Редактирование: Гурвич Э. Кантианские прорехи в методологии Рубина (раздел)

== 3. О единстве, тожестве и различии ==

Мы должны вернуться к вопросу о соотношении формы и содержания с точки зрения «отрыва» и «смешения» их. Мы уже приводили выше основные положения Рубина, требующего «последовательного проведения различия» между формой и содержанием и размещения их в особые, самостоятельные отрасли науки. Это требование проходит красной нитью по всей концепции Рубина, составляя ее методологическую альфу и омегу. Это есть методологический start, за которым Рубин, скинув материально-технический балласт, может уже «на законном основании» демонстрировать самые сногсшибательные и рекордные движения «освобожденной формы».

Именно для того чтобы добраться до этого старта, Рубин так упорно убеждает нас в том, что «марксова экономическая теория изучает именно «различия формы» (социально-экономических форм, производственных отношений), которые, правда, вырастают на основе известных материально-технических условий, но не должны быть смешиваемы с ними», и что «в этом именно и заключается та совершенно новая ''методологическая постановка'' экономических проблем, которая составляет великую заслугу Маркса»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 53.</ref>.

Авторы статьи в «Большевике» горячо помогают Рубину. Яростно нападая на критиков, ставших на пути к означенному старту, они кричат: «Не различать этих взаимодействующих, но противоположных сторон общественного производства, не подвергать их ''особому самостоятельному и отличному анализу'' — означало бы возврат назад от Маркса, вульгаризацию марксовой экономической теории»<ref>См. указанную статью, стр. 66. Курсив наш</ref>. Они, далее, ведут яростное наступление, «констатируя» у «критиков» ''смешение'' этих двух сторон общественного процесса производства, их расхождение с установившимися марксистскими взглядами»<ref>Там же, стр. 66.</ref>.

Всякому известно, что душу марксизма составляет его диалектический метод. Но этот метод требует прежде всего изучения предмета в единстве его различных сторон, в его всесторонней связи, в его ''внутренней'' противоречивости, которая является исходным пунктом его ''движения''.

Ленин не переставал твердить о необходимости понимания явления как некоего единства в его универсальной, многоразличной связи. «В чем состоит диалектика? — резюмирует Ленин свои изыскания точных определений ее ''сути'':

— Взаимозависимость понятий, «''всех''» без исключения.

— Переходы понятий из одного в другое, «''всех''» без исключения.

— Относительность противоположности между понятиями…

— Тожество противоположностей между понятиями»<ref>Ленинский сборник, стр. 229.</ref>.

Все четыре пункта содержат по существу одно и то же требование: не разрубать «живого ''целого''» на его отдельные части, не брать этих частей как ''абсолютные'' противоположности, вне их ''общей'' связи.

Отыскивая ''самое важное'' в диалектике, давая множество определений ее и перечисляя ее основные элементы, Ленин обобщает: «Вкратце диалектику можно определить как учение о единстве противоположностей. Этим будет схвачено ядро диалектики»<ref>Там же, стр. 277.</ref>.

Итак, ''единство противоположностей'' — вот краеугольный камень теории познания марксизма; ''последовательно проведенное различие'' формы и содержания — вот мудрость Рубина.

Конечно, единство вовсе не понимается ни Лениным, ни Гегелем метафизически, как абсолютное, наоборот, оно ''включает'' момент ''различия'': «В том и состоит абсолютное взаимоотношение формы и сущности, что последняя есть простое единство основания и обоснованного, и тем самым сама становится определенным или ''отрицательным'' и ''отличается'', как основа, от формы, но таким образом сама вместе с тем становится основанием и моментом формы»<ref>''Гегель'', Наука логики, кн. 2-я, стр. 49. Курсив наш.</ref>.

Для Гегеля определенность и есть в то же время отрицательность, т. е. ''содержит'' в себе момент различия. И именно момент различия и создает определенность данного единства. Но если разобщить противоречащие моменты, если осуществить и то «последовательное» различие формы от содержания, о котором говорит Рубин, то форма не будет иметь определенности, она предстанет как абсолютное тожество, не имеющее отрицания, т. е. как нечто бессодержательное, как пустое слово. Поэтому диалектика требует понимания ''внутреннего различия'', составляющего одно из определений и моментов ''связи'', но ''вовсе'' не ''полного отделения'', не ''разобщения'' противоположностей.

В понимании ''внутреннего противоречия'' явления и охвате его как единства Ленин видел залог понимания его: «Отдельное бытие (предмет, явление и т. д.) есть лишь ''одна сторона'' идеи (истины). Для истины нужны еще другие стороны ''действительности'', которые тоже лишь кажутся самостоятельными и отдельными (особо для себя существующими). Лишь в их ''совокупности'' и в их ''отношении'' реализуется истина»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 227.</ref>. И наоборот, «суть антидиалектики» он видел согласно Гегелю в том, что «предмет выступает перед сознанием без взаимного соприкосновения»<ref>Там же, стр. 286.</ref>.

На ту же мысль о внутренней связанности и неразрывности явлений в их противоречивости обращает ''Энгельс'' внимание Конрада Шмидта в своем письме к нему от 1 ноября 1891 г. «Главная часть («Малой логики» Гегеля. ''Э. Г.'') — это учение о «сущности» (die Lehre vom Wesen). Раскрытие отвлеченных противоречий во всей их несостоятельности, причем, как только собираешься ухватиться крепко за одну сторону (противоречия), то она незаметно превращается в другую… Я припоминаю, как меня вначале мучила как раз эта неотделимость тожества от различия, хотя мы не можем и шагу ступить, чтобы не наткнуться на это»<ref>''Маркс и Энгельс'', Письма, стр. 294. М. Р., 1923 г.</ref>.

Неотделимость тожества и различия, которая «мучила» Энгельса, ни в какой степени не беспокоит Рубина, ибо он попросту выбросил это беспокойное начало, имя которому «противоречие». В самом деле, противоречие есть отношение — ''связь'' между ''двумя'' сторонами полярности, в данном случае между формой и содержанием. Но так как Рубина интересует лишь одна «сторона», так как только ее он оставляет в поле своего анализа, то и противоречие само по себе из этого поля исключается. Точно так же исключается и момент ''перехода'', которому Маркс и Энгельс придавали столь решающее значение, — ибо передача каждого из полюсов противоположности в особую самостоятельную область науки раз навсегда закрывает путь к изучению этого перехода.

Здесь обнаруживается механистическое понимание Рубиным характера связи между формой и содержанием, о которой мы говорили выше. В то время как для Рубина содержание есть лишь «предпосылка» формы, которая привлекается лишь постольку, поскольку необходимо объяснить форму, — диалектический метод считает момент ''перехода'' одного в другое одним из существеннейших определений взаимоотношения между формой и содержанием: «''Содержание'' есть не что иное, как ''переход формы'' в содержание, и ''форма'' есть не что иное, как ''переход содержания'' в форму. Этот переход представляет собою одно из важнейших определений. Но он ''полагается'' впервые в ''абсолютном отношении''»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 224.</ref>.

По свидетельству авторов статьи в «Большевике» выпячивание ''относительности'' различия, требование изучения предмета в ''единстве'' его противоположных сторон, подчеркивание момента ''перехода'' одной в другую, как важнейшего определения, — представляется самым отчаянным расхождением с рубинской методологией. Но в таком случае им придется, — если они будут настаивать на ортодоксальности этой методологии, — констатировать наиболее разительное «расхождение с установившимися марксистскими взглядами» у самого ''Маркса'': «Капиталистический ''процесс производства'' есть исторически определенная ''форма общественного'' процесса производства вообще. Этот последний есть ''одновременно'' и процесс производства ''материальных условий'' человеческой жизни, и протекающий в специфических историко-экономических отношениях производства процесс производства и воспроизводства самих этих ''отношений производства'', а следовательно, и носителей этого процесса, материальных условий их существования и взаимных их отношений, т. е. определенной общественно-экономической формы последних. Потому что совокупность этих отношений, в которых носители этого производства находятся к природе и друг к другу, ''отношений'', ''при которых они производят'', эта совокупность как раз и есть ''общество, рассматриваемое с точки зрения его экономической структуры''»<ref>«Капитал», т. III, ч. 2,1923, стр. 355—356. Курсив наш.</ref>.

Да, сомнения нет: требуется быстро и легко «поправить» Маркса. Помилуйте! Процесс производства ''есть'' форма. — Это ли не «смешение этих двух сторон общественного производства?»<ref>«Большевик», стр. 66.</ref>. Но этот же процесс есть одновременно и процесс материального воспроизводства и процесс воспроизводства «общественно-экономической формы» — это ли не выведение социального из материально-технического?» (Рубин).

«Совокупность… отношений… производства… ''есть общество''» — это ли не «вульгаризация марксовой экономической теории», не «механизм?»<ref>Там же.</ref>.

В чем же дело? спросит читатель. Дело в некотором qui pro quo. Суть его в том, что согласно диалектическому методу ядро диалектики состоит в единстве противоположностей, в единстве формы и содержания, ''в переходе'' одного в другое. Рубин же убедил своих учеников в том, что «тот новый социологический метод, который Маркс внес в политическую экономию, заключается в ''последовательно проведенном различии'' между производительными силами и производственными отношениями, материальным процессом производства и его общественною формой, процессом труда и процессом образования стоимости»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 41. Курсив наш.</ref>. Поэтому нет ничего удивительного в том, что при подходе к диалектическому методу Маркса с точки зрения ''рубинского'' «социологического метода» создается необходимость «поправлять» Маркса. Но Рубин и его сторонники’называют это «углублением» Маркса.

Ленин, комментируя Гегеля, пишет: «В старой логике перехода нет, развития (понятий и мышления), нет «''внутренней необходимой связи''» всех частей и «перехода» одних в другие. И Гегель ставит два основных требования; 1) необходимость связи и 2) имманентное возникновение различий. Очень важно!! — подчеркивает Ленин. — Это вот что значит по-моему:

1) ''Необходима'' связь, объективная связь всех сторон, сил, тенденций etc. данной области явлений.

2) «Имманентное ''происхождение'' различий» — внутренне-объективная логика эволюции и борьбы различий полярности»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 49.</ref>.

Это подчеркнутое Лениным место снова и снова твердит о необходимости ''связи'' всех сторон, тенденций и т. д. и т. д. и выдвигает ''интереснейшее'' положение о понимании различия. Ленин подчеркивает имманентное ''происхождение'' различий ''внутри'' явления, эволюцию и борьбу различий полярности ''в нем самом'', движение этих полярностей как ''единое'' движение. В этом суть всей проблемы универсального движения и изменения, общая идея которого угадана Гегелем (1813), провозглашена Марксом в отношении к обществу (1847) и «доказана» Дарвиным в применении к человеку (1859)<ref>Там же, стр. 129.</ref>.

Для Рубина же, требующего изолированного изучения производственных отношений, не остается места для «имманентного ''происхождения'' различий», ибо различие ''проведено раз навсегда'', ''предварительно'', второй полюс полярности ''заранее'' выведен за китайскую стену анализа. Как может быть в подобном случае прослежено движение противоречия? Ведь противоречие есть отношение между ''двумя'' элементами, если же один из них выбросить, то можно изучать лишь собственное движение оставшегося элемента, лишенного своей противоположности. Но здесь неизбежно разочарование, ибо «противоречие есть корень всякого движения и ''жизненности'': лишь поскольку нечто имеет в себе самом противоречие, — оно ''движется, обладает побуждением и деятельностью''»<ref>Курсив Ленина, ''Гегель'', Наука логики, см. IX Ленинский сборник, стр. 124—125.</ref>, а так как наше «нечто», т. е. производственные отношения изучаются Рубиным изолированно от производительных сил и, следовательно, противоречие между ними выпало из поля зрения анализа, то и оказывается, что предмет анализа не движется, не обладает деятельностью. Осталась лишь ''мертвая форма''.

Гегель на протяжении целого ряда страниц «Науки логики» говорит о безжизненности явления, взятого вне связанной с ним неотделимо противоположности, о невозможности вывести его движение, ибо диалектика требует понимания движения как «самодвижения». «''Отвлеченное'' тожество с собою еще не ''есть жизненность''; но так как положительное в себе самом есть отрицательность, то тем самым оно выходит из себя и ''приводит себя в движение''. Таким образом нечто жизненно, лишь поскольку оно содержит в себе противоречие». Ленин выделяет, подчеркивая и комментируя, эти положения и пишет: «Движение и «''самодвижение''» (это NB! самопроизвольное (самостоятельное), спонтанейное, ''внутренне необходимое'' движение), «изменение», «движение и жизненность», — принцип всякого «самодвижения», «импульс» к «движению» и к «деятельности» — противоположность «''мертвому бытию''» — кто поверит, что это — суть «гегелевщины», абстрактной и abstrusen (тяжелой, нелепой?) гегельянщины? Эту суть надо было открыть, понять, спасти, вылущить, очистить, что и сделали Маркс и Энгельс»<ref>Ленинский сборник, стр. 127, 129.</ref>.

Итак, та суть, которую открыли и спасли Маркс и Энгельс, именно и заключается в «''самодвижении''» (.много раз и крупно подчеркнуто Лениным), в «импульсе к движению» — «противоположность» «''мертвому бытию''» (тоже сильно подчеркнуто Лениным). Все это осталось за семью печатями для Рубина, увлекшегося фантастическим самодвижением формы.

''Основная ошибка Рубина заключается не в том, что он видит различие формы, и содержания'' (это различие необходимо не упускать из вида), ''но в том, что он не видит относительности этого различия''. А между тем именно понимание последнего составило целую эпоху, и Энгельс не даром определил его как центральный пункт диалектического понимания в отличие от метафизического. «Именно полярные противоположности, представлявшиеся непримиримыми, — резко определенные пограничные линии и отличительные признаки классов, — придавали современному теоретическому естествознанию его ограниченный метафизический характер. Признание того, что эти противоположности и различия хотя и существуют в природе, но имеют только относительное значение и что, напротив, эта их воображаемая резкость и абсолютное значение только привнесены в природу нашей рефлексией, — признание этого составляет центральный пункт ''диалектического понимания природы''»<ref>''Энгельс'', Анти-Дюринг, Предисловие, стр. XIX.</ref>.

Как известно, метод резкого разграничения не составлял особенности естествознания, но являлся общей характерной чертой кантианства. Критикуя это мировоззрение, Гегель писал: «Господствовавшее до сих пор понятие логики основывалось на… разделении ''содержания'' познания и его ''формы''… так как различие материи и формы… должно быть установлено определеннее, то каждой из них отводится своя отдельная область»<ref>''Гегель'', Наука логики, стр. 382. Курсив наш.</ref>.

Разве не то же самое повторяет Рубин, который во имя «конечной цели» предлагает отвести свою отдельную область для социальной формы и для производительных сил? И разве это положение, которое и у Рубина и у авторов статьи в «Большевике» приводится как ''основное'', программное, не обнаруживает себя снова в качестве зияющей кантианской прорехи?

Таким образом мы, извиняясь перед читателем за значительное количество цитат (мы считали целесообразным в своем изложении ссылаться каждый раз на великих учителей, неоспоримый авторитет которых, быть может, удержит авторов критической статьи в «Большевике» и им подобных в их порыве «легко и быстро поправлять…»), устанавливаем с полной несомненностью, что основная методологическая установка Рубина не согласуется и даже прямо противоречит требованиям диалектического материализма. Автор «Очерков» чрезвычайно ярко подчеркнул ''одну'' сторону дела — «форму» общественно-трудового процесса, ее специфичность, ее отличие от материального «содержания» этого процесса, но он не учел ''относительности'' этого различия. Он проглядел и не понял ''связи'' между формой и содержанием. Разорвав эту связь, он превратил «форму» в особую «бессубстантную» форму, движение этой формы сделал самостоятельным, непонятно откуда возникающим. Изучение же этой формы в ее изолированности и ограниченности он сделал предметом политической экономии, куда «запрещен вход» вопросам движения материальных производительных сил общества. Такая односторонность анализа говорит несомненно о его недиалектичности.

Конечно, Марксу — этому гениальному критику классической политической экономии буржуазии — приходилось заострять вопрос подчеркиванием специфической общественно-исторической формы производственного процесса. Задача именно и заключалась в разоблачении «естественных» категорий буржуазной науки, в подчеркивании проблемы специфичности и исторической ограниченности буржуазной формы производства. Но даже и перед лицом этой критической задачи Маркс никогда не упрощал вопроса. У него речь идет не просто об анализе изолированной «формы», а об анализе процесса ''воспроизводства в его исторической форме'', т. е. об анализе этого ''целого'', где форма неотделима от содержания, ибо содержание составляет ее существеннейшее определение.

Но можно ли согласиться сводить «прегрешения» Рубина к «некоторой» односторонности, «упрощению» «ради заострения» вопроса, к отдельным ошибочным формулировкам и частностям, легко к тому же исправимым? Именно так хотят представить дело сторонники Рубина<ref>«Большевик», № 3, стр. 74.</ref>. Кстати говоря, и среди них можно найти очень мало людей, полностью с ним согласных. Так, даже и авторы статьи признают, что в третьем издании «Очерков» Рубин коренным образом «исправил точку зрения на «содержание» стоимости… исправил ряд неудачных формулировок «о соотношении между производством и обменом» и т. д.

Ближайшее ознакомление с «Очерками» с несомненной ясностью вскрывает, что вера в исправимость ошибок Рубина может быть плодом лишь большой и некритической доверчивости товарищей. Рубинским «Очеркам», особенно первым их изданиям, нельзя отказать в признании их ''внутренней'' связанности, согласованности и целостности их кантианской концепции. Внесение отдельных поправочек, штришков в единое здание рубинской концепции не может исправить основного ее греха — недиалектической односторонности.

В заключение мы должны целиком и полностью присоединиться к очень серьезной мысли трех авторов статьи в «Большевике» о том, что «ревизия Маркса может идти, вообще говоря, самым причудливым образом»<ref>«Большевик», № 3, стр. 74</ref>. В развитие этой мысли мы хотели бы привести замечательнейшее по глубине и богатству содержания рассуждение Ленина об идеализме: «… с точки зрения ''диалектического'' материализма философский идеализм есть ''одностороннее'' преувеличение überscnwengliches (Dietzgen) развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, ''оторванный'' от материи, от природы, обожествленный, Идеализм есть поповщина. Верно. Но идеализм философский есть («''вернее''» и «''кроме того''») ''дорога'' к поповщине ''через один из оттенков'' бесконечно сложного ''познания'' (диалектического) человека»<ref>''Ленин'', К вопросу о диалектике, Собр. соч., т. ХIII, 2-е изд, стр. 304.</ref>.

Здесь Ленин с поразительной тонкостью вскрывает едва уловимые тропиночки на сложном пути человеческого познания, где одностороннее раздувание ''одной из сторон'' познания может вести в болото идеализма. Задачей настоящей статьи как раз и является — показать, что рубинский «оттенок мысли» грозит превратиться в тропиночку, ведущую к идеализму.