Редактирование: Петри Ф. Социальное содержание теории ценности Маркса (раздел)

== Глава I. Качественная проблема ценности ==


=== 1. Общественные отношения производства ===

[# 26] Положение ''Маркса'' о том, что категории экономической теории должны быть выражениями общественных отношений, имеет своей предпосылкой определенное понятие общества. Что же понимает под обществом в этой связи Маркс? «В процессе производства люди воздействуют не только на природу, но также и друг на друга; они только и могут производить, воздействуя друг на друга определенным образом и взаимно обмениваясь их работами. Чтобы производить, они вступают в определенные связи и взаимоотношение друг с другом, и только в рамках этих общественных связей и отношений имеет место производство… Производственные отношения в их совокупности образуют то, что называется общественными отношениями, обществом»<ref>''Marx'', Lohnarbeit und Kapital, S. 25.</ref>. Итак, мы сталкиваемся здесь с основным понятием ''общественных отношений производства''. В свое исследование мы снова внесем здесь известное ограничение: так, мы оставим без внимания тот ход мыслей, в силу которого производственные отношения попадают на центральное место в материалистическом понимании истории, причем производственное отношения, с одной стороны, обусловливаются развитием производительной силы труда, а с другой — они же выступают в [# 27] качестве последней определяющей причины общественной жизни. Здесь мы должны только остановиться на том, что заложено в самом понятии производственных отношений и что связано с понятием ценности.

Прежде всего, в ''формальном'' смысле общественные отношения производства суть отношения между людьми, которые относятся друг к другу не как объекты, а как свободные целеполагающие субъекты. Тем самым в общественных отношениях производства находят свое выражение не реально-причинные отношения вещей или людей как объектов внешнего мира, а идеальные отношения людей как ''субъектов'', т. е. известное взаимное ограничение и отношение их свободных сфер деятельности по отношению друг к другу. Общественное отношение производства с формальной стороны следует мыслить по типу правового отношения, а не реального отношения зависимости. В этом исходном пункте, согласно которому человек рассматривается как субъект (а это очень хорошо согласуется с предположением полного подчинения эмпирического человека закону причинной зависимости) и тем самым исключается из всего круга объектов внешнего мира, лежит корень того «антропоцентрического предрассудка»<ref>''Marianne Weber'', Fichtes Sozialismus und die marxische Doktrin, S. 80.</ref>, который состоит в том, что человек и человеческий труд противостоят всем другим средствам производства как нечто совершенно своеобразное. Эта мысль, будучи развита далее, приводит к тому положению Маркса, что для общественного анализа источником ценности должен являться только человеческий труд, в то время как с естественно-технической точки зрения оказывается верным положением Petty, «что труд — отец, а земля — мать богатства».

Что же понимает Маркс ''по существу'' (materiell) под «общественными отношениями производства»? Здесь важно уяснить отличие от ''чисто технического'' процесса производства, процесса труда. Процесс труда исчерпывается следующими моментами: он сводится, ''во-первых'', к целесообразной деятельности, к труду, как таковому, ''во-вторых'', к предмету труда и, ''в-третьих'', к орудию труда. [# 28] Вещественные условия производства, сырье, вспомогательные материалы, орудия производства, короче, средства производства играют здесь чисто техническую роль. Но и рассмотрение совместного действия людей в процессе труда — будь то простая кооперация или разделение труда — находится также еще исключительно в царстве технического. Взаимные отношения частичных рабочих, представляющих составные части целостного сложного организма, еще не суть общественные отношения производства. Точка зрения, с которой мы воспринимаем процесс производства, как общественный процесс, основывается поэтому не на отношениях, в которые вступают отдельные, совместно действующие частичные рабочие ради создания целого, годного к употреблению продукта, как понимал разделение труда, например, Адам Смит. У него поэтому вполне последовательно разделение труда в обществе совпадало с разделением труда в мастерской; последняя была лишь микрокосмом первого. Процесс производства, основанный на разделении труда, в его общественном значении мы поймем лишь в том случае, если мы рассмотрим его реальное, правовое расчленение, идущее рука-об-руку с его технической дифференциацией, а именно распределение материальных условий производства (орудий производства, земли) между членами общества и вытекающие отсюда особые общественные функции отдельных агентов производства. Труд, орудия производства и земля выступают здесь, таким образом, не в той их роли, которую они играют в ''техническом'' процессе труда, а в их общественном значении, как условия производства, распределенные в исключительное владение между определенными общественными классами в виде наемного труда, капитала и земельной собственности; тем самым они выступают как основа определенного социального расчленения производства. Теперь мы имеем основу для определения понятия общественного отношения производства: ''это есть особое социальное отношение, которое возникает между людьми, участвующими в основанном на разделении трудя процессе производства, благодаря реальному правовому распределению технических условий процесса труда''.

[# 29] Если мы рассматриваем общественные отношения производства ''в состоянии покоя'', то они содержат в себе только определенное распределение собственности на материальные условия производства. Однако особенность метода Маркса заключается в том, что он выводит своеобразие экономических категорий из движения и хода процесса общественного воспроизводства<ref>''Kautsky'', Neue Zeit, IV, 1886, S. 55.</ref>. Поэтому производственным отношениям соответствуют определенные отношения распределения; более того, эти последние представляют только обратную сторону производственных отношений. «Так называемые распределительные отношения создаются исторически определенными, специфически общественными формами процесса производства и теми отношениями, в которые вступают между собой люди в процессе воспроизводства своей человеческой жизни и соответствуют этим формам и отношениям. Исторический характер этих отношений распределения есть исторический характер производственных отношений, иную сторону которых они только и выражают собой»<ref>''Marx'', Kapital, III ч. 2. S. 420.</ref>. Итак, распределительные отношения не только включаются в понятие производственных отношений, но они представляют даже их существеннейший и характеризующий их момент. Тот способ, посредством которого люди вступают во взаимные отношения в производстве, находит свое выражение в том способе, посредством которого распределяется продукт. «Рикардо, — говорит Маркс, — задачей которого было понять производство в его определенной социальной организации и который был экономистом производства par excellence, объявил именно поэтому ''не'' производство, а ''распределение'' подлинной темой современной политической экономии».

Резюмируем: Маркс считает, что категории политической экономии должны быть теоретическими выражениями общественных отношений производства. Общественные же отношения производства суть отношения между людьми как субъектами, они суть тот способ, посредством которого люди как субъекты права вступают в основанном на разделении труда процессе производства во взаимные отно[# 29]шения, а сферы их свободной деятельности взаимно ограничиваются и обусловливаются. Эти идеальные отношения включены в производство и получают свое наиболее определенное выражение в отношениях распределения, которые только представляют производственные отношения «sub alia specie»<ref>''Marx'', Kapital, III ч.2, S. 55.</ref>.


=== 2. Общественные отношения производства и правовые отношения ===

'''Маркс и Штаммлер. Производственные и правовые отношения. Производственные и правовые отношения в теории исторического материализма.'''

Казалось бы, что анализ общественных производственных отношений в существенном сводится к анализу существующих, регулирующих хозяйственную жизнь, правовых отношений; для того, чтобы получить представление о виде социальной организации и о сущности производственной общности, нам было бы достаточно перечислить фактически действующие законы, нормы обычного права и другие правовые нормы, регулирующие хозяйственную жизнь в определенную эпоху. Если бы это было взглядом Маркса, то последний не на много отклонялся бы от постулата Штаммлера, согласно которому всякое социальное изучение может иметь место лишь при наличии формы внешнего регулирования. На долю социального исследования в таком случае фактически не осталось бы ничего иного, помимо классифицирующей и статистической обработки «экономических феноменов» в том виде, как ее наметил Штаммлер в своей систематике общественно-хозяйственных явлений<ref>''Stammler'', Wirtschaft u. Recht, S. 252 ff.</ref>.

Но весьма далекий от того, чтобы стоять на этой точке зрения Штаммлера, или же, как упрекает Маркса Штаммлер, стоять здесь на полпути, Маркс ''в действительности идет гораздо дальше Штаммлера''. Один из наиболее существенных взглядов Маркса, на котором покоится весь его социальный анализ капиталистического процесса производства, заключается в том, что ''правовые [# 31] отношения и производственные отношения'' не тождественны, и что поэтому социальный анализ должен извлечь из-под исключительно формальных правовых отношений более глубоко лежащий слой социальных отношений. В этом именно смысле Маркс писал против Прудона: «В действительности Прудон интересовался собственно лишь существующей современной буржуазной собственностью. На вопрос о том, что такое эта собственность, можно было ответить лишь после критического анализа политической экономии, которая обнимала бы всю совокупность этих отношений собственности и не в их юридическом выражении, как отношений волевых, а в их реальной форме, как отношений производства»<ref>''Marx'', Elend der Philosophie, S. 26.</ref>.

Однако это не всегда было так. Маркс иллюстрирует эту противоположность буржуазной формы хозяйства другим историческим формациям общества на примере примитивной коммунистической общины или отношений личной зависимости в средние века, или также на примере воображаемого «союза свободных людей, которые работают при помощи общих средств производства и ''сознательно'' затрачивают свои различные индивидуальные рабочие силы; как одну общественную рабочую силу». То, что отличает все эти общественные формации, несмотря на особенности каждой из них, от буржуазного, производящего товары общества, сводится к тому, что здесь взаимные отношения людей в процессе производства, разграничение сфер их деятельности, отношения господства и подчинения, как они выражаются в участии в результатах производства, т. е. в распределении, представляются ''сознательно урегулированными''. Социальное положение каждого в производстве находит здесь непосредственное выражение в правовом положении; производственные и правовые отношения здесь непосредственно совпадают. Иначе в производящем товары «буржуазном» обществе. Французская революция и последовавшие за ней события уничтожили все те сложные правовые образования, которые при феодальном способе производства господствовали над хозяйственной жизнью, регулируя ее до мелочей. Основными правовыми институтами, [# 32] на которых было воздвигнуто новое буржуазное общество, стали ''частная собственность'' и дополняющая ее ''личная свобода''. Тем самым было уничтожено всякое прямое регулирование социальной жизни людей, и на место порядка, зафиксированного в праве и охватывающего все вплоть до самой последней мелочи, выступило косвенное регулирование или, по удачному выражению Штаммлера, регулирование «на длинной веревочке» (am langen Seile). Общественная организация распалась на бесчисленное множество атомов, действующих в собственных интересах частных воль, вступающих во взаимные отношения не в силу наперед составленного плана, а путем меновых сделок и договоров, служащих их частным интересам. Исключительно формальный, отграничивающий лишь широкие рамки, правовой принцип свободы и частной собственности наполняется конкретным содержанием лишь в зависимости от того, как реагируют на него личные интересы отдельных индивидов. В этом ''анорганическом'' (стихийном) характере правового порядка и следует заполнить недостающие звенья; это заполнение, по мнению Маркса, и должно отграничить особый круг задач теоретической политической экономии как одной из общественных наук.

Исключительно абстрактные, не заключающие в себе никакого принципа ''положительного'' порядка, правовые принципы частной собственности и личной свободы наполняются тем положительным содержанием, которое дается им частными, руководящимися своими меняющимися интересами, единичными волями посредством всей полноты договорных отношений. Поскольку эти частные меновые сделки, совершающиеся в форме самых различных правовых договоров, рассматриваются как частные случаи применения общих норм частной собственности и личной свободы, постольку они выступают как юридические волеизъявления, как ''правовые отношения''. Именно поэтому Штаммлер и требовал от всякого социального исследования, чтобы оно было исследованием явлений, как явлений внешне урегулированных. Но данный метод является исключительно ''формальным'', он не исчерпывает явле[# 33]ния как ''правового в более широком смысле слова''<ref>Ср. критику ''Spann’a'' (Wirtschaft und Gesellschaft, 153 ff), направленную против Штаммлера: «…Явления постоянно лежат внутри ''обширного пространства'', которое правовыми и другими регламентирующими отношениями открывается всему своеобразию их заполнения; познание этих явлений ''принципиально'' не может быть познанием самих правовых отношений, ибо оно является познанием их заполнения в его своеобразии»; но отсюда во всяком случае, не вытекает тот вывод Spann’a, что единственно возможным для познания этих фактов методом остается метод каузальный.</ref>.

Напротив, в рамках негативного, абстрактного правового порядка только фактическая игра частных интересов дает положительное регулирование человеческих отношений, которое хотя и не является сознательным, однако ''фактически'' аналогично публично-правовому упорядочению производственного процесса средневековья, охватывает определенные социальные отношения, ускользающие от абстрактных правовых категорий.

Это, по верному выражению<ref>См. ''Karner'', Die soziale Funktion der Rechtsinstitute, S. 36.</ref>, «фактическое право», которое развивается в широких границах абстрактного, анорганического правового порядка, есть то, что Маркс называет общественными отношениями производства. ''Поэтому в буржуазном обществе, основанном на свободной конкуренции, правовые и общественные производственные отношения не совпадают''; эти понятия выражают одно и то же общественное явление, но взятое в различных аспектах. В первом случае оно берется как частный случай применения абстрактных норм, во втором — как конкретное правовое отношение, как определенное, установленное игрой частных интересов социальное отношение.

Хотя здесь речь идет лишь о специальной области мира идей Маркса, а именно о методе, который Маркс фактически применял для понимания «экономического фундамента»; мы сознательно оставляем в стороне все проблемы, касающиеся основ материалистического понимания истории, — однако, это различие между правовыми и производственными отношениями дает нам повод вкратце затронуть одну контроверзу материалистического понимания [# 34] истории, а именно вопрос о том, в какой мере у Маркса в конструкции «экономического фундамента» уже содержится юридический момент. Не получится ли при нашем понимании противоречия с учением об «юридической надстройке»? Не совсем ясному толкованию Hammacher’a<ref>''Hammacher'', Das philosophisch-oekonomische System des Marxismus, S. 161, bis 166.</ref>, что в понятие производственного отношения уже включено выходящее из области чисто технического правовое содержание и что производственные отношения «содержат в себе одновременно также определенные отношения собственности», противостоит другое понимание, которое было высказано Дилем<ref>Conrads ''Jahrbücher'', Bd. XL, S. 110/11.</ref> в критике произведения Hammacher’a: «Если бы Маркс действительно отождествлял производственные отношения с отношениями собственности, по тем самым, я сказал бы, было бы уничтожено все своеобразие его философии истории. Тогда вся общественная жизнь была бы сведена не к одному единственному принципу, а к двум — техническому и юридическому, — и тогда, следовательно, необходимо было бы поставить вопрос: как же возникла та собственность, которая, наряду с техникой, должна быть таким же последним решающим фактором». Наше понимание Маркса соприкасается с обоими взглядами, но оно занимает среднюю между ними позицию. Техника остается последним определяющим фактором, с развитием которой связано развитие общества и развитие общественных отношений производства, поскольку при этом речь идет о «необходимых, от воли людей независимых» производственных отношениях. Однако следует строго отличать самые производственные отношения, как определенные формы ''общественной'' жизни, от их технической основы; как социальные категории они включают определенные правовые отношения. Но и в этом разъясненном смысле они опять-таки резко отличаются от правовых отношений в узком смысле, от тех выступающих в сознании общества и регулирующих хозяйство норм права, которые увязываются в некоторую систему права. Маркс и разумел под «юридической надстройкой» именно эти последние. «Чтобы данные [# 35] вещи могли относиться друг к другу как товары, товаровладельцы должны относиться друг к другу как ''лица'', воля которых господствует в этих вещах; таким образом, один товаровладелец лишь по воле другого, следовательно, каждый из них лишь при посредстве одного общего им волевого акта может присвоить себе чужой товар, отчуждая свой собственный. Следовательно, они должны признавать друг в друге частных собственников. Это юридическое отношение, формой которого является договор, — все равно, выражен ли он законно или нет, — есть ''волевое отношение, в котором отражается экономическое отношение''. Содержание этого юридического или волевого отнесения дано самим экономическим отношением»<ref>''Marx'', Kapital, I. S. 50–51. Ср. также Kapital, III. S. 328: «Юридические формы, в которых проявляются эти экономические сделки как волевые действия участников, как выявления их общей воли и как обязательства, к выполнению которых принуждает государство, — будучи просто формами, не могут определять самого содержания сделок. Они только выражают его».</ref>. На этом несовпадении правовых и производственных отношений, таким образом, покоится учение Маркса об юридической надстройке; ''отвлекаясь от их формально'' одинаковой природы, как правовых отношений, мы имеем дело с двумя резко различающимися комплексами явлений.


=== 3. Трудовые отношения как общественные отношения производства ===

'''Качественная и количественная проблемы ценности. Потребительной ценности несвойственно выражать общественные отношения производства. Труд как орудие анализа общественных отношений производства. Фетишизм.'''

Как мы видели, в категориях политической экономии Маркс видит выражение общественных отношений производства. Последние по своей ''формальной'' структуре представляются социальными отношениями людей, как ''субъектов права'', ''но материально'' они отличаются от правовых отношений, как частных случаев применения регулирующих общество абстрактных правовых норм. Тем самым мы ухватываем тот элемент, который позволит нам проникнуть в структуру марксова понятия ценности, ибо [# 36] понятие ценности представляет лишь одно, — правда, важнейшее — применение этих общих основных методологических положений.

В своем учении о ценности Маркс примыкает к классической политической экономии, а также и к установленному ею противоречию между потребительной и меновой ценностью. Однако то, что у классиков было различием двух эмпирических явлений, требующих различного объяснения, у Маркса становится противоположностью методов рассмотрения явлений. В этом преобразовании противоречия, которое раньше вкладывалось в самую вещь, в противоречие методов изучения, Маркс выявляет себя подлинным наследником немецкой идеалистической философии, из оков которой он никогда полностью не мог освободиться. Поэтому считать учение Маркса о ценности лишь развитием и более детальной разработкой теории ценности Рикардо, это значит стать на неправильную точку зрения по отношению к теории ценности Маркса; правда, повод к этому был дан самим Марксом. Но если Маркс и считает себя последователем и завершителем Рикардо, то только марксистски интерпретированного Рикардо, понятия и категории которого Маркс наполнил свойственной ему .самому жизнью. Между Рикардо И Марксом залегает немецкая идеалистическая философия. Мышление Рикардо — чисто естественно-научное, генетическое, в то время как теория ценности Маркса, несмотря на свою натуралистическую внешность, свидетельствует о не вызывающей никаких сомнений смене самого метода понимания общественной жизни.

В свете этой перемены в самом методе понимания задач теории ценности вообще становится очевидным, что теория ценности Маркса содержит в себе некоторые ''априорные'' моменты, уяснение которых только и может обеспечить понимание всего ее своеобразия. Совокупность вопросов, относящихся к методологической структуре понятия ценности, можно в виде ''качественной'' проблемы ценности противопоставить ''количественной'' проблеме ценности, которая вращается в круге вопросов, касающихся величины меновой ценности. Хотя сам ''Маркс'' и указал путь такому расчленению качественной и количественной проблем ценности, однако нельзя сказать чтобы это расчленение [# 37] было отчетливо проведено им в «Капитале». Напротив, самую неясность первых глав «Капитала» о ценности, по-видимому, следует отнести на счет того обстоятельства, что здесь трактуются слитно эти две совершенно различные задачи, которые могут быть решены лишь совершенно различными способами. В этих главах априорная конструкция сплетается с эмпирическим методом доказательства. При этом первая — как будет показано дальше — имеет в виду качественную проблему ценности, а второй — количественную проблему ценности. Раздельное обсуждение этих двух проблем будет содействовать внесению ясности в некоторые темные, запутанные места; особенно же полезным оно будет для понимания отношения между I и III томами «Капитала».

Прежде всего, мы рассмотрим ''качественную'' проблему ценности в марксовом смысле, т. е. поставим вопрос об исходном методологическом пункте, иначе сказать, об этом a priori и теории ценности. Процесс обмена, в каких бы по форме юридических сделках он ни осуществлялся в обществе, основанном на разделении труда, частной собственности и личной свободе, — он есть нечто большее, чем спорадическое, случайное дополнение хозяйства отдельных индивидов. Обмен становится регулярным общественным процессом, необходимым моментом общественного процесса воспроизводства. Только обмен, как такой функционально определенный, связующий член распавшегося на атомы общества, а не «случайный обмен ручек и почтовых марок на школьной скамье»<ref>''Нilfеrding'', Neue Zeit, 23, I.</ref>, может стать предметом теории ценности, ибо только в таком, связанном с условиями производства, обмене может иметь место объективная закономерность.

Вступающие в процесс обмена товары, рассматриваемые с чувственно-натуральной стороны, представляются прежде всего ''потребительными ценностями'', полезными вещами, которые обмениваются друг на друга в определенных, соответствующих их естественным свойствам, количествах. Отношение меновых ценностей поэтому представляется прежде всего как «количественное отношение, в котором обмениваются друг на друга потребительные ценности». Если в этом отношении меновых ценностей усматривать только [# 38] обмен ''потребительных ценностей'', как таковых, то в нем сбудут схвачены лишь чувственно-натуральные отношения между потребляющим человеком и продуктом, но не установленные обменом ''общественные отношения между людьми как субъектами права''. Субъективная теория ценности, которая принимает во внимание лишь потребительную ценность обмениваемых благ, пребывает в области чисто вещных отношений причин и следствий. Она видит в обмене только некоторое изменение, например, увеличение состояния удовлетворения изолированного ''психологического'' субъекта. Таким образом, отношение меновых ценностей она понимает не как общественные отношения производства, а как естественную связь вещей. В противоположность этому Маркс ''ясно'' подчеркивает свою точку зрения: «Какова бы ни была ''общественная форма'' богатства, потребительные ценности образуют всегда его безразличное по отношению к этой форме содержание. ''По вкусу'' пшеницы нельзя узнать, кто ее произвел: русский крепостной, французский парцелльный крестьянин или английский капиталист. Хотя ''потребительные ценности'' составляют предмет общественных потребностей и поэтому находятся между собой в общественной связи, ''однако, они не выражают никаких общественных отношений производства''… Потребительная ценность в этом своем безразличии к экономическим определениям форм, т. е. потребительная ценность, как таковая, лежит по ту сторону круга исследования политической экономии»<ref>''Marx'', Kritik der politischen Oekonomie, S. 2.</ref>. Маркс отвергает потребительную ценность лишь в качестве цели экономического анализа обмена, но он не исключает ее из каузального экономического исследования вообще.

С точки зрения метода Маркса, отказ от субъективной теории ценности не является вследствие этого вопросом ее «''опровержения''» или вопросом о более правильном анализе данных фактов. Маркс с самого начала становится на совершенно иную точку зрения и требует принципиально иного метода: меновое отношение следует понимать не как ''вещное'' отношение между ''психологическими'' субъектами, но как ''общественное отношение'' между [# 39] субъектами права. «…Товарная форма и отношение ценностей продуктов труда, в котором она выражается, не имеет абсолютно ничего общего с их физической природой и вытекающими отсюда вещными отношениями».

Однако, каким образом меновое отношение, которое представляется количественным отношением вещей между собой, можно представить в качестве общественного производственного отношения, отношения между людьми? Здесь мы и наталкиваемся на тот решающий пункт, где явно выступает априорность принципа труда как меры ценности. Благо, потребительная ценность есть прежде всего только ''естественная'' вещь с определенными объективными свойствами, т. е. сладкая, твердая, тонкая и т. д., но как продукт труда она — «чувственно-сверхчувственная вещь», сверхчувственная в том смысле, в каком человек вообще, в качестве обладающего волей субъекта, противостоит объективному чувственному миру. Но это и есть та своеобразная постановка, то исключительное акцентирование ценности, которая в философских построениях немецкого идеализма признается за человеком как волевым субъектом в противоположность предметной природе, акцентирование, которое прорывается здесь у Маркса в весьма натуралистически-завуалированной форме. Такая постановка и позволяет ему наполнить теорию трудовой ценности Рикардо совершенно новой, своеобразной жизни. В потребительной ценности, как продукте труда, овеществляется частица человеческой личности. Если такая потребительная ценность достается кому-либо в собственность, — пусть это произойдет и очень сложным путем, — то тем самым ему дается косвенная возможность распоряжаться продуктом человеческой деятельности, а вместе с тем и самим человеком<ref>Что Маркс понимал труд в материальном производстве как поглощение моральной личности, вытекает из следующего места: «При данной интенсивности и производительной силе труда часть общественного рабочего дня, необходимого для материального производства, тем короче, часть же времени, остающегося для ''свободной, умственной и общественной деятельности'' индивидов, тем больше, чем равномернее распределен труд между всеми способными к труду членами общества… В капиталистическом обществе свободное время для одного класса создается путем превращения всей жизни масс в сплошное рабочее время» (Kapital, I, S.493). Подобное см. Theorien über den Mehrwert, III, S. 305.</ref>.

[# 40] Мы видим, что изложенное выше положение Маркса, а именно, что в категориях политической экономии следует видеть социальные, общественные отношения производства в применении к исследованию меновой ценности, непосредственно приводит к ''труду'' как принципу ценности. Если вообще основной принцип исследования экономических отношений заключается в том, чтобы уяснить себе «фактические правовые отношения», проявляющиеся и осуществляющиеся в рамках правового сознания общества посредством игры частных интересов, т. е. уяснить себе эти возникшие в процессе обмена конкретные социальные отношения, то взор не должен останавливаться на пестром разнообразии, на чувственной внешности товарных тел. Товар, как потребительная ценность, есть только природная вещь; как бы его ни вертели и ни поворачивали, он, как потребительная ценность, не может быть постигнут в своем общественном значении. Только ''одно'' свойство товара делает возможным признать его носителем и выразителем общественных отношений, и это — то его свойство, что он ''продукт труда'', ибо, как таковой, мы рассматриваем товар не с точки зрения потребления, а с точки зрения производства, как овеществленную человеческую деятельность, судьба которой в ходе сложного процесса обращения является поэтому и судьбой, стоящей за ним, поглощенной им в процессе производства, человеческой личности<ref>''Simmel'' (Philosophie des Geldes, S. 457) говорит: «…Телесное и духовное человека, его интеллект и его воля приобретают в труде особенность, которая отрицает эти потенции, поскольку все они рассматриваются одинаково в покоющемся сосуществовании; труд есть единый поток, смешивающий эти силы, как ручьи, и стирающий различие своего бытия в безразличии продукта».</ref>.

В этом и заключается содержание основного учения Маркса о ''фетишизме экономических отношений'', наиболее простой и основной формой которого является фетишизм товара, т. е. фетишизм простого отношения меновых ценностей. ''Общественные'' отношения, в которые люди вступают в процессе материального производства, скрываются за вещными отношениями в обмене конкретных потребительных ценностей и могут быть вскрыты только путем анализа имманентных трудовых отношений. «Обще[# 41]ственное отношение лиц представляется, наоборот, как общественное отношение вещей»… «только благодаря привычке повседневной жизни кажется совершенно обычным и само собой понятным, что общественные отношения производства принимают форму вещей, и что отношение ''лиц'' в их труде представляется, напротив, как отношение, в которое ''вещи'' вступают друг к другу и к людям»<ref>''Marx'', Kritik der politischen Oekonomie, S. 10, 11.</ref>. То, что в предыдущих периодах развития общества было сознательным общественным регулированием или прямой личной зависимостью, скрывается теперь за меновым движением вещественных благ, приводимых в движение лишь механической силой конкуренции, совершенно независимо от всяких человеческих отношений. Это обстоятельство находит себе выражение в самостоятельном бытии ценности, вытекающей, по-видимому, из ''их естественной природы''. Своим учением о фетишизме товара Маркс стремится преодолеть именно эту ''натуралистическую трактовку конкуренции'', которая руководствуясь механистической аналогией, в товарном обращении видит лишь движение вещных товарных тел в пространстве<ref>Эта механистическая точка зрения в последнее время нашла свое последовательное проведение у Шумпертера.</ref> и которая обрекает людей в их абстрактном социальном равенстве на роль пассивных зрителей. Он ведет нас из сферы обращения готовых товарных тел в сферу их производства; здесь, на фабриках и в мастерских, мы видим, как сами люди растворяют свою личность в продукте. И этот продукт, лишь только он вступил в обращение, не является более естественной вещью; он представляет собой уже насквозь и целиком творение людей, окаменевшее бытие живой силы труда; хотя сам он мертв и безмолвен, тем не менее в своих судьбах он отражает судьбу человека, стоящего за ним в качестве его непосредственного производителя. При таком понимании ''единства процесса производства и процесса обращения'' процесс обмена товаров превращается из безразличного естественного движения, из чисто вещного отношения продуктов, совершенно не затрагивающего социальной структуры общества, в общественное отношение трудовых личностей.

[# 42] Преодоление объективной теории ценности, особенно трудовой теории ценности, многократно приписывалось влиянию философии Канта; при этом прослеживалась линия исторического развития, ведущая от Канта через немецкую политическую экономию начала XIX века, через Soden’a, Hufeland’a, Lotz’a вплоть до австрийцев. Simmel указывал на то, что философия ''Канта'' должна была по своему общему построению дать точку опоры субъективной теории ценности, ибо ценность есть только форма вещей, которая не присуща вещам, как таковым, но которую придает вещам сам субъект. Эти обстоятельства привели Schulze-Gewernitz’a<ref>Archiv für Sozialpolitik, 1910 изд. XXX, S. 828; однако см. S. 830.</ref> к выводу, что и в вопросах экономической теории необходимо резко поставить альтернативу: Кант или Маркс? — как альтернативу между субъективным и объективным учением о ценности. Однако и учение Маркса о фетишизме экономических категорий и вытекающее из него возрождение теории трудовой ценности имеют в конечном счете своим крестным отцом Канта, ибо предпосылкой этого учения Маркса является учение Канта о примате практического разума, согласно которому человек и человеческие отношения противопоставляются всей остальной природе в силу особого, совершенно отличного акцента ценности (Wertakzent). В своем экономическом применении учение Канта, опосредственное долгим историческим процессом, в особенности же Гегелем, снова появляется на свет в том постулате Маркса, что за вещными отношениями товарного обращения должны быть вскрыты идеальные социальные отношения.


=== 4. Понятие абстрактно-всеобщего труда ===

'''Абстрактно-всеобщий труд. Равный труд. Простой и сложный труд. Общественно-необходимый труд.'''

Мы уже видели, что Маркс, сочетав унаследованный от классической политической экономии дуализм потребительной и меновой ценности с развитыми немецкой идеалистической философией противоречиями генетического и критического методов миропонимания, тем самым поднял его до степени всеохватывающего дуализма методов исследования хозяйственной жизни: первый ориентируется на потребительную [# 43] ценность, прослеживая натурально-вещественные зависимости, второй — на меновую ценность, вскрывая общественные отношения, скрытые под этими вещными отношениями. ''Труд'' при этом становится средством этого общественного анализа, ибо сам он обладает двойственностью: по отношению к потребительной ценности он выступает как формирующая и придающая внешний образ естественная сила, по отношению к общественным определениям — как деятельность, и затрата человеческой личности. Этот двойственный характер труда, — с одной стороны, труд, как ''конкретный, полезный труд'', как техническая естественная сила, а с другой — труд, как абстрактно-всеобщий труд, который, как таковой, является мерой общественных связей, — был разработан Марксом с особой силой. Несмотря на это, именно это учение об абстрактно-всеобщем труде, как субстанции ценности, вызвало наибольшие возражения, чему немало содействовало и само изложение Маркса. И это по двум причинам: прежде всего, наряду с недостаточным расчленением качественной и количественной проблемы ценности, этот вопрос сводится к различным формам редукции, которые Маркс неотчетливо различал в своем сжатом изложении; но сверх того возникает и действительная неясность, так как методологический дуализм (ср. сказанное во введении) исключает здесь возможность целостного представления. Поэтому наша трактовка данного понятия будет сознательно односторонней; это сделано с той целью, чтобы подчеркнуть эту, до сих пор упускаемую сторону из всего содержания теории ценности Маркса.

Мы различаем четыре основных момента:

а) абстрактно-всеобщий труд, б) равный, одинаковый труд (gleiche Arbeit), в) простой труд в противоположность сложному труду, г) общественно-необходимый труд.

а) Что же следует понимать под абстрактно-всеобщим трудом, в противоположность труду конкретному, полезному? При интерпретации этого темного, неясного понятия мы должны исходить из тех ''целей'', которым должно было служить у Маркса это понятие; при этом мы и здесь поступаем опять-таки сознательно односторонне, так как мы [# 44] здесь принимаем во внимание лишь одну цель понятия ценности, а именно анализ ''социальной структуры капиталистического хозяйства''. Противоположность по отношению к абстрактно-всеобщему труду составляет для Маркса ''техническое понятие'' труда — полезный труд. Он определяется «целью, методом работы, предметом, орудием и результатом» (I, 8). Различным полезным работам соответствует общественное разделение труда. Труд, поскольку он рассматривается только в его технической роли как создатель потребительных ценностей, выступает в качестве лишь одного из координированных факторов продукта наряду с капиталом, как орудием производства; как сила природы, он сам является только естественной силой человеческого организма. Но совсем под иным углом зрения мы рассматриваем труд и его продукт, поскольку мы рассматриваем его как субстрат общественных отношений производства, как абстрактно-всеобщий труд. Но имеем ли мы в этом последнем случае дело исключительно лишь с процессом абстракции отрицательного порядка, с некоторым лишь более бедным содержанием понятия конкретного полезного труда? При чтении различных мест у Маркса это кажется почти так, а именно: под абстрактно-всеобщим трудом как будто понимается только общий всем конкретным видам труда ''физиологический'' факт затраты человеческой рабочей силы: «Если отвлечься от определенного характера производительной деятельности и, следовательно, от полезного характера труда, то в нем останется лишь одно, а именно, что он является затратой человеческой рабочей силы. Как портняжество, так и ткачество, несмотря на качественное различие этих видов производительной деятельности, представляют производительную затрату человеческого мозга, мускулов, нервов, рук и т. д., и в этом смысле являются одним и тем же человеческим трудом. Это лишь две различные формы затраты человеческой рабочей силы». Понятие абстрактно-всеобщего труда и понимается различными писателями в. этом смысле некоего факта естественно-научного порядка.

Отсюда и возникла попытка свести различные виды труда к общему естественно-научному знаменателю, т. е. попытка свести умственный труд к физическому или же все виды [# 45] труда к количествам физической энергии. С другой стороны, именно благодаря этим мнимо-материалистическим выводам, к которым вело очерченное выше понимание абстрактно-всеобщего труда, возникло и возражение против самого понятия абстрактно-всеобщего труда. Типично суждение Gerlach’a: «Всякая попытка свести (сознание) к движению мускулов и нервов Должна быть… заранее отклонена как невозможная… Так как человеческий труд сопровождается во всякий момент деятельностью сознания и им обусловливается, то необходимо отказаться от желания разложить его на движение мускулов и нервов, ибо при этом остался бы некоторый излишек, к которому такой анализ был бы не приложим»<ref>''Gerlach''. Über die Bedingungen wirtschaftlicher Tätigkeit, S. 48–49.</ref>.

Но так как понятие абстрактно-всеобщего труда должно служить целям общественного анализа хозяйства, то оно выходит за пределы всех этих толкований, относящихся только к натуральной стороне труда. В главе о фетишизме Маркс ставит вопрос о действительном происхождении ценности, характеризующей товар. Эта характеристика товара как ценности: возникает не из потребительной ценности. ''Так же мало она возникает и из содержания определения ценности''. Ибо «как бы различны ни были отдельные виды полезного труда, ''физиологически'' верно, что они являются функциями человеческого организма, и что каждая такая функция, каково бы ни было ее содержание, по существу является тратой человеческого мозга, нервов, мускулов, органов чувства и т. д.». Итак, когда речь идет об абстрактно-всеобщем труде, то при этом не имеется в виду чисто-физиологический факт затраты труда. Специфический характер труда проистекает из его общественной формы. «Наконец, поскольку люди каким-либо образом работают друг на друга, их труд получает также общественную форму». Общественные же формы труда суть выступающие в производственных отношениях «фактические правовые отношения». Труд, поскольку он принимает определенные ''общественные'' формы, не может быть понимаем как деятельность индивидуальной особи естественного вида «человека», как его физиологическая функция; в этом случае он может рассматриваться только как деятельность [# 46] человека в качестве ''члена общества'' и тем самым ''субъекта права''. Всеобщность труда, это — не естественно-научное родовое понятие, заключающее в себе только общее физиологическое содержание. Наоборот, как абстрактно-всеобщий, а тем самым как общественный, труд частных индивидуумов представляется как ''выявление деятельности субъекта права''. И подобно тому как понятие субъекта права в своей априорной всеобщности безразлично к эмпирическим индивидуальным определениям человека, так и все индивидуальные различия конкретно-полезного труда выпадают из выведенного отсюда понятия абстрактно-всеобщего труда<ref>Этот «общественный» момент в понятии абстрактно-всеобщего труда у Маркса упускает Stolzmann (Zweck in der VolkswirtSchaft) в своей полемике против Маркса. См. стр. 544.</ref>.

б) Наряду с этим качеством как абстрактно-всеобщего Маркс придает труду в товарном производстве форму ''равенства''. «Прежде всего<ref>Перед этим Маркс характеризует создающий меновую ценность труд, как труд общественный. Но эта общественность — не общественность вообще, а ''в особом смысле''. Специфичность этой общественности он и вскрывает в приводимой цитате (''прим. ред.'').</ref>, это есть однородность труда, лишенного различий, ''равенство'' труда различных индивидов, взаимное отношение их труда, как труда равного, которое, правда, достигается благодаря фактическому сведению всякого труда к труду однородному. Труд каждого индивидуума обладает этим ''общественным характером равенства'' постольку, поскольку он выражается в меновых ценностях, и выражается в меновых ценностях постольку, поскольку он как равный труд относится к труду всех других индивидуумов<ref>''Marx'', Kritik der politischen Oekonomie, S. 7.</ref>. Строго говоря, эта общественная формула равенства в той ее форме, в которой Маркс принимает ее для товаропроизводящего общества, относится к количественной проблеме ценности. Однако она должна быть объяснена уже здесь, так как только путем сопоставления обоих определений труда — как труда абстрактно-всеобщего и равного — устраняются неясности, вызываемые неточным словоупотреблением Маркса. Ибо, если отвлечься от некоторых колебаний в словоупотреблении, то ''равен[# 47]ство'' труда для Маркса означает не общий, естественный характер различных человеческих работ, который коренится в их одинаковой органической основе, но ''идеальное, правовое равенство'', следовательно, конкретную социальную форму, которую получает овеществленный в продукте труд благодаря способу обмена в товаропроизводящем обществе, т. е. обмену по равным количествам труда. Равенству труда соответствует его ''равная значимость'' в обмене. «Но тот факт, что в форме товарных ценностей все виды труда выражаются как равный и, ''следовательно'', равнозначный человеческий труд, — этот факт Аристотель не мог вычитать из самой формы ценности, так как греческое общество покоилось на рабском труде и, следовательно, имело садим естественным базисом неравенство людей и их рабочих сил. Равенство и равнозначность всех видов труда, потому что и поскольку они являются человеческим трудом вообще, эта тайна выражения ценности может быть разгадана лишь тогда, когда понятие человеческого равенства уже обладает прочностью народного предрассудка»<ref>Ср. также в особенности ''Engels, Anti-Dühring'', S. 102 об историческом развитии этической идеи равенства: «И, наконец, равенство и равнозначность всех видов человеческого труда, потому что они и поскольку они суть ''человеческий'' труд вообще, нашло свое бессознательное, но сильнейшее выражение в законе ценности современной буржуазной экономии, согласно которому ценность какого-либо товара измеряется содержащимся в нем общественно-необходимым трудом».</ref>.

Определяя труд как ''равный'' и равнозначный, Маркс продолжает оставаться в рамках того воззрения, которое берет труд не с его натурально-технической стороны, а как действенную затрату человеческой личности, так как только в последнем смысле он может служить отправным пунктом общественных отношений. Абстрактная всеобщность труда есть всеобщность правового субъекта, безучастная к индивидуальным определениям и, следовательно, ''нейтральная'' по отношению к противоречию между физическим и умственным трудом.

в) Это противоречие между физическим и умственным трудом часто и совершенно неверно отождествляется с другой противоположностью, которую Маркс устанавливает [# 48] ''внутри'' абстрактно-всеобщего труда, с противоположностью между ''простым и сложным'' трудом. Мы не можем рассматривать здесь те контроверзы, которые завязались вокруг этого весьма проблематичного и лишь слегка затронутого Марксом пункта. Для нас важно только показать, как и здесь может быть проведено наше понимание теории ценности. Смысл этого противопоставления простого и сложного труда ясен. Простой труд<ref>Kapital, I, S. 11.</ref> «есть затрата простой рабочей силы, которой в среднем располагает телесный организм каждого обыкновенного человека, не обладающего никакой специальной подготовкой». Простой труд — по Марксу — составляет количественно совершенно подавляющую часть национального труда; вследствие этого не следует придавать чересчур большого значения этой противоположности между простым и сложным трудом. Сложный труд есть труд «большей специфической тяжести», труд, в который входят более высокие издержки образования, и в деятельности которого оседает не только личность непосредственного работника, но вместе с тем также и труд всего круга тех, кто принимал участие в его подготовке. Отсюда, чтобы получить в абстрактно-всеобщем труде меру общественных связей, мы должны этот в известном отношении различный удельный вес одинаковых количеств рабочего времени, — так как это и представляет простой и сложный труд, — свести к общему знаменателю одинаковой рабочей силы, данному, нам в простом труде. Поэтому, как бы ни различались качественно сложный и простой труд, ''с точки зрения поставленной нами цели'', только это количественное различие в их «общественной плотности» может быть решающим для этого противоречия» и сложный труд может быть представлен как умноженный простой труд. Однако сложный труд принимается здесь во внимание лишь постольку, поскольку он в качестве массового общественного явления доступен такой редукции. Иными словами, здесь имеется в виду сложный труд такого рода, которому может быть обучен при известных издержках всякий средний человек. Оригинальный творческий труд гения находится вне круга затронутых здесь явлений, так как таковой труд никогда [# 49] не может войти в общий поток процесса воспроизводства. «Учесть удар резца Donatello» — задача не только невозможная, но и совершенно ненужная.

В вопросе о редукции сложного труда к простому интересна с методологической точки зрения та роль, которую Маркс отводит здесь конкуренции. «Различные пропорции, в которых различные виды труда сводятся к простому труду, как к единице их измерения, устанавливаются общественным процессом ''за спиною производителей'' и потому кажутся последним установленным обычаем». Так как эти пропорции суть не что иное, как частные случаи применения закона ценности, который и здесь должен дать объективный масштаб для меновых отношений, то оказывается, что — по взгляду Маркса — уже в этом простом случае, а не ''только'' при сложных отношениях капиталистической конкуренции, закон ценности существует не в сознании производителей, но представляется каждому отдельному товаропроизводителю как бессознательный результат конкуренции. Но так как движущие силы конкуренции следует искать в мотивациях отдельных участников, то отсюда и вытекает, что закон обмена по ценности рассматривается Марксом не как ''действующая причина'' (wirkende Ursache), но как необходимо обусловленный ''результат''. И в этом можно видеть косвенное подтверждение нашего понимания методологической структуры понятия ценности у Маркса. При обсуждении количественной проблемы ценности мы будем еще иметь случай ближе обсудить этот пункт, на который здесь следует только указать.

г) «Что количество содержащегося в товаре труда есть общественно-необходимое для его производства количество рабочего времени — таким образом, рабочее время есть необходимое рабочее время — это определение касается только величины ценности»<ref>''Marx'', Theorien über den Mehrwert, III, S. 160.</ref>. Мы упоминаем здесь об этом пункте только с той целью, чтобы отчетливо выделить его как количественную проблему ценности от первых двух совершенно разнородных вопросов, вращающихся вокруг «субстанции ценности». Наша точка зрения по отношению к этому пункту может, быть установлена лишь позже.


=== 5. Общий характер марксовой теории ценности ===

'''«Ценность» не имеет никакого отношения к меновым пропорциям. Труд как «субстанция» ценности. Теория ценности Маркса как социальная теория распределения.'''

[# 50] Мы уже видели, что исходный пункт в учении о ценности приводит к ''труду'' как к принципу идеи ценности (Wertbetrachtung), а также видели, какое значение имеет при этом социологическое понятие труда, отличное от натурально-технического понятия его. Потребительные блага, рассматриваемые как продукты такого абстрактно-всеобщего труда, Маркс называет ценностями («Werte»); с точки зрения идеи ценности, товары для него лишь «определенные количества застывшего рабочего времени». Отсюда и вытекают определенные выводы о природе марксова понятия ценности.

1. В то время как в теориях ценности ценность и меновая ценность большей частью ''не'' различаются и вместе обозначаются как «ценность» — при этом при более близком определении этого комплекса явлений утверждается ее непосредственное отношение (будет ли это причина, или мера и т. п.) к ''меновому отношению товаров'', — для Маркса трактовка товара как «ценности» еще ничего не говорит ни о конкретных меновых пропорциях, ни о меновой ценности товара. Различию между «ценностью» и «меновой ценностью», проведенному в «Капитале», соответствует упомянутое нами выше различие между качественной и количественной проблемами ценности. Если Маркс обозначает товары, рассматриваемые исключительно в качестве продуктов абстрактно всеобщего труда, «ценностями», то в этом понятии «ценности» только резюмируются, так сказать, априорные условия, которые указывают направление для некоторой «общественной» трактовки проблемы меновой ценности, причем здесь еще ничего не говорится о том количественном отношении, в котором «ценности» обмениваются друг на друга в той или иной конкретной общественной организации<ref>Bortkiewicz (Archiv für Sozialpolitik. Bd. XXV) обращает внимание на это противоречие между «абсолютной ценностью» и ценностью, как показателем менового отношения. Он цитирует места, где Маркс особо обозначает эту абсолютною ценность как «действительную ценность» («wirklicher Wert»). (Th. M. II, I, S. 150) «имманентную ценность» («immanenter Wert») (Kapital, III, W., S. 147); нечто аналогичное говорит Маркс об индивидуальной ценности товаров в противоположность к рыночной ценности (Kapital), III, S. 157).</ref>.

[# 51] Это кажется парадоксальным и противоречащим обычной терминологии. К этому следует также добавить, что Маркс наполняет нередко понятие «ценности» и более сложным содержанием, отождествляя его с понятием «товар», т. е. он разумеет под ним уже и определенное посредством конкуренции меновое отношение продуктов труда. Эта двойственность смысла понятия ценности при общем характере теории ценности Маркса, как некоего двуликого Януса, не может нас удивить. Но в той связи идей, которую мы здесь извлекаем из теории ценности Маркса и хотим представить в обособленном виде, «ценность» только и может быть понята в разъясненном выше значении. Только в этом случае возможно единое понимание I и III томов «Капитала», ибо в III томе на первый план выдвигается это, прежде всего совершенно независимое от конкретных меновых отношений, значение понятия ценности. Коллизия с ценой производства отнюдь не представляет какой-либо проблемы для идеи ценности; эта последняя именно теперь и развивает свою полную силу для того, чтобы дать анализ цены производства в ее социальном содержании.

2. Тем самым становится ясным, в каком только весьма условном смысле можно говорить об абстрактно-всеобщем труде, как о «субстанции» ценности. Введением понятия субстанции ценности, наряду с категорией меновой ценности, Маркс не желает абсолютизировать ценность, превратить ее в «сущность» («Wesenheit»), в объективное свойство вещи. Как это следует уже из предыдущего исследования, стремление Маркса сводится к тому, чтобы в понятии ценности приобрести некую социологическую категорию, некое орудие анализа общественных отношений. «Как ценности товары суть общественные величины, следовательно, нечто абсолютно отличное от их свойств как вещей. Как ценности они выражают лишь отношения людей в их производительной деятельности»<ref>''Marx'', Theorien über den Mehrwert, III, S. 153.</ref>. Только в этом смысле труд является субстанцией ценности; он представляет посредствующее звено, посредством которого идеальные отношения трудовых личностей превращаются в вещные отношения товарного мира. Труд [# 52] есть мера общественных отношений зависимости. В выдвинутый здесь на первый план связи идей труд выступает не в качестве субстанциональной причины высоты цены, но как показатель социального содержания явлений цены.

3. Кроме того, становится ясным, в каком именно направлении Маркс стремится ограничить свой социологический анализ капиталистических феноменов цены. Он стремится извлечь скрытую под внешними формами конкуренции ''форму организации человеческого труда''. Социальные отношения между людьми создаются самыми различными способами. Маркс рассматривает лишь те из них, которые создаются благодаря факту разделения труда. Вместе с тем, в области социальных явлений отграничивается та область, которую можно обозначить как ''социальное хозяйство'' в более узком, собственном смысле слова. ''Труд и разделение труда'' становятся для Маркса тем высшим понятием, которым определяются все экономические категории, ибо объектом науки о хозяйстве является анализ общественной организации труда. Так как своей исходной точкой Маркс берет не меновой акт и товар, а те трудовые отношения, в которые вступают люди в процессе хозяйственного воспроизводства, то он заранее исключает из своего анализа все то, что не является продуктом труда.

Тем самым из мира благ выделяется тот комплекс благ, который, как «кристаллизация человеческой рабочей силы», как «совокупная ценность», вообще способен стать посредником и носителем общественных отношений. Задача теории и состоит в том, чтобы установить распределение этой «совокупной ценности», т. е. условия распределения и величину доли отдельных, характеризуемых именно этим распределением, общественных классов. Именно поэтому Маркс понимает все доходы как зависящие от известных условий формы распоряжения человеческим трудом. Теоретическая задача далеко еще не выполнена, если какой-либо отдельный вид дохода ''объясняется'' субъективными условиями, заложенными в механизме мотивации отдельных индивидов; так, например, прибыль на капитал не может быть понята из различия в оценке наличных и будущих благ или как вознаграждение за воздержание. Чтобы понять ''прибыль'' на капитал как социальный феномен, мы должны рассматривать [# 53] ее как определенную по величине и характеру долю участия в «совокупной ценности», как форму распоряжения человеческим трудом и тем самым как общественное отношение.

Таким образом, от «''совокупной ценности''», которая есть не что иное, как «овеществленный общественный труд», отщепляется часть, которая притекает к рабочему классу ''в виде заработной платы''; величина этой доли имеет эластичную границу, определяемую необходимостью поддержания и воспроизводства рабочей силы. Остаток, который в качестве прибавочного труда рабочего класса выступает в виде ''прибавочной ценности'', распределяется в самых различных пропорциях между отдельными общественными классами и в качестве прибыли, процента, предпринимательского барыша и в различных видах ренты принимает самостоятельные формы. «Эта прибавочная ценность или этот прибавочный продукт распределяются в капиталистическом обществе между капиталистами как дивиденд пропорционально той доле, которая принадлежит каждому в общественном капитале. В этом виде прибавочная ценность выступает как средняя прибыль, достающаяся капиталу, средняя прибыль, которая в свою очередь распадается на предпринимательский доход и процент и которая в каждой из этих двух категорий может достаться различного рода капиталистам. Это присвоение и распределение прибавочной ценности капиталом находит, однако, свою границу в земельной собственности. Как функционирующий капитал выкачивает из рабочего прибавочный труд, а вместе с тем в форме прибыли прибавочную ценность, так земельный собственник в свою очередь выкачивает из капиталиста часть этой прибавочной ценности в различных формах… ренты»<ref>''Marx'', Kapital, III, p.2, S. 355–356.</ref>. Понимая все эти формы дохода как количественно определенные «ценностные составные части», Маркс стремится под внешним разнообразием форм их проявления и различием оснований, которые ''объясняют'' их возникновение и их высоту, установить их качественную однородность как общественных отношений, понять их скрытое под формой цены ''социальное содержание'' — определенную историческую [# 54] форму организации общественного труда. При этом он оставляет совершенно вне своего поля зрения каузальный механизм конкуренции, который осуществляет все это распределение путем процессов ценообразования; Маркс стремится понять этот результат действующих в конкуренции сил в ''его социальной сущности''. «Действительное движение конкуренции лежит вне нашего плана, мы должны теперь представить лишь ''внутреннюю'' организацию капиталистического способа производства, его, так сказать, идеальную среднюю»<ref>''Marx'', Kapital, III, p.2, S. 367.</ref>.

Здесь мы снова возвращаемся к уже упомянутому вначале пункту — к марксовой критике вульгарной политической экономии, которая рассматривает только «внешнюю видимость конкуренции, как она обнаруживается на «поверхности», и не видит внутренней связи вещей». Она, как указывает эта критика в другой связи, овеществляет общественные отношения, видит естественные отношения вещей там, где дело идет об общественных отношениях производства. После сказанного становится ясным, что это отношение явления к действительности, внешности к внутренней связи на самом деле есть отношение двух различных методов анализа, одного — причинно-''объясняющего'' и другого — идущего к смыслу и ''пониманию'' общественных отношений. То, что Маркс называет «внутренней связью капиталистического производства», которая должна быть открыта благодаря построению теории прибавочной ценности, в действительности есть не причинное познание глубже лежащих каузальных двигательных сил, которые только приводят в движение внешнее колесо капиталистической конкуренции, но это есть попытка post festum т. е. попытка ''анализировать конечные результаты капиталистической конкуренции в их социальном содержании''.

Для анализа, имеющего своей целью только ''каузальное объяснение'' меновых зависимостей, все доходы суть явления ''цены''; их особенности сводятся к ''материальному'' характеру условий производства, рассматриваемых в качестве источников доходов, к их роли в процессе труда. Рента выступает, с этой точки зрения, как цена услуг зе[# 55]мли, прибыль указывает на цену произведенных средств производства, заработная плата есть цена третьего технического фактора производства — труда. С этой точки зрения, стремящейся к ''объяснению'' явлений обращения и обмена, доходы принимаются во внимание лишь как явления цены, материально, т. е. соответственно их роли в техническом процессе производства различных товаров. Здесь — царство потребительной ценности. Но если такая точка зрения законна для чисто теоретического объяснения феноменов цены, то она ровно ничего не дает для ''социального понимания'' этих же явлений цены<ref>Ясно, что пониманье (разумение) мыслится здесь не в смысле переживания индивидуального психического бытия, но здесь имеется в виду восприятие сверхиндивидуальной «недейственной» чувственности, совершенно независимой от психического прошлого, существующей в единичном. Ср. ''Rickert'', Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung. S. 522.</ref>. Насмешка Маркса над «триединой формулой» в основном направлена против попыток применить этот технико-материальный характер источников доходов, который имеет значение в анализе цены, также в качестве средства, дающего возможность понять социальную структуру общества; против попыток отождествить ''техническую'' роль и соответственное участие, которое принимает земля как царство природных сил, «как готовый арсенал всех предметов труда», а также произведенные средства производства и труд, как целесообразная производительная деятельность в процессе, производства, — с соответственными долями, которые достаются их социальным представителям в форме прибыли, заработной платы и ренты, а вместе с тем против попыток рассматривать исторически-обусловленный ''социальный'' характер элементов производства как их естественный, так сказать, от вечности присущий им, как элементам процесса производства, ''вещный'' характер<ref>''Marx'', Kapital, III, p.2, S. 361.</ref>. В противоположность этому Маркс выдвигает ту точку зрения, что для социального понимания технические условия получения доходов совершенно безразличны, так как дело сводится лишь к заключенным в них общественным, специфически человеческим отношениям.

[# 56] Вследствие этого мы находим у Маркса последовательное проведение той точки зрения, согласно которой все, что ежегодно предназначается для распределения, без остатка должно быть вменено труду. Только человеческий труд создает ту субстанцию, которая распределяется в форме отдельных доходов между различными общественными классами. В этом не заключается ''никакого'' практического этического требования равенства, ''никакого'' требования «права на полный продукт труда»; здесь имеет место конструирование понятия, служащего чистым целям познания; его, по-видимому, политический характер указывает лишь на тот ''практический'' фундамент, который несет в себе всякая наука о культуре<ref>Этого не замечают все интерпретаторы Маркса, которые придают его теории трудовой ценности этический характер; например, Stammler, Marianne Weber.</ref>.

Если бы мы пожелали воспользоваться современной общеизвестной терминологией, то мы могли бы сказать, что понятие ценности не заключает в себе никакого положительного оценивания, но в нем получает свое выражение лишь ''теоретический'' принцип отнесения к ценности (Prinzip der Wertbeziehung), и постольку оно внутри узко ограниченных рамок науки о хозяйстве служит задаче: быть орудием понимания известной индивидуальной исторической хозяйственной формы, а именно капиталистической системы в ее социально-ценностном содержании.


=== 6. Маркс и Рикардо ===

На этом понимании труда как меры общественных отношений зависимости и построена теория трудовой ценности Маркса; по своему внутреннему смыслу она представляет поэтому ''социальную теорию распределения''. Тем самым Маркс вступает в решительную противоположность к ''Рикардо'', теория трудовой ценности которого является лишь теорией цены, а его понятие распределения по своей природе насквозь индивидуалистично. Благодаря собственным словам Маркса, что он считает себя лишь последователем и завершителем Рикардо, отношение Маркса к Рикардо часто понималось совершенно неверно, [# 57] ибо при наличии чисто внешних аналогий решающую роль играют основные различия, обусловленные совершенно отличным философским складом (Habitus) обоих мыслителей<ref>О различии учения о ценности Маркса и Рикардо см. особенно ''Diehl'', Ricardo, II, S. 94 ff.</ref>. Правда, с первого взгляда кажется, будто исходный пункт у Рикардо ''социален''. Отграничивая от производства особое самостоятельное учение о распределении как основную проблему теории, Рикардо тем самым освобождается от физиократических элементов, содержащихся еще в учении о ренте Смита. Но учение о распределении ведет его к противопоставлению самостоятельных классов, интересы которых противоречат не только друг другу, но — как это имеет место у землевладельцев и получателей ренты — также и всеобщему благосостоянию. Однако это понятие распределения наполнено у Рикардо индивидуалистическим содержанием. У него идет речь о распределении совокупного ''натурального'' дохода, о доле каждого из классов в готовом для потребления совокупном продукте, а не о социальных отношениях между людьми и классами, устанавливаемых процессом распределения «ценностного» продукта, т. е. целиком сведенного к человеческому труду. Постановка проблемы у Рикардо означает большой шаг вперед по сравнению с физиократическим фетишизмом, который натуральный излишек технического процесса производства непосредственно отождествлял с доходом, ибо для Рикардо проблема распределения есть проблема ''цены''. То же самое имеет место также и в учении Рикардо о земельной ренте, которое, однако, по видимости, базируется на различии в естественном плодородии почвы. Рента для Рикардо есть следствие производимого конкуренцией ценообразования, в результате которого хозяйствующие на лучшей земле получают излишек цены их продукта над его издержками производства. Таким образом, в противоположность физиократам, Рикардо и Маркс согласны в том, что «рента есть результат общественных отношений, при которых ведется земледелие… Рента возникает из общества, а не из земли»<ref>''Marx'', Eend der Philosophie, S. 153.</ref>. Рикардо говорит в том же смысле: «Рента это не новое творение, а лишь перенесение имущества»<ref>''Ricardo'', Principles, S. 194.</ref>.

[# 58] Поскольку Рикардо, в противоположность взглядам физиократов, понимает проблему распределения как проблему ''цены'' и тем самым объясняет все формы дохода, исходя из общественного .процесса конкуренции, он идет в полном согласии с Марксом; вследствие этого Маркс мог взять также и теорию дифференциальной ренты Рикардо. Однако за этим единством не следует упускать большого различия между обоими мыслителями. Если Рикардо понимает распределение как общественно-обусловленный факт, то все же не как общественное отношение производства, ибо Рикардо весьма далек от того, чтобы дать теорию абсолютной трудовой ценности в смысле полного растворения ценности продукта в труде. Вследствие этого у него отсутствует как понятие абстрактно-всеобщего труда, так и теория прибавочной ценности.

То, к чему пришел Рикардо в своем учении о распределении, сводилось к установлению относительной доли ''совокупного натурального дохода'', или «совместного применения труда, земли, машин и капитала», которая притекает к каждому отдельному общественному классу в силу действия конкуренции, а также к установлению ''изменения'' этих долей с общим прогрессом общества. Эти доли регулируются ценой, т. е. выраженной в деньгах меновой ценностью товаров. Однако не всякое изменение цены означает увеличение или уменьшение относительной доли в продукте производства. Совершенно отвлекаясь от изменений ценности самих денег, повышение заработной платы может быть, например, парализовано ростом цен на предметы первой необходимости; прибыль и рента, несмотря на остающееся неизменным их денежное выражение, вследствие пониженных товарных цен, также могут представлять большую долю в общественном продукте. Однако, если даже Рикардо и ищет, подобно Марксу, за внешними явлениями цены или явлениями конкуренции «''действительную''» связь, если он, — и это Маркс вменяет ему; в особую заслугу, — пытается проникнуть во «внутреннюю физиологию буржуазного общества»<ref>''Marx'', Theorien über den Mehrwert II, S. 3.</ref>, то все же между Марксом и Рикардо существует принципиальное различие. Для [# 59] Рикардо эта скрытая внутренняя связь есть только распределение общего натурального дохода между отдельными классами, причем он не рассматривает отношения классов друг к другу. Напротив, Маркс идет ''глубже''; под распределением, происходящим за этим движением цен, он понимает не распределение произведенного запаса потребительных ценностей между изолированными классами населения, но распределение продукта, сведенного без остатка к человеческому труду, т. е. совокупной ценности, и вследствие этого как общественное отношение производящих людей.

Так как у Рикардо труд как причина ценности выступает на службе указанной задачи, то и оказывается, что у Рикардо отсутствует теория прибавочной ценности. Для того, чтобы опровергнуть то толкование Рикардо, которое в особенности укреплено интерпретацией Маркса, нет никакой необходимости приводить многочисленные, не вызывающие сомнения, места, где Рикардо высказывается против полного сведения меновой ценности к труду; данное толкование может опираться только на немногие высказывания Рикардо. Между тем весь дух метода рассмотрения народно-хозяйственных явлений Рикардо говорит против этого. Кто привносит Рикардо теорию прибавочной ценности, тот стирает фундаментальное методологическое различие между Рикардо и Марксом и тем самым затемняет правильное понимание обоих мыслителей. Именно в столь различном построении видимо совершенно аналогичной теории трудовой ценности обнаруживается их в корне различная позиция по отношению к проблемам общественной жизни. Для Рикардо, стремившегося понять хозяйственную жизнь при помощи естественно-научных категорий, труд, который он понимал совершенно в духе Смита как трудность и усилия, был одной из ''причин'', определявших высоту меновой ценности товаров. «Я думаю подчас, — пишет Рикардо Мак-Куллоку, — что если бы мне было позволено вновь написать в моем произведении главу о ценности, я указал бы на то, что относительная ценность продуктов регулируется не одной, а двумя причинами, а именно относительным количеством необходимого для производства продукта труда и массой прибыли, которая получается от вложенного капитала в тот период времени, пока [# 60] продукты будут проданы». Здесь труд выступает в координации с другим фактором как причина определенной высоты меновой ценности, но ни в коем случае не как субстанция ценности. Рикардо не сводит целиком продукта к труду, вследствие этого у него не имеет места сведение доли продукта, достающейся предпринимателю в форме прибыли к труду определенного общественного класса, как это понимает теория прибавочной ценности. Этому не противоречит также и та связь между движениями заработной платы и прибыли, которая часто приводится в доказательство наличия у Рикардо теории прибавочной ценности; то обстоятельство, что общий рост заработной платы вызывает падение прибыли, покоится на понятии распределения у Рикардо; а именно, происходящее под движением цен действительное распределение есть распределение совокупного натурального дохода. Если в народном хозяйстве силы действуют в том направлении, что все большая доля общего дохода падает на заработную плату или земельную ренту, то капиталисты должны довольствоваться все меньшей долей, ибо относительное ухудшение их положения затрагивает всех капиталистов ''равномерно'', так что они не в состоянии сваливать это ухудшение друг на друга.

В эту теорию ''Рикардо'', согласно которой затраченный на товары труд выступает как важнейшая причина ценообразования, а тем самым и как причина, определяющая количества достающихся отдельным индивидам товаров, Маркс вложил, как мы видели, совсем иной ход идей, который мы, в целях ясности, извлекали до сих пор с односторонностью. В соответствии с этим для Маркса в его теоретическом анализе народно-хозяйственных явлений дело шло не об относительных количествах потребительных ценностей, достающихся изолированным индивидам или отдельным классам; его взору, направленному на социальную структуру общества, эти потребительные ценности представлялись известным образом приведенными к общему социальному знаменателю, целиком сведенными к человеческому труду, к затрате человеческой личности в вышеуказанном значении этого слова. Распределение продуктов выступало как конкретная общественная организация трудовых личностей. Тем самым у Маркса труд из причины, объясняющей [# 60] высоту цены, какой он был у Рикардо, превращается в труд как меру общественных отношений зависимости; ''техническое понятие'' труда у Рикардо превращается в ''социологическое'' понятие абстрактно-всеобщего труда у Маркса. Однако это изменение в понятии и значении труда, как принципа ценности, происходит у Маркса не в виде радикального отхода от Рикардо, а привносится в теорию Рикардо при сохранении существенных мотивов этой теории. Благодаря этому и возникает та двойственность и противоречивость, которые делают столь трудной интерпретацию теории ценности Маркса и которые являются лишь некоторой параллелью к двойственности его общего мировоззрения.