Редактирование: Бессонов С. Слова и дела И. Рубина (раздел)

== 3. Политическая экономия и другие общественные науки ==

Итак, производительные силы входят в ''предмет'' политической экономии и изучаются ею с точки зрения их влияния на производственные отношения и с точки зрения обратного влияния производственных отношений на производительные силы<ref>Говоря о «точке зрения», мы ни на одну минуту не должны забывать, что она сама является лишь ''отображением'' одной из сторон объективного процесса.</ref>. Нисколько не изменяет этого тезиса тот факт, что производительные силы входят в сферу изучения экономиста ''не всеми'' своими сторонами, а только некоторыми. Рубин не понимает, ''что и производственные отношения входят в предмет политической экономии тоже не всеми своими сторонами''.

В своем докладе в Институте красной профессуры Рубин говорил: «Политическая экономия изучает ''общественные отношения людей''. Мы требуем от наших критиков прямого и ясного ответа: согласны они с этим старым (?!) марксистским определением предмета политической экономии или нет?!»<ref>«Под знаменем марксизма», № 3, 1929 г., стр. 88.</ref>.

«Комментатору» Маркса, по-видимому, кажется, что он говорит языком Маркса и Ленина. На самом же деле этот язык ничего общего с марксизмом не имеет. Прежде всего это совсем не старое и совсем не марксистское определение. Его выдумал отнюдь, конечно, не Маркс и даже не Рубин, его выдумала не особенно давно социальная школа (Штаммлер, Штольцман, Амонн). Именно социальная школа вместе с Рубиным объявила предметом политической экономии не производственные отношения, как думают марксисты, а вообще «социальные» отношения людей<ref>Кстати, Рубин не один раз дозволяет себе эту характерную подмену производственных отношений просто «социальными» отношениями. В «Современных экономистах на Западе» Рубин писал, что в отличие от вульгарных экономистов и от субъективистов марксистская, политическая экономия делает «предметом своего изучения» «социальные отношения между людьми» (стр 175).</ref>.

Нельзя говорить, что марксистская политическая экономия изучает «''общественные отношения''». Мы ни на одну минуту не можем забывать, что «общественные отношения делятся на материальные и идеологические»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. I, 2-е изд., стр. 70.</ref>.

Политическая экономия изучает только материальные отношения и тоже не все, а лишь те из них, которые могут быть характеризованы как «общественные отношения людей по производству материальных ценностей»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. I, 2-е-изд., стр. 240. Само собой разумеется, что говоря об «отношениях по производству» Ленин имеет в виду всю систему производственных отношений, включая и отношения распределения.</ref>. Это, конечно, не одно и то же. Отношения людей по делопроизводству, например, относятся к сфере ''материальных'' общественных отношений. Но они не относятся к сфере политической экономии потому, что они не являются отношениями людей по производству ''материальных ценностей''<ref>Сравни прекрасный анализ этого вопроса у Ленина, Собр. соч., т. I, 2-е изд., стр. 70 и след.</ref>.

Но и «отношения по производству материальных ценностей», т. е. производственные отношения, отнюдь не во всех своих сторонах интересуют политическую экономию. Ведь производственные отношения можно изучать с различных сторон, как и производительные силы. Можно, например, изучать их со стороны установления их конкретного ''количественного'' выражения. В таком случае мы будем иметь дело с особой наукой — с экономической статистикой. Можно изучать их, далее, со стороны их исторического развития, —- в таком случае мы будем иметь дело с историей хозяйства, и т. д. Поэтому когда Рубин «на каждой странице» «Очерков» заявляет, что политическая экономия изучает «производственные отношения людей», то он явно не отдает себе отчета в том, что это определение, отделяя политическую экономию от наук о природе, совсем не отделяет ее от других общественных наук<ref>А между тем Рубин приписывает этому явно недостаточному определению поистине чудодейственную силу. В ответе мне он пишет, например: «Определение теоретической экономии как науки ''о производственных отношениях людей'' составляет краеугольный камень всей марксистской системы. ''Указанное определение послужило Марксу для преодоления товарного фетишизма''» («Проблемы экономики», № 3, 1929 г., стр. 84). Трудно поверить, чтобы Рубин, ''заново открывший'', как он думает, теорию товарного фетишизма Маркса, игнорируемую будто бы большинством комментаторов, до такой степени ''не понимал этой теории'', так чудовищно забывал ''о самой сути ее''. Маркс, конечно, принял громадное участие в подготовке дела преодоления товарного фетишизма. Но, конечно, совсем не в том нелепом смысле, в каком понимает его роль Рубин. «Преодоление товарного фетишизма» не могло быть делом Маркса потому, что по смыслу всего учения Маркса о товарном фетишизме это преодоление может быть ''достигнуто лишь в результате социальной революции''. «Строй общественного жизненного процесса, — писал Маркс, — т. е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое, туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем» («Капитал», т. I, стр. 46). Рубину же в его чудовищном ослеплении фразами кажется, что Маркс «преодолел товарный фетишизм» благодаря ''правильному определению предмета политической экономии''. Подумайте, стоило Марксу на одно слово ошибиться, сказать, например, вслед за Рубиным, что политическая экономия изучает не производственные, а просто «социальные» отношения людей, и товарный фетишизм — увы! — остался бы на веки вечные непреодоленным. Но так как — слава Марксу! — он не ошибся и составил вполне удовлетворительное определение, то товарный фетишизм был своевременно преодолен, и его уже больше не существует!</ref>.

Итак, производственные отношения изучаются политической экономией ''наряду'' с другими науками. Политическая экономия выделяется из этих наук прежде всего своей ''особой точкой зрения на производственные отношения, своим особым к ним подходом''. Потому основной задачей дискуссии, которую Рубин даже и не пытается ставить, является установление и выявление той особой точки зрения, того особого подхода<ref>Говоря о «точке зрения», «подходе» и т. д., мы еще раз должны напомнить о примечании I на стр. 18.</ref>, который выделяет политическую экономию из всех других наук, изучающих производственные отношения.

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к более надежному комментатору Маркса, чем Рубин, а именно к Ленину.

<blockquote>«Исследование производственных отношений данного, исторически определенного общества в их ''возникновении, развитии и упадке'' — таково содержание экономического учения Маркса»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. XII, I-е изд., стр. 327.</ref>.
</blockquote>
Подчеркнутыми тремя словами Ленин с исключительной краткостью и вместе с тем с ясностью сразу определяет те установки, которыми политическая экономия отделяется от всех других наук о производственных отношениях. В самом деле, от исторических, юридических и статистических общественных наук политическая экономия резко отделяется ''прежде всего'' тем, что она изучает производственные отношения капиталистического общества не только в их возникновении и развитии (это делают и другие науки), но ''и в их упадке''. Никакая другая общественная наука, даже в том случае, если она стоит на марксистских позициях и признает капиталистический строй исторически преходящим, не занимается все же самостоятельным вскрытием и изучением ''тех внутренних противоречий, которые ведут капиталистическое общество к социальной революции и к гибели''.

В этом смысле марксистская политическая экономия всегда была, есть и будет ''непосредственной теорией социальной революции, непосредственной теорией классовой борьбы пролетариата''. Это теория ''гибели'' капитализма и ''именно этот ее характер и отличает ее от всех других общественных наук''.

Ленина буквально ''нельзя понять'', если как-нибудь ''иначе'' трактовать политическую экономию. Как можно, например, с точки зрения рубинских определений, понять следующую мысль Ленина:

<blockquote>«Главное в учении Маркса — это выяснение всемирно-исторической роли пролетариата ''как созидателя социалистического общества''»<ref>Там же, стр. 43.</ref>.
</blockquote>
Мысль Ленина всеми своими сторонами устремлена вперед, к ''гибели капитализма'', она насквозь динамична, она не просто смотрит на будущее; в лице пролетариата она видит подготовку этого будущего ''в настоящем''.

Безнадежно думать, что Рубин поймет эту особенность марксистской политической экономии. Ведь во всех его работах нет ''ни одного слова'' (буквально), где бы говорилось, что политическая экономия изучает производственные отношения капитализма ''в их упадке, в их гибели''. Мы видели, например, что даже в том единственном мало-мальски правильном определении политической экономии, которое содержится на 11 странице «Очерков», даже в нем Рубин обошел вопрос о гибели капитализма. Политическая экономия, по его мнению, изучает лишь «нарастание противоречий между производительными силами и производственными отношениями, ''выражающееся между прочим в кризисах''»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 11.</ref>.

Это очень неопределенно. Ну, а такое «нарастание» противоречий, которое выражается «между прочим» в ''социальной революции'', изучается в политической экономии или нет?

На этот вопрос Рубин дал вполне членораздельный и отрицательный ответ всей своей литературной деятельностью. Он дал его прежде всего тем, что немедленно похоронил даже это не вполне, как мы видим, отчетливое свое определение политической экономии на 11 странице «Очерков». ''Все'' без исключения последующие и предыдущие его определения обходятся уже не только без гибели капитализма (этого у него ''нигде'' нет), но даже и без неопределенного «нарастания противоречий» и наконец уже и без самих производительных сил и даже без производственных отношений. Объектом политической экономии на 100 странице «Очерков» оказывается, как мы видели, «народное хозяйство, как известное, хотя и относительное единство».

Терминологические ухищрения Рубина являются внешним выражением тех затруднений, в которые он попадает благодаря тому, что сползает с точки зрения ''гибели'' капитализма па такую точку зрения, которая тщательно этот вопрос ''обходит''.

В самом деле, если отвлечься от внутренних противоречий капитализма и от его неизбежной гибели, то в качестве главного предмета политической экономии непременно окажутся «социальные формы вещей», т. е. вещное обнаружение производственных отношений. Именно этой особенностью политическая экономия только и будет отличаться от других общественных наук, изучающих производственные отношения.

Из всех производственных отношений на первый план выступят отношения обмена в качестве ''основных'' отношений, а из всех законов политической экономии наибольшее внимание привлекут к себе законы, непосредственно или косвенно регулирующие этот рыночный обмен (закон стоимости и цен производства). Напротив, производительные силы немедленно окажутся совершенно ''лишними'' в политической экономии. Будучи основой возникновения, развития и гибели капитализма, они оказываются ненужной ''предпосылкой'', коль скоро речь заходит о структурном анализе капитализма, проделываемом безотносительно к его неизбежной гибели. Теория стоимости рабочей силы и теория прибавочной стоимости — эти краеугольные камни марксовой экономической системы — неизбежно ''выпадут'' из поля зрения исследователя, потому что, имея прямое отношение к теории ''гибели'' капитализма они имеют крайне малое отношение к формально-структурному анализу капитализма, проводимому безотносительно к его гибели, ибо классовые отношения при таком положении естественно окажутся возникающими лишь из обмена и на почве ''обмена'', как это мы уже и слышали из уст Рубина. Для него классовые отношения суть не что иное, как разновидность ''меновых отношений''. Теория кооперации, мануфактуры, фабрики, концентрации производства, роста органического состава капитала и т. п. непременно ''выпадут'' из политической экономии, если последняя рассматривает капитализм безотносительно к его развитию.

Следовательно, все живое, революционное, материалистическое будет изгнано из политической экономии, и последняя предстанет перед нами, как формально правильная, но обеспложенная, обезвреженная для буржуазии схоластическая болтовня об «определенностях форм», о «социальных формах вещей» и т. п.

Совсем другая, диаметрально противоположная картина получится в том случае, если исследователь будет стоять на точке зрения ''гибели'' капитализма.

Проблема внешней формы обнаружения производственных отношений людей в капиталистическом обществе немедленно займет свойственное ей подчиненное место, вытекающее из ее значения, как учения об общей стоимостной или товарной форме буржуазного производства. За внешней формой обнаружения исследователь будет искать динамику ''самих производственных отношений'', определяемую развитием производительных сил. Последние из «предпосылки исследования» превращаются, как это им и полагается, в неразрывную составную часть ''самого движения''. Конфликт производительных сил и производственных отношений, представленный и выраженный как конфликт между буржуазией и пролетариатом, выступит на первый план исследования, и соответственно этому главнейшим предметом изучения окажутся законы производства и распределения ''прибавочной стоимости'', со всеми вытекающими отсюда разделами (кооперация, мануфактура, фабрика, рост органического состава капитала и т. д. и т. п.).

Стоит только перелистать работы Рубина, чтобы тотчас же убедиться, что основным дефектом всех рубинских построений, главным пороком всей его концепции является рассмотрение капитализма ''безотносительно к его гибели'', так сказать вне времени и пространства, ''в чисто формальном структурном разрезе''. Рубин не только не изучает законов ''гибели'' капитализма: он не изучает также и законов его возникновения и развития. Он не знает, очевидно, что понимание возникновения и развития немыслимо без предположения о ''гибели'' того, что возникает и развивается.

Между тем истинный смысл и главная ценность марксистской политической экономии (в отличие от всех буржуазных и мелкобуржуазных) заключаются именно в том, что она изучает не только возникновение и развитие, но и ''упадок, гибель'' производственных отношений капитализма. Именно этот момент, эта центральная установка пронизывает насквозь все учение Маркса и Ленина. Именно этим и отличается политическая экономия пролетариата — класса будущего — от политической экономии буржуазии — класса прошедшего и проходящего.

Рубин ''абсолютно'' не понимает, что в ''этом'' как раз и заключается диалектический подход к экономическим явлениям, что именно этим и характеризуется ''диалектика''.

<blockquote>«''Для диалектической философии'', — писал Энгельс, — ''нет ничего раз навсегда установленного, безусловно святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед нею, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является отражением этого процесса в мыслящем мозгу''»<ref>''Энгельс'', Людвиг Фейербах. М. 1918 г. стр. 25.</ref>.
</blockquote>
Рубин изображает диалектику как соединение анализа и синтеза. Он пишет: «Этот генетический (или диалектический) метод, включающий в себя и анализ и синтез, Маркс противопоставляет одностороннему ''аналитическому'' методу классиков»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 55.</ref>.

Какое жалкое, какое убогое, какое ''выхолощенное'' представление о диалектике! Только схоластический мозг талмудиста, привыкшего иметь дело с кабинетным наклеиванием и расклеиванием на карточки цитат из великого учения, не видящий жизни и презирающий ее, только он мог прийти к чудовищному представлению, будто формальный прием исследования, возможный ''при любой точке зрения'', характеризующий одинаково и буржуазную и пролетарскую науку, что будто бы он и есть великое учение Гегеля — Маркса о диалектическом, т. е. обреченном на неизбежное падение, развитии всего существующего.

''Политическая экономия отличается от всех других общественных наук именно тем, что она изучает производственные отношения капиталистического общества в их возникновении, развитии и гибели, или, в переводе на другой язык, в их связи и противоречии с производительными силами, потому что вне этой связи и вне этого противоречия не может быть ни возникновения, ни развития, ни гибели производственных отношений''.

Следовательно, изучение противоречия между производительными силами и производственными отношениями в капиталистическом обществе составляет главное содержание и основное отличие марксистской политической экономии. Но понять это противоречие можно, разумеется, только в том случае, если его изучать как ''противоречие'', т. е. в противоречивых его ''сторонах''. Но этого-то как раз и не хочет Рубин. Он изо всех сил выталкивает из политической экономии всякий намек на производительные силы, прекрасно понимая, что именно производительные силы — в лице и через посредство революционного рабочего класса и революционизирующего воздействия крупного производства — ведут и приведут капитализм к ''гибели'', т, е. к тому самому роковому концу, говорить о котором не то не может, не то не хочет, не то боится наш автор.