Редактирование: Марецкий Д. Теория ценности австрийской школы (раздел)

=== Критическая характеристика метода исследования ===

«Монистическим принципом», «ариадниной нитью», «архимедовой точкой», единственным критерием ценности является у австрийцев, как мы видели и постоянно подчеркивали, субъективная оценка.

Поэтому субъективную оценку, составляющую методологический фундамент всего субъективно-психологического здания ценности, мы должны в первую голову подвергнуть самому тщательному рассмотрению, и выяснить, может ли она в самом деле играть роль самодовлеющего принципа, можно ли индивидуума с его переживаниями брать за исходный пункт при построении экономической теории.

Характеризуя методологический антагонизм между марксизмом и Grenznütsler’aми, Зомбарт формулирует его как различные точки зрения лимитации и точки зрения мотивации.

<blockquote>«У Маркса, — говорит Зомбарт, — никогда не идет речь о мотивации, но всегда лишь о лимитации (ограничении); в данном случае об ограничении индивидуального произвола хозяйствующих субъектов».
</blockquote>
С этой формулой соглашается и тов. Бухарин. Используем и мы ее для своих целей.

Индивидуальная мотивация, т. е. субъективная оценка постоянно лимитируется. Чем же она лимитируется, таковы моменты лимитации? Попытаемся детализировать, расчленить формулу Зомбарта, и мы найдем лимитацию троякого рода:

1. Социальную лимитацию субъективной оценки.

2. Историческую лимитацию субъективной оценки, и

3. Производственную лимитацию ее.

Первый лимитирующий момент (социальный) выражает факт примата общества над личностью и указывает на то, что в индивидуальной психике, в индивидуальной воле, суждениях и оценках, социальный материал уже предполагается данным.

Отдельная личность является как бы маленьким сгустком бесчисленных социальных влияний. 2-ой момент — историческая лимитация субъективной оценки — констатирует тот факт, что индивидуальная психика всегда заключена в определенные исторические рамки, является величиной, так сказать, исторически переменной.

Оба первых момента лимитации, расчлененные абстрактным анализом, реально проявляются лишь одновременно, давая совместно социально-историческую лимитацию субъективной оценки.

В чем выразится действие социально-исторической лимитации на хозяйственные оценки субъектов товарно-капиталистической системы? В том, что эти оценки будут приспособляться к существующим ценам. Объективный социально-исторический феномен — цена — вот что лимитирует субъективную оценку. Но этого не понимает австрийская школа, которая, наоборот, вышелушив сперва из субъективной оценки все социально-историческое, представив ее какой-то субъективной оценкой an sich, пытается затем из нее опять-таки вывести социально-историческое. Но так как субъективно-внеисторическое и социально-историческое принципиально не связуемы, то ясно, что вывести одно из другого невозможно, и это заранее обрекает на неудачу сизифову работу Бем-Баверка, задавшегося целью совершить чудесное преосуществление субъективных оценок в цену. Видимость успеха ему дается при этом очень дорогой ценой, — ценой отказа от чистого субъективизма, путем контрабандного введения объективного в анализ, путем замаскированного признания социально-исторической лимитации. Но эта контрабанда не спасает Бем-Баверка: получается лишь порочный круг: цена выводится из субъективных оценок, но последние сами предполагают цену. Поэтому значительная доля дальнейшей развернутой «логической критики» предстает перед нами в виде какой-то охоты цен за субъективными оценками и сведется к регистрации порочных кругов в том или ином конкретном случае.

Перейдем теперь к третьему виду лимитации — к производственной лимитации субъективных оценок.

В чем она заключается?

Сущность ее в том, что динамика оценок есть функция динамики производства, что хозяйственные оценки меняются в зависимости от изменения в производительности общественного труда. Выделение момента производственной лимитации в особый пункт — да и вообще весь тяжеловесный аппарат лимитаций — нам понадобится потому, что мы считаем поле применения социально-исторической и производственной лимитации различным. Первая ограничена рамками товарно-капиталистической системы, только в последней субъективные оценки вынуждены приспособляться к ценам.

Вторая имеет, так сказать, универсально-историческое значение. Всегда, везде, всякие оценки как индивидуальные, так и социальные детерминируются в конечном счете данными производственными условиями. Проследим действие производственной лимитации, предполагая самые различные условия.

Возьмем 4 случая: 1) Робинзонаду, 2) меновое общество, 3) организованное социалистическое общество и, наконец, 4) переходный период, — период, так наз. «Zusammenbruch’a».

Рассмотрим первый случай — Робинзонаду. Но Робинзонада Робинзонаде рознь. История политической экономии знает Робинзона 2-х типов — производящего и непроизводящего. Первый культивировался в старое время, им не брезговали классики, с ним слегка пококетничал и Карл Маркс в I-ой главе «Капитала». Второй представляет собой последнее слово новейшей политической экономии, на нем стяжала себе великую славу австрийская школа. Мы, однако, из скромности не будем касаться «новейшего» Робинзона, питающегося небесным подаянием, нас интересует больше устарелый Робинзон классиков.

Оценки последнего будут сообразовываться с количеством благ, с величиной запаса. Количество же благ Робинзон волен изменять по своему произволу, увеличивая или уменьшая количество труда, нужное на их производство. Следовательно, даже в совершенно фантастических условиях робинзонады производственная лимитация дает себя почувствовать. Или, как говорит К. Шмидт: «Относительная ценность благ, воспроизводимых в любом количестве, оценивается здесь… по затратам труда, необходимого для их воспроизводства». Еще, раньше на это указал Дитцель в полемике с австрийцами.

А вот мнение Маркса по поводу робинзонады.

В отношениях «между Робинзоном и вещами, составляющими его самодельное богатство»… «уже заключаются все существенные определения стоимости» (подразумевается определение рабочим временем). Эти отношения «настолько просты и прозрачны, что даже г. Макс Вирт умел бы уразуметь их без особого напряжения ума». (Кап., пер. Баз. и Ст., стр. 43).

Мы не знаем, уразумел ли их Макс Вирт, но что их не уразумел Евгений Бем-Баверк, несмотря на чрезвычайно большое напряжение ума, это можно утверждать самым категорическим образом.

Даже последовательно проводя точку зрения самого Б.-Баверка нельзя говорить, что Робинзон будет оценивать свои «блага» по их предельной пользе, ибо уже в хозяйстве Робинзона начнет действовать принцип «субституции», правда, не «меновой», так как там нет обмена, и, значит, и не может быть менового «замещения» утерянных благ. Но зато войдет в силу принцип, так сказать, трудовой, производственной субституции.

Робинзон будет оценивать вещи по тому значению «наслаждения и счастья», которого он «лишится», если ему в поте лица своего придется «хлопотать» над воспроизводством утраченных вещей.

Стало-быть, даже с точки зрения Б.-Баверка правым окажется не он сам, а скорее Адам Смит субъективной манеры. Но довольно робинзонад. Перейдем к системе менового хозяйства. Производственная лимитация субъективных оценок в товарном обществе выражается в том, что движение цен регулируется движением производительности общественного труда. К существующим же на рынке ценам, как нам уже известно, приспособляются оценки «хозяйствующих субъектов». Дальнейшая критика покажет, как Бем-Баверку не удается избежать признания решающей роли производственного момента, каким образом несчастный производственный момент, выражаясь модным ныне языком, будучи непризнанным de jure окажется втихомолку признанным de facto.

Сейчас же займемся организованным хозяйством социалистического общества. Весьма любопытно, что Визер, чувствуя, как теория предельной полезности на каждом шагу противоречит фактам капиталистической действительности, решил, что она вообще неприменима для их объяснения, но зато вполне развертывает свою мощь и логическую убедительность в рамках социалистического общества. Капитализм, по его словам, представляет собой лишь карикатуру (Zerrbild) на социализм. Социализм же, с экономической точки зрения, есть не что иное, как «индивидуальное хозяйство высшего стиля» (Einzelwirtschaft in höchster Styl), своего рода робинзонада высшей марки. Поэтому закону предельной пользы, давшему исчерпывающее объяснение индивидуальной робинзонады, обеспечено полное логическое торжество и в применении к коллективной робинзонаде. В последней его действие можно демонстрировать с особенным эффектом.

Таким образом, мы видим, что теоретическое использование социализма в интересах австрийской школы, которое с такой помпой было возвещено г. Бруцкусом в «Экономисте», и которое им было прокламировано, как новое научное открытие, на самом деле имеет за собой порядочную историческую давность, лет в 40, примерно.

Но это не мешает ему быть абсолютно неверным.

Как бы лицемерно не расшаркивались перед социализмом, как бы не золотили пилюлю наши классовые враги, каким бы социалистическим лаком они ее ни покрывали, — она для нас решительно не приемлема.

Социалистическое хозяйство не есть коллективный Робинзон.

Социальная оценка не идентична с индивидуальной. Социальная оценка и не есть умноженная или возведенная в степень субъективная оценка. Социалистический индивидуум — это сплошной nonsens.

Социальная предельная польза — это абсурд с точки зрения самой австрийской школы. Постулировать такую категорию — это значит впадать в конфликт с собственными предпосылками, потерять свою специфическую, субъективно-психологическую окраску. Поэтому невероятно комично выглядят заявления г. Бруцкуса, указывающего на то, что т.т. из «Экономической жизни» сдают свои марксистские позиции и спешат в объятия австрийской школы. Замечая сучки у них в глазах, он в своем собственном не видит целого бревна. Он сам давно уже совершил методологическое saltomortale, идентифицировав субъективную оценку с социальной. Общественная оценка социалистического общества есть явление sui generis. Но она не висит в воздухе. Она тоже подчинена действию производственной лимитации.

Общественные оценки благ в организованном хозяйстве будут меняться в зависимости от развития производительных сил его, в зависимости от прогресса техники.

И здесь динамика оценок отразит динамику производства.

Резюмируя все сказанное о значении производственной лимитации, мы констатируем ее общезначимость, лишь выявляющуюся в разных аспектах: в хозяйстве Робинзона непосредственно через его субъективную оценку; в меновом обществе посредственно, через слепую силу рынка, через его фетишистические категории, через ценность и цены, и, наконец, непосредственно в сознательных общественных оценках при социализме.

Признание универсальности действия производственной лимитации оценок само собой должно вытекать из общего духа нашей социологической концепции. Ведь не сознание людей определяет их бытие, а наоборот, общественное бытие определяет формы их сознания. В забвении момента производственной лимитации и состоит собственно вся премудрость психологической школы. Она попросту абстрагируется от производства и устами Джевонса дает парадоксально-нелепое определение политической экономии, как «теории потребления богатства». Философ Декарт выставлял тезис: «я мыслю — следовательно, я существую». Австрийцы, очевидно, хотят выставить другой: «я потребляю — следовательно, я хозяйствую». Что потребление есть конечный момент всякого хозяйства, этого никто — за исключением, может быть, Туган-Барановского, давшего сумасшедшую теорию рынка, оторванного от потребления — этого никто никогда не отрицал.

Но если я потребляю, и только потребляю, то это означает, что я не хозяйствую, а лишь пользуюсь продуктами чужого хозяйства, и являюсь паразитом и рантье.

С общественной же точки зрения совершенно несомненно, что потребление невозможно без производства.

Но могут быть такие периоды в общественном развитии, правда, относительно очень краткие, когда производство временно отстает от потребления, когда последний момент гипертрофически выпячивается на первый план. Примером может служить «переходная» эпоха, период капиталистического Zusammenbruch’a.

Чем характеризуется переходный период с производственной точки зрения?

Распадом хозяйственных связей, «отрицательным расширенным воспроизводством», колоссальной деградацией производительных сил. Но если процесс общественного воспроизводства может на пару лет даже прекратиться вовсе, то можно ли допустить то же самое относительно процесса общественного потребления?

Ясно, что нет; последний может сжаться до минимума, но прекратиться совершенно он не может даже на один месяц, иначе общество вымрет. Общество будет до последней минуты жить на старые, столь милые австрийским сердцам, «запасы».

При этом оценивать их оно будет — раз условия свободного воспроизводства частично элиминированы, а значит и действие производственной лимитации проявляется лишь в ослабленной степени, главным образом, с точки зрения общественного распределения и потребления.

Но этот расцвет потребительско-распределительских тенденций объясняется исключительно параличом хозяйственного механизма<ref>Немудрено, что в Советской России, представлявшей собой одно время по вине заграничных собратьев г. Бруцкуса если не «осажденный город», то «осажденную страну», потребительские интересы приобрели столь важное значение. Однако даже и в этом совсем экстраординарном случае пальму теоретического первенства предоставлять психологической школе нет никакой необходимости: достаточной гарантией этому может послужить социальная природа Советской власти. Ведь Советская Россия была не просто «осажденным городом», но осажденным ''советским'' городом. В процессе регулирования распределения и потребления «запасов» Советская власть отнюдь не сообразовывалась с потребительскими мотивами и оценками любого обитавшего под ее эгидой «индивидуума». Наоборот, в корне чуждая какого бы то ни было индивидуалистического психологизма, она в этом процессе ориентировалась исключительно на момент социально-классовый, считаясь только с социальной пригодностью или — выражаясь австрийским языком — с «советской предельной пользой» того или иного общественного класса, группы, подгруппы и пр. Широкая практика всевозможных массовых, красноармейских, ударных рабочих, спецовских и сверх-спецовских пайков — тому красноречивейший свидетель. Так что, в конце концов, отвлекаясь от легко объясняемых «маленькими недостатками механизма» некоторых случайностей, когда без самой крохотной «предельной пользы» для советского дела какой-нибудь профессор-экономист австрийского пошиба вместо пайка 3-ей категории получал паек «академический», отвлекаясь от таких казусов, можно с полной категоричностью утверждать, что практика Советского потребительского распределительного хозяйства эпохи военного коммунизма шла не по индивидуалистической линии гренцнюцлеров, а по испытанной боевой классовой линии Маркса.</ref>.

Но даже и психологию потребления австрийцы изображают извращенно.

Насквозь пропитанные статическим духом они совершенно не дают анализа потребностей в их динамике.

Маркс в одном месте иронизирует над классиками, указывая на то, что их Робинзоны в своих хозяйственных суждениях пользуются расчетными таблицами лондонской биржи.

Австрийцы впадают в двойную аберрацию, с ними случается вдвойне неприятная история.

С одной стороны, капиталисты, которых выводят на сцену австрийцы, обыкновенно рассуждают не как капиталисты, а как Робинзоны.

Но и Робинзоны у них рассуждают не как Робинзоны, а при оценках пользуются скалой потребностей Менгера, приноровленной к интересам среднего австрийского бюргера. При этом дело доходит до курьезов. Житель первобытного леса у Бем-Баверка, например, сохраняет любовь к австрийским гульденам, в которых он и выражает ценность своих «мешков зерна».

Уже приведенные беглые критические указания ясно вскрывают шаткость методологической позиции теории предельной полезности и достаточно укапывают, что придавленная тяжелым прессом лимитаций субъективная оценка должна оказаться совершенно беспомощной при анализе экономической действительности.

В заключение мы хотим отметить два предрассудка относительно австрийской школы, которые обычно циркулируют в наших марксистских кругах.

В первом из них виновата излишняя марксистская горячность, во втором, пожалуй, сама австрийская школа.

Первый состоит в том, что австрийцев обыкновенно валят в одну кучу с фетишистами, при чем не отдают себе ясного отчета, в чем собственно у них заключается фетишизм. Если под фетишизмом понимать вообще абстрагирование от социальных связей, то тогда австрийцы, конечно, — фетишисты. Если же более узко и точно в фетишизме усматривать приписывание вещам ценности как их естественного свойства, то австрийцы ''методологически'' свободны от этого греха.

На свой лад они даже пытаются преодолеть фетишизм, но действуют при этом в противоположном Марксу направлении.

Припомним определения ценности, которые дают австрийцы.

По Бем-Баверку ценность есть ''значение'' вещи для благополучия субъекта.

По Визеру ценность есть человеческий ''интерес'', мыслимый как состояние внешнего предмета.

По Менгеру, выдвигающему вперед интеллектуальный момент в ценности, последняя есть суждение, которое люди имеют о значении вещей для их благополучия.

Свой антифетишизм Менгер тут ясе подчеркивает словами:

«Итак, ценность не есть нечто присущее благам, не свойство их, но также и не самостоятельная сама по себе существующая вещь.

Итак, мы видим, что австрийцы ''субъективируют'' ценность, считая ее психическим состоянием хозяйствующих субъектов.

Фетишисты же чистой воды ''материализуют'', овеществляют ценность.

Маркс в противоположность австрийцам ''объективирует'' ценность, считая ее выражением определенных производственных отношений, определенной объективной закономерностью.

Перефразируя Визера, можно сказать, что по Марксу ценность есть общественное отношение, лишь фетишистически мыслимое как состояние внешнего предмета.

Перед нами, стало быть, троякого рода принципиально различная интерпретация ценности. Материализация, объективация, и субъективирование ее. Субъективирование и есть метод австрийской школы.

Впрочем, своей точки зрения она последовательно не выдерживает.

Бем-Баверк, например, определяя объективную меновую ценность, как «свойство, присущее самим материальным вещам», ставя ее на одну общую плоскость с «отопительными», «эксплозивными» и прочими «ценностями», скатывается на путь вульгарно-фетишистической материализации.

Общий вывод таков: точка зрения австрийцев — ''специфический полуфетишизм''. Изгоняя из ценности вещное, они порывают с фетишизмом, изгоняя из ценности объективно - социальное — они остаются его пленниками.

Другой предрассудок, на который указал Штольцман, и которого мы сейчас коснемся, заключается в отождествлении абстрактно - дедуктивного метода классиков и Маркса, с одной стороны, и школы предельной полезности — с другой. Этого предрассудка не избежал, на наш взгляд, далее тов. Бухарин. Школа предельной полезности выросла и закалилась в ожесточенной борьбе с так наз. исторической школой политической экономии. Теоретическому нигилизму и ремесленному эмпиризму исторической школы Карл Менгер в полемике со Шмоллером противопоставил лозунг необходимости познания «общих законов», анализу конкретно - исторического — анализ типического, индуктивному методу статистических обобщений — «экзактный» или точный метод теоретического исследования.

Экономическая наука, как и все прочие, должна заняться выяснением «причинных законов», («Kausalgesetze»), управляющих явлениями. С легкой руки Менгера принцип строгой причинности выдвигали и все теоретики австрийской школы. И все - таки по существу дела этим принципом они хвастаются не по заслугам. Если австрийцы и говорят о нем, то это свидетельствует только о том, что они еще не достигли адекватного методологического самопознания.

В самом деле. Что является исходным пунктом их теории?

Субъективная оценка, забота об индивидуальном благополучии, потребности хозяйствующего субъекта.

Но, выдвигая в качестве исходного пункта субъективную оценку и точку зрения потребления, австрийцы тем самым делают решающим целевой момент, — момент телеологический, а не каузальный. Лишь постольку вещь является ценностью, поскольку она удовлетворяет тем или иным индивидуальным целям. Лишь как средство для удовлетворения целей, данное благо становится экономическим благом. Весь тот сложный комплекс явлений, который обозначается термином хозяйство, в их глазах есть не что иное, как конгломерат бесчисленных целей и средств их удовлетворения. Цена у них — равнодействующая бесчисленных целевых устремлений, если она и объективируется, то это есть лишь специальный феномен, именуемый «гетерогенией целей»,

Таким образом закономерность, управляющая экономикой, трактуется ими фактически как закономерность целевая, а не причинная. Может быть, возразят на это так: но ведь самый целевой момент, самую субъективную оценку австрийцам не трудно причинно обосновать; то, что индивидуум ставит целью заботу о собственном благополучии, на то имеются вполне определенные и очевидные причины, так что, в конце концов, принцип причинности австрийцами отнюдь не выбрасывается за борт.

Но подобное возражение мы считаем покоющимся на недоразумении. Вопрос заключается не в том, обоснован или необоснован исходный пункт экономической системы в каузальном отношении, — конечно, привлекая данные посторонних научных дисциплин: биологии, физиологии, психологии, австрийцы легко объяснят, почему забота об индивидуальном благополучии является доминирующей. Гвоздь вопроса лежит в другой области. Проблема должна быть поставлена так: каков ''тип связи'' между ''экономическими'' явлениями? В концепции Маркса тип связи каузальный, в концепции австрийцев — телеологический.

Их дедукция не каузальная, а телеологическая. В особенности напряженной их телеология выступает в учении о ценности «производительных благ». Ценность средств производства определяется ценностью их продуктов. Какой тут тип связи: причинный или целевой? Разумеется, не причинный, а целевой.

Действительно, пусть перед нами две ценностных величины: ценность средств производства и ценность их продуктов.

Если от ценности продуктов зависит ценность средств производства, и если средства производства получают свою ценность от продуктов, которые еще не произведены, а только будут произведены, то можно ли сказать, что ценность продуктов служит ''«причиной»'' ценности средств производства, можно ли сказать, что будущее есть причина настоящего?

Безусловно нельзя. Будущее по отношению к настоящему может быть целью, стимулом, импульсом, — чем угодно, но никогда не причиной. Причина, забегающая вперед своего следствия, — это геркулесовы столпы нелепости.

Итак, точка зрения австрийцев — ''своеобразный телеологизм''.

Мы говорим «своеобразный» потому, что он в корне отличен, например, от юридической телеологии Штаммлера или от этической телеологии Штольцмана. Штаммлеровская и Штольцмановская телеология — ''социальная'' телеология, телеология австрийской школы — ''субъективная''.