечеркнет все стоимостные надписи у товаров, количество которых не соответствует спросу… Это будет значить, что на рынке трудовые стоимости получили другое выражение, получили выражение в ценах, т. е. получили денежное выражение своей стоимости. Трэды превратились в деньги, т. е. прекратили свое существование как трудовые деньги, противопоставленные обыкновенным деньгам. Таким образом, мы снова вернулись к исходному пункту. Деньги оказались нужны для товарного хозяйства». — Так наш автор разоблачает утопию трудовых денег.

Сдается нам, что это разоблачение недостаточно полно. Автор опровергает достаточно убедительно возможность существования именно ''трудовых'' денег. Но ведь трудовые деньги в теоретическом отношении следует рассматривать лишь как одну из ипостасей «денег с постоянной ценностью» (стабилизованный доллар Фимера, классические деньги Бендиксена и т. и.). Вот невозможность существования подобного рода денег с абсолютно устойчивой ценностью (ибо они не связаны ни с каким ценностным материалом) следовало подчеркнуть, а наш автор оставляет этот (безусловно важнейший, ибо наиболее общий) вопрос без освещения.

Совершенно справедливо отвергая всякие проекты товарного рубля, хотя бы и в смягченном виде, тов. Сокольников начинает свои рассуждения как раз с разрешения того вопроса, который оставлен тов. Преображенским в тени. «Мысль, что деньги (в товарном хозяйстве) не должны стоять в обязательной связи с золотом; мысль, что деньги (в товарном хозяйстве) могут быть абстрактной счетной единицей; мысль, что цены товаров могут непосредственно определяться в абстрактной счетной единице, что таким образом товары получают соизмеримость через эту счетную единицу и могут обмениваться один на другой без какого-либо участия золота, — все эти мысли, конечно, не новы; ими изобилует буржуазная и мелкобуржуазная литература прошлого и текущего века, их давно опровергла политическая экономия марксизма»<ref>''Г. Сокольников''. — Проблемы финансового строительства, 1923 г., Стр. 4.</ref>. Далее автор без труда показывает, что, в сущности, «товарный рубль оказывается по уши сидящим в золоте», ибо товарный индекс есть не что иное, как сравнительное отношение товарных цен к золоту в 1913 г. и в 1922 г. Товарный рубль оказывается довоенным золотым рублем.

Тут мы подходим к самой сущности спора, которая на наш взгляд все же не была формулирована в полемике с достаточной выпуклостью. Раз товарный рубль оказался довоенным золотым рублем, так чем, собственно, он плох? — А плох он тем, что это ''стабилизованный'' рубль (по аналогии со стабилизованным долларом Фишера), это ''классический'' рубль (употребляя термин Бендиксена), а не наш грешный земной рубль. Главный аргумент, который совершенно справедливо выдвигался противниками товарного рубля, в первую голову, тов. Сокольниковым, заключался как раз в том, что за период с 1913 г. ценность золота перетерпела значительные изменения, и поэтому золотой рубль 1913 г. уже не является реальностью, а может служить, действительно, лишь приятным или неприятным воспоминанием. Поэтому наиболее убийственное для теории товарного рубля соображение, выдвинутое, если не ошибаемся, также тов. Сокольниковым, заключалось в следующем: положим, что товарный рубль принят, как денежная единица, другие деньги исчезают из обращения, вое цены товаров переводятся на новую денежную единицу. Совершенно ясно, что тогда оказалось бы более чем затруднительным вычисление товарного индекса: это дело было бы совершенно безнадежным. Но в таком случае выходит, что достаточно провести в жизнь идею товарного рубля, чтобы убрать из-под нее ее реальную основу. Стало быть, вся теория явно несостоятельна.

Крайне любопытно, что теория товарного рубля отнюдь не является исключительной собственностью наших отечественных Невтонов. Так, один из авторов по валютным проблемам свидетельствует, что «поиски твердых измерителей характерны для стран с падающей валютой, и мы встречаем соответствующие проекты не только в Германии и в России, но и в Польше. — Министр финансов Грабский в 1923 году выдвигает проект введения «zloty», как счетной единицы для государственного бюджета. По его первоначальному проекту, ''«zloty» должен был основаться на товарном индексе'', но затем решено было в основание взять курс иностранной валюты»<ref>Проф. ''Л. Фрей''. Денежная реформа, Харьков 1924 г. стр. 249.</ref>.

Разумеется, здесь речь идет не о введении новой валюты, а покуда лишь о счетной единице для госбюджета, но не следует забывать, что эти две вещи в такой стране, как Польша, не могли бы оказаться так разделенными, как в Советской республике, ибо 1) при всем финансовом расстройстве в Польше дело не доходит до таких пределов, как в Советской России, и 2) Польша несравненно теснее связана с мировым- рынком, чем Советская республика. Поэтому установление одной счетной единицы для госбюджета, и другой — в качестве денежной единицы при финансовой реформе — было бы там мало вероятно.

Таким-то образом отголоски номиналистических теорий насчет «создания денег» находят себе отклик в странах с расстроенной валютой.


==== Глава IX. «Совершенно новая теория хозяйства» Эльстера ====

<blockquote>Ум ученого должен быть склонен к сомнениям. ''Клод Бернар''.
</blockquote>

===== 1. Эпигон хартализма =====

Пятнадцатилетний путь развития хартальной теории от Кнаппа до Эльстера — это путь от первоначального самоуверенного провозглашения основ новой теории до ее полного логического банкротства, притом совершенно откровенного. Если Кнапп, по собственному признанию, возводит лишь крышу государственной теории, если Бендиксену выпало на долю возводить стены, то Эльстер покрывает хартальную теорию стеклянным колпаком, лишающим ее какой-либо связи с действительностью.

Как мы уже видели, Кнапп сознательно ограничивается рассмотрением правовой стороны явления денег, заявляя неоднократно, что хозяйственная проблема не является предметом его исследования. Под влиянием критики теории Кнаппа, указывавшей, что для правильного суждения о природе и сущности денег экономический анализ совершенно необходим, — Бендиксен принимается за «хозяйственное дополнение» Кнапповского монумента. Но, как правильно замечает Эльстер, статьи Бендиксена носят эскизный характер, не создают стройной теории; общие вопросы теории хозяйства он затрагивает лишь по необходимости. Критика обнаружила слабые места Бендиксена, невязку его теоретико-экономических взглядов с некоторыми, казалось бы, неоспоримыми истинами в области теории хозяйства, полную бездоказательность того, чем Бендиксен пытается эти истины заменить. Здесь на сцену выступает Эльстер: со смелостью отчаяния он признается, что для обоснования хартальной теории денег необходима «совершенно новая теория хозяйства»; он делает далее самоубийственную попытку конструировать эту «совершенно новую теорию», попытку, которая, как мы увидим, кончается вынужденным признанием своей собственной несостоятельности.

Мы далее ограничимся лишь разбором этой попытки Эльстера создать «совершенно новую теорию хозяйства», разбором тех мыслей, где Эльстер действительно ушел вперед не только по сравнению с Кнаппом и Бендиксеном, но, пожалуй, и со всяким другим, когда-либо существовавшим экономистом. Все остальное в его толстой книге — это казуистические толкования пустейших абстракций, не представляющие решительно никакого интереса, лишь крайне невыгодно оттеняющие отличие Эльстерского гелертерства от остроумно-гибкой мысли Бендиксена.

«Совершенно новая теория хозяйства» обнаруживает все признаки своего происхождения от буржуазной экономической мысли эпохи упадка; с этой стороны она, пожалуй, заслуживает специального историко-экономического анализа, которому здесь, разумеется, не место. Изложим существо «новой теории».


==== 2. Купля и мена, денежное и меновое хозяйство ====

Исходный пункт государственной теории денег, по Эльстеру, заключается в понятии платежа. Это понятие в свою очередь в качестве необходимой своей предпосылки предполагает существование платежного сообщества (Zahlgemeinschaft). Но что такое платеж? Это перенесение определенных требований, адресованных ко всему обществу, перенесение от одного лица к другому возможности участия в социальном продукте (Geteiligungs möglichkeit am Sozialprodukte). Платежное сообщество выступает таким образом одновременно как производственно-потребительное сообщество (Produktions und Konsumsgemeinschaft). Нам нет необходимости рассматривать здесь подробно те поправки, которые Эльстер вносит к тем или иным взглядам Кнаппа и Бендиксена; отметим лишь, что он признает отсутствие у Кнаппа удовлетворительного объяснения понятия платежного средства и считает искусственным его выделение денег из понятия платежного средства; Эльстер ставит между деньгами и платежным средством знак равенства. Зачем это нужно — увидим далее.

Итак, платежно-производственно-потребительское сообщество является логической предпосылкой платежа, платежного средства — денег. Общая теория денег (allgemeine Geldtheorie) может быть построена лишь на основе теории современного общественного хозяйства (Gemeinwirtschaft).

Общественное хозяйство — полная противоположность единичному хозяйству (Einzelwirtschaft). То и другое — различные ''формы'' явлений (Erscheinungsform). На ''данной ступени'' развития (Eischeinungssufe), разумеется, можно наблюдать одновременно и ту и другую форму, но одна из них является преобладающей и накладывает отпечаток, дает наименование данной ступени. Общественное хозяйство, которое иначе можно назвать денежным хозяйством, является не только историческим продолжением, но и полной противоположностью менового хозяйства, представляющего не что иное, как особую фазу единичного хозяйства. Противоположность менового и денежного хозяйства Эльстер выводит из анализа индивидуально-психического содержания акта мены, с одной стороны, и акта купли-продажи (Kauf), с другой.

В явлении мены (Tausch) мы имеем у каждого контрагента субъективную оценку обоих предметов мены (Эльстер подробно разбирает четыре рода оценочных заключений). Здесь уместно говорить о ценности в смысле объективной оценки опирающейся на учет полезности (Nutzen) и издержек (Kosten). Мена состоится лишь тогда, когда каждый участник оценивает предмет своего контрагента выше, чем свой собственный, и чем все прочее, что он может за свой предмет получить.

Но понятие субъективной ценности не имеет никакого отношения к процессу купли (Kauf). Здесь покупатель может оценивать лишь покупаемый предмет и сравнивать его ценность с субъективной полезностью других предметов, которые он может получить за ту же сумму денег. Сами же деньги не поддаются оценке с точки зрения субъективной полезности; поэтому нелепо говорить о ценности денег. По этой же причине понятие субъективной ценности не имеет никакого интереса, для теории общественного хозяйства<ref>«Не существует такого моста, который вел бы от ценности, как субъективного переживания (Empfindung) к цене, как объективному числовому выражению». S. 18. — «Покупка, не есть мена, денежный оборот — не меновой оборот», и «денежное хозяйство — не меновое хозяйство; цена не является ни ценностью, ни выражением ценности» так ''Эльстер'' резюмирует свои отрицательные утверждения, подготовляющие почву для его положительных выводов (S. 20).</ref>.

Переходим к проблемам, стоящим перед теорией общественного хозяйства. В единичном хозяйстве каждый хозяйствующий субъект потребляет продукты своей собственной работы. Это положение действительно для домашнего хозяйства, не знающего обмена, без ограничений, а для менового хозяйства соразмерно развитию сперва случайных, затем становящихся обычными, меновых сделок. В современном общественном хозяйстве все общество (Gemeinschaft) потребляет продукт совместной работы (Gemeinschaftsarbeit), каждый в отдельности принимает участие в этом продукте.

Встает вопрос, чем измеряется участие каждого в отдельности в общественном продукте; и далее, каким образом он это участие принимает (выполняет). Двойной вопрос: как внутри хозяйственного общения измеряется и как представляется участие в общественном продукте, который является потребительным фондом, каждому отдельному члену. В этой двойной проблеме заключается корень денежной проблемы — заявляет Эльстер<ref>Стр. 27.</ref>.

Участие каждого в общественном продукте, как в потребительном фонде, — продолжает Эльстер, — не измеряется и предоставляется авторитетно (autoritativ), напр., решением государственного органа распределения, общественной властью. Распределение имеет место, но это не распределение при помощи государственной власти.

Как Эльстер указывает в другом месте, подобное авторитативное распределение имеет место в социалистическом обществе, где вследствие этого только что изложенная проблема не встает. С виду может показаться, что Эльстер в этом пункте своих рассуждений близко подходит к истине. Он как будто нащупывает констатирующее отличие неорганизованного — по его терминологии — менового общества, сравнительно с обществом организованного типа. Но это неверно: Эльстер здесь, как и раньше в рассуждении о различиях между меной и куплей, не покидает своего индивидуалистического подхода к анализу общественных явлений. Здесь его интересует лишь вопрос о том, как осуществляется индивидуальное участие в общественном фонде, чем измеряется это участие. У Эльстера даже не возникает вопроса о самой возможности создания и существования общественного фонда, у него не встает проблема, равновесия общественного производства и потребления в обществе, где экономическая жизнь не имеет авторитарного сознательного руководства.

Остановимся на одном образчике рассуждений, с виду ярко-социальных, а на поверку оказывающихся построенными на полном забвении социальной стороны проблемы.

Эльстер самодовольно повторяет без конца пошлейшие утверждения насчет того, что производительное общество в то же время является потребительным обществом, продукт общественного производства в то же время является фондом общественного потребления, а у отдельного производителя, который в то же время является потребителем, его доход и есть цена его продукта. Велика заслуга Лифмана, указавшего на распадение хозяйства на производительное хозяйство и потребительное. «Доход — это то, что в качестве цели производительного хозяйства, и как средство (стоящего за каждым производительным хозяйством) хозяйства потребительного — служит соединением между обоими в пределах единой сферы хозяйства. — Между различными же хозяйственными сферами мосты образуются ценами. Ибо, из цен составляются доходы производительных хозяйств; и, как цены (которые уплачивают стоящие за производительными хозяйствами хозяйства потребительные за потребительные блага), они снова вступают в чужие производительные хозяйства, как их доходы<ref>Стр. 49.</ref>. — Не трудно заметить, что вся эта постройка, могущая привлечь своим широко социальным подходом и мнимой стройностью мысли, на деле основана на ''игнорировании'' всего, что составляет в действительности ''проблему неорганизованного'' общественного ''хозяйства''. Как осуществляется равновесие между производительными и потребительными хозяйствами, каким образом продукты производства одних хозяйств становятся предметами потребления других, какова роль товарных цен в создании этого равновесия, насколько это равновесие (или его отсутствие) оказывает влияние на. доходы отдельных хозяйств, — все эти важнейшие вопросы теории хозяйства, требующие детального анализа, заменяются Эльстером чисто механической постройкой, где все винтики на редкость прилажены, но которая ничего общего не имеет с подлинной действительностью денежного хозяйства<ref>Указание на то, что предпосылкой для рассуждений ''Эльстера'' является представление коммунистического общества, мы находим даже у одного из немецких писателей по денежным вопросам, вообще говоря не страдающих излишним умением вскрывать основы ошибок харталистов, на что имеются, как мы уже видели, вполне основательные причины. Это указание делает Grünzel в брошюре Der Geldwert. Мы считаем, что в такой же мере, как у ''Эльстера'', предпосылка организованного общества лежит в основе рассуждений ''Бендиксена'' о номинализме единицы ценности, и что вообще социально-объективная попытка обоснования номинализма может исходить только из подобной предпосылки, которая сама является лишь обратной стороной игнорирования проблемы равновесия в стихийно-организованной «неорганизованной» общественной системе.</ref>.

Для него существует лишь проблема числового определения участия каждого в общественном продукте, соответственно тем или иным принципам. Уже здесь заложен зародыш игнорирования проблемы ценности и роли денег как мерила ценности и resp. — заострения всего внимания на функции денег как масштаба цен — этом любимом пункте всех номиналистов.

Делая ту же ошибку, что и Бендиксен, наш, на первый взгляд, стоящий на социальной точке зрения исследователь оказывается на деле субъективистом чистейшей воды, не умеющим остаться на социальной точке зрения, как только он переходит от тавтологической болтовни к анализу экономических явлений. Именно здесь кроется причина его полнейшего банкротства в похвальной попытке построения «совершенно новой теории хозяйства»…

Вернемся к дальнейшему изложению этой последней. — Итак, основная проблема, встающая перед теорией общественного хозяйства, заключается в вопросе о том, «на каких основаниях и в каких формах происходит участие отдельного хозяйствующего субъекта в продукте общественного производства, т. е. в общественном продукте, который в то же время является потребительным фондом»<ref>Стр. 37.</ref>; эту формулировку проблемы Эльстер повторяет неустанно.

Эльстер считает, что первый шаг к разрешению этой проблемы заключается в открытии глубокой истины, что «каждый ''покупает'' свою часть (Anteil) общественного продукта. Возможность покупать, т. е. покупательная сила каждого определяет его участие (Beteiligung) в «свободно-продающихся потребительных продуктах», является таким образом его возможностью участия в этой продукции; и границы этой покупательной силы определяются количеством денег, которые имеет данный субъект. которыми он располагает»<ref>Стр. 28.</ref>.


==== 3. Сущность денег ====

На основании этого открытия почти Прутковского масштаба Эльстер усматривает сущность денег в ''возможности участия'' (Beteiligungsmöglichkeit), в ''общественном продукте''. Выше, при разборе Бендиксена, мы уже видели, что Эльстер имеет еще два других определения денег: ''средство'' участия в общественном продукте и ''мера'' участия. Взаимоотношения этих определений нами уже освещены выше. — Легко заметить, что «возможность участия» у Эльстера соответствует тому, что Бендиксен называет притязанием, правом, квитанцией (Anrecht, Anweisung). Эльстер объясняет эту замену тем соображением, что его выражение лишает основания возражения критиков, указывающих, что деньги не дают собственно никакого права (в юридическом смысле) на блага. Выражение Эльстера, пожалуй, следует считать более удачным, чем выражение Бендиксена; однако, и против Эльстера можно выдвинуть возражение, что и его термин считает чем-то определенным и постоянным то участие в общественном продукте, возможность которого заключается в деньгах; между тем, как здесь перед нами в действительности подлинный мир относительности.

При разборе денег, как «средства участия в общественном продукте», выясняется, почему Эльстер, исправляя Кнаппа, ставит знак равенства между платежным средством и деньгами.

Платеж — не что иное, как ''перенесение'' возможности участия в общественном продукте. Платежное средство — это средство осуществления возможности участия и т. д. Различие между возможностью участия и средством участия —- чисто теоретическое; практически оба явления неразрывно связаны.

Как мы уже видели, Эльстер выводит свое понятие денег из якобы анализа денежного хозяйства; денежное хозяйство — это хозяйство, выражающееся в платежном общении (Zahlgemeinchaft). Платеж совершается при помощи платежного средства. Таким образом, всякое платежное средство является необходимым атрибутом денежного хозяйства, является, стало быть, деньгами. Если бы Эльстер поступил иначе, он нарушил бы стройность своей теории и, главное, лишился бы логической возможности провести то строгое разделение денежного и менового хозяйства, на котором он строит все свое здание. Но отожествление платежного средства. с деньгами, спасая Эльстера от этой опасности, оказывается совершенно роковым в отношении как раз того, что составляет душу денег у Кнаппа, а именно — утверждения о том, что деньги — создание правопорядка. По злой иронии судьбы душа денег Эльстера оказывается роковой для кнапповской души денет. Борьба двух душ здесь серьезнее, чем можно было бы предполагать. — В самом деле, кроме денег, которые являются хартальным платежным средством, Кнапп различает еще, как мы уже видели в первой главе, платежные средства, которые еще не стали деньгами (аморфное и морфично-пензаторное), и платежное средство, переставшее быть деньгами (жиро-оборот и т. д.). При таких условиях деньги, являющиеся ex definitione лишь ''хартальным'' видом платежного средства, могут быть рассматриваемы — насколько это правильно, мы уже пытались показать — как творение правопорядка; во всяком случае, они имеют определенное отношение к правопорядку уже ex definitione. Иное дело получается у Эльстера; оказывается, деньгами является не только хартальное платежное средство, при рождении которого правопорядок несомненно принимал деятельное участие, но и раковины — каури, и товарные деньги, и чековой оборот, — все это вещи, в существовании которых правопорядок ни сном, ни духом не виноват. — Лишь в одном месте Эльстер замечает столкновение двух душ денег и пытается выйти из положения поистине комическим маневром. «Бухгалтерские деньги (das Buchgeld!) — восклицает он. Является ли государство их создателем? Этот вопрос требует… еще ближайшего исследования. Здесь заметим лишь, что непозволительно оспаривать в качестве неверного известное основное положение государственной теории посредством указания на существование бухгалтерских денег. Как неоднократно указывалось, бухгалтерские деньги вообще не представляют денег в кнапповском смысле (in Sinne Knapp’s); поэтому его тезис о том, что деньги являются творением правопорядка, остается неопровергнутым и в том случае, если он в отношении возникновения бухгалтерских денег окажется несостоятельным»<ref>Стр. 212.</ref>. Наивность подобной защиты очевидна: ведь деньги — это не только определенный научный термин, которым каждый может называть все, что ему угодно. Деньги, кроме того, — явление действительности. Вопрос заключается в том, являются ли деньги в действительности творением правопорядка, как утверждает Кнапп; с точки зрения поправки Эльстера надо последовательно ответить: нет, не являются. — Значение всей этой контроверзы, которое, по нашему мнению, трудно переоценить, заключается в том, что узкие рамки хартализма трещат под натиском последовательно-продуманной номиналистической теории; подобие обоснованности основного тезиса номинализма — номинальности единицы ценности — достигается за счет разрушения основного тезиса хартализма.


==== 4. Основная проблема Эльстера ====

Как мы уже видели, Эльстер формулирует основную проблему своей «новой теории хозяйства» следующим образом: «на каких основаниях и в каких формах происходит участие отдельного хозяйствующего субъекта в общественном продукте»<ref>Стр. 43.</ref>. Таким образом, он берет быка за рога. Читатель-марксист, увидав такую постановку вопроса, невольно заинтересуется дальнейшей судьбой Эльстерских изысканий. Попытка Эльстера разрешить этот вопрос и крах этой попытки — на наш взгляд самое любопытное, что заключается во всей книге.

Путь к разрешению этого вопроса, по мнению Эльстера, указан еще Бендиксеном, который считает деньги «правом на свободно продающиеся предметы потребления, полученным посредством предварительных услуг (Ein durch Vorleistungen erworbenes Anrecht auf der verkaufsfreien konsumtiblen Production)». «Всякая возможность участия каждого в общественном продукте и в потребительном фонде покоится на услуге, вложенной в общественный продукт (Einschussbeistung in das Socialprodukt)», заявляет Эльстер.

Его, однако, не удовлетворяет целиком подобное торжество божественной справедливости и небесной гармонии, и он продолжает: «Общее количество денег находится в равновесии с совокупным общественным продуктом. Этот факт нельзя отрицать, он совершенно очевиден, но он не дает нам ключа к гораздо более трудному (и практически более важному) вопросу об отношении ''денежной единицы'' к продающимся благам, к вопросу об определяющих моментах ''«покупательной силы денег», к проблеме цены''. Это тоже относится к теории платежного сообщества». Здесь, казалось бы, Эльстер подходит к существу вопроса, но лишь для того, чтобы увильнуть от его разрешения и отделаться пустым заявлением в конце этого параграфа: «Вывод из предыдущих рассуждений пока лишь таков: возможность участия в общественном продукте — это предоставляемая общественной организацией каждому отдельному члену контр-услуги за его участие в производстве общественного продукта. С утверждением, что возможность участия в общественном продукте есть общественное отражение сотрудничества в создании этого продукта, выяснено первое из оснований, на которых происходит наделение отдельного хозяйствующего индивида результатами общественной работы»<ref>Стр. 46.</ref>. Второе основание, господствующее в организации платежного сообщества, заключается в следующем: «Все члены общества участвуют в общественном продукте в количественно выраженном отношении (in einem rein Zahlnmässig ausgedrükten Verhältnisse). Из этого положения, очевидность которого, по мнению Эльстера, бесспорна, он делает вывод, что «деньги — это число». «Деньги не благо, не вещь хозяйственного оборота, а техническое средство последнего — абстрактная единица; сумма, этих единиц в виде общего количества денег находится в соответствии общему количеству произведенных потребительных благ; не иначе, как, например, сумма акций предприятия находится в равновесии с реальным комплексом благ, который составляет имущество общества». Участие в продукте — такова ''сущность'' (Wesen) денег; число, количественное выражение этого участия — такова функция (Dienst).

«Ход дальнейшего исследования определяется теперь результатом предыдущих исследований. Мы знаем, что общественный продукт распределяется в количественном отношении между членами хозяйственного общения, и что денежная единица — это та счетная единица, которая лежит в основе этого способа распределения. Мы знаем далее, что возможности участия каждого определяются числом денежных единиц, которыми он располагает, и что он располагает такими денежными единицами лишь постольку, как и поскольку он, как производитель, сотрудничал в производстве общественного продукта». Эти блестящие открытия, могущие сделать эпоху в истории экономических идей, не удовлетворяют, однако, Эльстера вполне, и он решительно возвращается к самому опасному пункту, угрожающему ему теоретической смертью. «Таким образом, нам остается лишь обнаружить последнее: на каких дальнейших основаниях измеряется число тех возможностей участия, которые хозяйствующий субъект, с одной стороны, получает как «производитель» за каждое вложение в общественный продукт, и которые требуются от него, с другой стороны, как от «потребителя», за его спрос на отдельные блага. Иными словами: проблема цены и проблема дохода, которая есть лишь часть проблемы цены, — должны быть исследованы»<ref>Стр. 47—48.</ref>.

Наконец-то, Эльстер не уклоняется более в сторону и пытается «на проклятые вопросы дать ответы нам прямые». Правда, благодаря его последовательности ответ получается совершенно неожиданный и, пожалуй, небывалый в экономической литературе.

Эльстер неоднократно подчеркивает значение проблемы цен для денежной теории. Последняя не может, конечно, исчерпать проблему цен; но задачей денежной теории является не только открытие сущности цены, но и выяснение определяющих моментов цен. Эльстер отделяет абстрактную проблему цены от конкретной проблемы, заключающейся в том, чтобы определить высоту отдельных цен в отдельных возможных случаях. «Абстрактная проблема цен — это коренной вопрос общего учения о деньгах»<ref>Стр. 48.</ref>, — не устает повторять Эльстер.

Эльстер здесь высказывает отмеченное нами выше утверждение о совпадении цены и дохода, которое он формулирует следующим образом: «Цены и доходы по своему существу одно и то же, а именно: деньги образуют численный ключ распределения, которым определяется процесс распределения благ в современном хозяйстве».

Отсюда Эльстер делает три вывода.

Во-первых, вовсе не является новостью, что покупают не деньги, а доходы.

Во-вторых, доходы оказывают определяющее влияние на цены потребительных благ.

В-третьих, связь между доходами и ценами — самоочевидна, ибо доходы — это и есть цены, а все цены находятся в связи между собой, что необходимо следует из самого понятия.

Последнему пункту Эльстер придает огромное значение. Этот вывод, говорит он, еще не разрешает вопроса об основаниях, определяющих величины цен, но «тот взгляд, что доходы и есть цены, и признание всесторонней обусловленности всех цен» приводит к признанию того факта, что «уже существующие цены имеют ''решающее'' значение (massgebliche Bedeutung для вновь возникающих цен». Но и это не выясняет, однако, вопроса, «как могли когда-то возникнуть первые цены и какие обстоятельства определили их высоту»<ref>Стр. 52.</ref>.

«Здесь мы стоим перед проблемой, — торжественно — заявляет Эльстер, — которую я… определил, как проблему хозяйства, как единственную проблему (als ''das'' Problem), исходя из воззрения, что она единственная, в разрешимость которой я не могу верить».


==== 5. Трансцедентализм в экономической теории ====

Перед нами любопытный случай трансцендентализма в экономической теории. Проблема цен объявлена непознаваемой. Не трудно заметить, что оговорка насчет того, что эта непознаваемость относится лишь к первичным ценам, не выдерживает критики. Всякая новая цена всякого нового товара, таким образом, становится совершенно непознаваемой, ибо, в самом деле, в чем может выразиться соразмеряющее значение уже существующих цен при возникновении цены вновь открытого радия; почему этот радий будет стоить столько-то денежных единиц, а не вдвое больше или меньше; и в том, и в другом, и в третьем случае соразмеряющее влияние уже существующих цен одинаково хорошо проявится, или вернее, не будет иметь никакого значения, потому что это соразмеряющее влияние служит Эльстеру лишь средством хоть частично скрыть свое банкротство.

А между тем, банкротство полнейшее, в особенности, если вспомнить, с какой помпой было возвещено о «совершенно новой теории» хозяйства. Эльстер разрушает кумиров буржуазной экономической теории, оставляя пустое место. Он в общем недурно (хотя совершенно неоригинально) опровергает теорию субъективной ценности (которую он почему-то называет классической, ссылаясь на высший для него, очевидно, авторитет в области экономической науки Филипповича). «Субъективная ценность благ, как субъективно-психологический факт, — заявляет он, — несовместима с объективно-количественным (числовым) выражением». Таким образом, он разрушает теорию ценности, пытающуюся быть в то же время теорией цен. «Отрицательное положение, что цена, как число, не может быть выведена из ценности благ, имеет высокое значение для теории денег. Оно заставляет признать, что денежная теория находится вне какой-либо связи с учением о ценности, и ведет таким образом к. отрицанию всех попыток исходить из теории ценности к познанию цен и к открытию сущности денег»<ref>Там же, стр. 54.</ref>. Основание цен Эльстер смело объявляет лежащим по ту сторону человеческого познания. А затем он, подобно Бендиксену, строит понятие объективной ценности, играющее у него довольно заметную роль.

«Субъективные ощущения удовольствия, — говорит Бендиксен — являются абсолютными ценностями, но они неизмеримы, в особенности неизмеримы в деньгах (и не относятся, вследствие этого, к науке о хозяйстве). Объективные ценности, наоборот, относительны. Против всех правил, субъективное здесь абсолютно, а объективное относительно. Ибо объективные ценности рынка определяются лишь отношениями друг к другу, и их денежное выражение может удвоиться или уменьшиться вдвое, в то время, как их отношение между собой останется тем же самым»<ref>Geld u. Kapital, стр. 30.</ref>.