Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

== III. Новая экономия — монополистическая экономия ==


=== Экономические предпосылки новой экономии ===

Критики теории предельной полезности очень часто приводят с полным одобрением следующую оценку этой теории Oldenberg’ом:

«Учение о предельной полезности несомненно имеет важное значение, но не для национально-экономической, а для частно-экономической теории. Оно представляет философию индивидуального хозяйства, производящего расходы, vademecum для теоретизирующих домашних хозяек…»<ref>''Karl Oldenberg'', Zur Preistheorie. Festgaben für Adolph Wagner. S. 277.</ref>. Эта злая ирония насчет «важного значения» учения о предельной полезности для… «теоретизирующих домашних хозяек» при всей своей остроте и оригинальности, которая, по-видимому, подкупила некоторых наших марксистских критиков, лишена однако, серьезного основания, ибо сводит социологический анализ целого, имеющего огромное влияние и общественный вес, теоретического направления к весьма поверхностной, исторически необоснованной характеристике. Как мы постараемся ниже показать, теория предельной полезности, хотя и занимается целым рядом абстрактных расчетов процессов индивидуального потребления, ''однако она представляет собой практическую «философию» не домашних хозяек, а самых доподлинных капиталистов''.

В предыдущем разделе было показано, как всем ходом экономического развития классическая экономия оказалась загнанной в безысходный тупик, и в порядок дня была поставлена ревизия классической и создание новой экономии, созвучной изменившейся экономике.

60-е годы прошлого века были периодом всеобщего, но зато весьма кратковременного расцвета Фритредерства. Этот период начался трактатом 1860 года между Англией и Францией, согласно которому Франция — эта цитадель протекционизма до сих пор — обещалась уничтожить все запрещения в своем тарифе и понизить пошлины на британские изделия до 30% их ценности. Взамен этого Англия, за некоторыми маловажными исключениями, уничтожила все пошлины на французские фабрикаты. Вслед за французским трактатом последовал ряд аналогичных договоров с другими европейскими государствами: Бельгией (1862 г.), Италией (1863 г.), Германским Таможенным Союзом (1865 г.) и Австрией и Швейцарией (1864 г.)<ref>Cм. ''Leone Levi'', History of British Commerce, pp. 408—410.</ref>.

Однако капиталистическое развитие в этих странах достигло уже такой точки, при которой процесс капиталистической концентрации вплотную подвел к ''необходимости устранения конкуренции внутри страны и прежде всего внутри отдельных отраслей промышленности''. Между тем, образование монополий в целях повышения цен на внутреннем рынке абсолютно несовместимо с свободой внешней торговли, ибо требует в качестве одного из важнейших своих условий — охрану внутреннего рынка от иностранной конкуренции. Отсюда вполне понятно, что эта вспышка фритредерства была столь кратковременной: ''уже с 70-х годов констатируется всеобщий и резкий поворот от фритредерства к протекционизму''.

В отличие от прежнего протекционизма с его «воспитательными», по выражению ''Листа'', пошлинами, новый протекционизм ни на какое «воспитание» не претендовал и проводил повышательную политику цен, как ''самоцель''. В жертву картельной политики приносились интересы внутреннего рынка: за счет повышения цен внутри страны картели могли понижать цены на внешнем рынке, и этим повышать на последнем свою конкурентоспособность. Отсюда качественное отличие прежней ''таможенной политики'' от современной: «если прежние пошлины имели своей целью защиту, то теперешние — нападение; если раньше облагались товары, производство которых в стране было настолько неразвитым, что не выдерживало конкуренции на мировом рынке, то теперь «покровительствуются» как раз наиболее способные к конкуренции отрасли производства»<ref>''Н. Бухарин''. Мировое хозяйство и империализм, 4 изд., стр. 65.</ref>.

''Фридрих Энгельс'' как раз был свидетелем этой эры новейшего картельного протекционизма, которую он характеризовал следующим образом: «Тот факт, что быстро и мощно увеличивающиеся производительные силы современной промышленности с каждым днем все сильнее перерастают законы капиталистического обмена товаров, в рамках которого они должны функционировать, ''факт этот в настоящее время все более и более проникает в сознание даже самих капиталистов'' (разрядка наша. ''З. А.''). Во-первых, в теперешней ''всеобщей мании охранительных пошлин'', которая от старой покровительственной системы отличается тем, что больше всего стремится охранять как раз продукты, ''способные к вывозу''. Во-вторых, ''в картелях (трестах)'' фабрикантов целых крупных отраслей промышленности»<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. II. стр. 95. Примеч. Энгельса.</ref>.

Также и в «Анти-Дюринге» ''Энгельс'' неоднократно указывает<ref>«Анти-Дюринг», стр. 245, 246 и др.</ref> на эти новейшие явления капиталистической экономии, которые «''делаются осязательными и для самих капиталистов''» и приводят к образованию акционерных обществ, картелей и т. п.

Как отмечает ''Лифманн''<ref>«Картели и тресты». М. 1925 г., стр. 29.</ref>, ''картельное движение в Германии возникает еще в 60-е годы'', когда уже организовались картели по добыванию соли, висмута, обработке белой жести и пр. Но широкое картельное движение развертывается только в 70-х годах, главным образом, в середине 70-х годов в результате промышленного кризиса и депрессии. В этот же период происходит решительный поворот от фритредерства к протекционизму, как в Германии, гак и в других странах.

''Ленин'' устанавливает следующие даты развития монополии. «1) 1860—70 гг. высшая, предельная ступень развития свободной конкуренции. Монополии — лишь едва заметные зародыши. 2) После кризиса 1873 г. широкая полоса развития картелей, но они еще исключение, еще не прочны. Они — еще переходящее явление. 3) Подъем конца XIX века и кризис 1900—1903 гг. картели становятся одной из основ всей хозяйственной жизни. Капитализм превратился в империализм»<ref>''Ленин''. Империализм как новейший этап капитализма, 3 изд., Гиз, стр. 11.</ref>.

Итак, с 73-го года мы имеем «широкую полосу развития картелей». В эти же годы ''происходит «открытие» теории предельной полезности англичанином Джевонсом, французом Вальрасом и австрийцем Менгером'', и широкий ее успех среди буржуазии. Вполне естественно возникает вопрос, ''случайно ли такое совпадение фактов эволюции экономики с фактами эволюции экономии, или они взаимно связаны таким образом, которым они только и могут быть связаны согласно теории исторического материализма, а именно экономика обусловила собой развитие экономии''.

Поскольку мы не верим в «случайность» совпадения столь важных явлений исторического развития, нам необходимо прежде всего рассмотреть сущность теории предельной полезности под интересующим нас углом зрения для того, чтобы установить закономерность связи этих явлений. Далее, если нам удастся установить эту связь и доказать монополистическую сущность теории предельной полезности в таком виде, в каком она появилась на свет в 70-х годах, то, поскольку дальнейшая эволюция экономики представляет собой лишь развитие этих монополистических тенденций, ясно также, что и дальнейшая эволюция экономии должна подчиняться той же закономерности. Поэтому мы сочли необходимым иллюстрировать монополистические представления буржуазной экономии также и на сочинениях некоторых современных ее представителей.


=== Монополистические представления новейшей экономии ===

Совершенно правильно положение ''Бухарина'', которое разделяет также и ''Блюмин'', что теория предельной полезности есть по существу теория спроса-предложения. ''Однако это не простое воспроизводство старой теории спроса-предложения'', как, например, теории ''Мальтуса'' или ''Маклеода''. У последних теория спроса-предложения имеет в качестве своей основной предпосылки свободную конкуренцию самостоятельных промышленных и торговых капиталистов, австрийская же теория спроса-предложения насквозь пронизана ''монополистическими представлениями'', как соответствующими тем тенденциям эволюции экономики, которые выше были отмечены. Наконец, теории так наз. «англо-американцев» и «математиков» представляют собой модификацию «австрийской» теории спроса-предложения с тем же ''монополистическим «акцентом»''.

К этой точке зрения очень близок и автор капитального исследования, посвященного новейшим течениям в политической экономии, — ''И. Блюмин.'' Он утверждает, что «экономический субъективизм является идеологией буржуазии в эпоху монополистического капитализма. Объяснение отдельных сторон субъективизма может быть дано, по нашему мнению, лишь на основании анализа эволюции новейшего капитализма»<ref>''И. Блюмин'', Субъективная школа в политической экономии, т. I, стр 14.</ref>. В нашей рецензии<ref>«Под Знаменем Марксизма», № 7—8 за 1928 год.</ref> на этот ценный труд мы указывали, что совершенно ошибочно связывать современную буржуазную экономию с ''объективизмом, как методом исследования'', и поэтому мы не согласны с родовой характеристикой новейшей буржуазной экономии, как «субъективной школы». Однако, поскольку под этой последней ''И. Блюмин'' понимает так называемых «австрийцев», «англо-американцев» и «математиков», постольку с поправкой на «субъективизм» приведенное выше положение автора сохраняет всю свою силу.

Все же следует заметить, что, наряду с этой правильной исторической оценкой новейших направлений, мы находим у ''И. Блюмина'' другое объяснение возникновения теории предельной полезности. «Нам представляется, — говорит автор, — что существеннейшие особенности методологии австрийцев вытекают из их тенденции создать последовательный субъективизм. Последний, по нашему мнению, является искусственным продуктом, искусственным теоретическим построением, порожденным потребностью в противопоставлении системе марксизма своей законченной системы»<ref>Ibidem, т. I. стр. 56.</ref>. Итак, здесь «австрийская» теория уже трактуется, как «искусственный продукт» идеологической борьбы, и, следовательно, отпадает органическая связь этой теории с монополистическим капитализмом.

С нашей же точки зрения, австрийская теория и выдвинутые ею принципы предельной полезности так быстро завоевали буржуазную экономическую мысль ''всех стран'' только потому, что эти принципы попали в ту именно цель, в какую, в силу общих закономерностей экономического развития, начиная с 70-х годов, повсюду метила сама буржуазия. Конечно, никогда не бывает «ни абсолютно целостного способа производства, ни тем более абсолютно целостного способа представления», но в отношении «австрийской» теории и ее эпигонов совсем не трудно указать те ее черты, которые «способ представления» приводил в соответствие с специфическими особенностями данного «способа производства»…

Во-первых, уже самый ''поворот экономической теории от производства к потреблению и обращению'' вполне соответствует буржуазной практике, ибо отражает те огромные затруднения со ''сбытом'' продукции быстро растущей промышленности, которые имели место в каждом кризисе и каждой депрессии, и которые в конце концов привели к картелированию и агрессивному протекционизму. Производство прочно уперлось в спрос, а спрос, конечно, есть не что иное, как совокупность так наз. «эффективных» (т. е. платежеспособных) потребностей индивидов. Обострение проблемы сбыта и потребления на практике (чего не было ни в пору мировой промышленной и торговой гегемонии в Англии, ни в пору первоначальных успехов германского капитализма, защищенного протекционизмом) обусловило и соответствующий поворот в теории.

Но дело не только и даже не столько в этом изменении самого предмета политической экономии, сколько в самом ''содержании'' этого анализа, и в тех ''конкретных выводах классовой экономической политики'', которые из него вытекали.

Возьмем хотя бы самый «шедевр» «открытия» ''Менгера — Джевонса — Вальраса'' — знаменитые «шкалы» предельной полезности, построенные в соответствии с так называемым первым законом Госсена, т. е. убывающей полезности.

Возьмем, например, шкалу ''Менгера''



 I II III IV V VI VII VIII

<math display="inline">B_1</math> 80 70 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_2</math> 70 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_3</math> 60 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_4</math> 50 40 30 20 10

<math display="inline">B_5</math> 40 30 20 10

<math display="inline">B_6</math> 30 20 10

<math display="inline">B_7</math> 20 10

<math display="inline">B_8</math> 10

Арабские цифры означают ценность поступающей в распоряжение <math display="inline">«B»</math> — 1-й, 2-й, 3-й и т. д. лошадей, выраженных в ценности «мер хлеба», которым <math display="inline">«В»</math> располагает. Каждая последующая лошадь оценивается <math display="inline">«B»</math> ниже в мерах хлеба. Из этой схемы до очевидности ясно, какую ''торговую политику'' должны вести господа торговцы лошадьми по отношению к земледельцам, которые, конечно, хотят иметь как можно больше лошадей, но для которых первая лошадь более необходима, чем вторая, и т. д. На основе этой схемы ''Менгер'' упражняется в элементарных математических операциях, которые всегда также развлекают и наших студентов после сложных рассуждений об «абстрактно-всеобщем труде».

Допустим, что господин конноторговец имеет солидный табун из <math display="inline">36</math> лошадей. Его задача — реализовать свой запас, причем его лично, конечно, совсем не интересует вопрос о том, насколько полезны лошади в хозяйстве. Эту «полезность» он узнает ''из спроса на них'', а спрос обозначен ясно на шкалах его (конноторговца) теоретика — ''Менгера''.

Дело конноторговца — реализовать запас с максимальной выгодой для себя. В былую пору, Когда конноторговец учился политической экономии у Рикардо и Сэя, для него не было никаких сомнений в том, что «то, что произведено, должно быть и потреблено», и что, конечно, все, что произведено, должно быть продано. Это была «истина», а теперь это «истина наоборот». Благодаря любезности ''Менгера'' конноторговец теперь ''решительно изменил свои представления о принципах торговли''.

Взяв в руки карандаш и бумагу, он высчитал, что если он выведет на рынок трех лошадей, то цена установится на уровне, примерно, <math display="inline">70</math> мер хлеба за лошадь, и он выручит <math display="inline">210</math> мер (<math display="inline">1</math> крестьянин купит <math display="inline">2</math>, второй — <math display="inline">1</math> лошадь), если он выведет <math display="inline">6</math> лошадей, то продаст их по цене около <math display="inline">60</math> мер за лошадь и выручит <math display="inline">360</math> мер. Если он выведет <math display="inline">18</math> лошадей, то предельный покупатель согласится дать <math display="inline">40</math> мер, и он выручит <math display="inline">720</math> мер. Уже здесь он заметил нечто ненормальное, но продолжение калькуляции в том же направлении, наконец, доводит его почти до безумия, когда его расчеты точно указывают, что, если он продаст, как и полагается честному — не спекулянту — торговцу, весь свой табун, состоящий из <math display="inline">36</math> лошадей, то предельный покупатель согласится ему уплатить только <math display="inline">10</math> мер и этим собьет общую цену, так что он выручит <math display="inline">36X10=360</math> мер!!! Выручить за <math display="inline">36</math> столько же, сколько за <math display="inline">5</math> лошадей, и ''вдвое меньше'', чем за <math display="inline">18</math> лошадей, — да ведь это же противоречит всем коммерческим правилам!

Конноторговец, конечно, до глубины души поблагодарит г-на Менгера за его полезный совет и продаст только <math display="inline">18</math> лошадей. Но что делать с остальными лошадьми? Конечно, их нужно сплавить на каком-нибудь другом рынке во что бы то ни стало и по какой бы то ни было цене, пусть даже по цене <math display="inline">10</math> мер, которая ему, конноторговцу, не возмещает даже издержек производства.

Но если внутренний рынок исчерпывается этими 18 лошадьми, то ясно, что «другим рынком» будет внешний рынок: этот свой остаток лошадей он продаст за границей, и, получив внутри страны огромный барыш, а за границей солидный убыток, и подведя сальдо, останется доволен своей операцией, и еще раз поблагодарит г-на Менгера.

Но, чтобы осуществить такой удачный коммерческий оборот, конноторговец, помимо ценнейшего совета Менгера, должен еще добиться осуществления двух весьма важных условий, а именно: ограждения конного рынка от притока лошадей, во-первых, со стороны других его коллег и, во-вторых, со стороны иностранных, например, французских конноторговцев, которые, к его несчастью, уже успели побывать в ''Лозанне'' и прослушать полный курс лекций г-на ''Вальраса''. Для осуществления первого условия он обратится к своим коллегам с обоюдовыгодным предложением образовать торговый союз (который они назовут синдикатом) для эксплуатации внутреннего рынка; а второе условие уже постарается осуществить сам синдикат через правительственные органы.

Итак, мы показали, что скрывается за «земледельцами» и «конным рынком» ''Менгера'', которым также оперирует и ''Бем-Баверк''.

Если вы сравните расчеты по схемам Менгера нашего абстрактного «конноторговца» с практикой синдикатов, допустим, ''Рейнско-Вестфальского Угольного Синдиката'', цены которого на уголь приводит Лифманн с 1881 по 1923 г., или с известной всем деятельностью ''картелированной сахарной промышленности'' довоенной России, то вы найдете, что их торговая политика и практика ''есть прямо слепок со схемы Менгера и торговой политики его «конноторговца»''.

''Необходимость образования монополий для организованной эксплуатации внутреннего рынка и агрессивный протекционизм, как необходимое условие этой монополии, — таков непосредственный вывод из «чисто» «абстрактных» схем Менгера, которые, как это теперь ясно, прямо заключают в себе реальные тенденции промышленной буржуазии в отношении политики реализации своей продукции.''

Далее, поскольку в Англии, и Франции, и Германии, и С.-А. С. Ш. имеются свои Менгеры и свои «земледельцы» и «конноторговцы», ведущие отчаянную борьбу за рынок, постольку каждая из этих стран, придерживаясь одной и той же теории и одних и тех же принципов торговой политики, вынуждена вести ''империалистическую политику''. Следовательно, «абстрактные» схемы Менгера прямо приводят нас к… империализму, а теория предельной полезности рассматривается нами, как «национальная теория» промышленно-финансовой буржуазии каждой империалистической страны.

Обязательной предпосылкой как этих элементарных схем ''Meнгера и Бем-Баверка'', так и весьма сложных математических построений ''Вальраса, Парето, Касселя'' и др., является ''данность предложения'' (австрийцы) или ''неизменность запаса первичных производственных факторов (Кассель)''.

Никто из классиков и эпигонов классицизма не выдвигал, да и не мог выдвинуть такой предпосылки, ибо в условиях свободной конкуренции такая абстракция была нелепостью, представляя собой совершенно ''нереальную посылку''. На самом деле, какой смысл производить кропотливые исчисления цены при данной величине предложения и переменной величине спроса, или исчислять спрос по данному предложению и цене? Эта предпосылка была нелепостью потому, что ''основная масса благ была свободно воспроизводимой неограниченным числом производителей''. Поэтому ''Рикардо'' поступал вполне логично и в полном соответствии с коммерческим «опытом», когда он выделял «редкие блага», ценность которых определяется не трудом, но спросом-предложением, в особую группу, являющуюся исключением из общего правила, исключением, которое ни в коей мере не нарушало общего закона.

Общеизвестно, что теорию предельной полезности еще в конце первой половины XIX века развил ''Госсен''. Но Госсен не имел никакого успеха. Почему? Да просто потому, что уже известный нам «конноторговец» не мог бы воспользоваться советом г-на Госсена с таким же успехом, с каким он ныне пользуется советом Менгера. Так как на ряду с ним в качестве конкурентов фигурирует ''бесчисленное множество'' других торговцев, то все его калькуляционные расчеты с понижением сбыта в целях повышения цены повисли бы в воздухе, ибо в то время, как он сокращал бы предложение, другие не преминули бы воспользоваться этим удобным случаем, чтобы сбыть с рук всю продукцию, которой они располагали. Вот почему книга ''Госсена'', даже если бы она и была написана абсолютно популярным языком, могла только вызвать раздражение у капиталистов по поводу беспочвенных рассуждений «какого-то» там Госсена! И если Госсену удалось продать лишь несколько экземпляров своей книги, то иного отношения со стороны читающей публики, сиречь буржуазии, он, конечно, не заслужил…

Но та же самая посылка — данность предложения — становится уже вполне реальной, когда концентрация производства привела к такому сокращению производителей и такому обострению конкурентной борьбы (60—70-е годы прошлого столетия), что прекращение конкуренции и образование добровольных или насильственных объединений в целях установления рыночных монополий становится не только возможностью (как в эпоху промышленного капитализма), но более того — ''необходимостью''. При таких условиях не приходится удивляться тому, что ряд экономистов, независимо друг от друга и сознавая необходимость замены классической экономии новой теорией, построили теорию предельной полезности, в основу которой положена предпосылка ''о данности запаса'', т. е. та самая предпосылка, необходимость реального осуществления которой на практике диктовалась всем ходом экономического развития во всех передовых капиталистических странах.

И еще менее приходится удивляться тому, что теория с подобной основной посылкой, раз появившись на свет, так восторженно была принята буржуазным миром. Она явилась «символом веры» промышленных капиталистов, которые, подобно нашему конноторговцу, смогли сделать необходимые выводы из этого учения. И если для анализа предельной полезности ''Бем-Баверк, Визер и Менгер'' склонны пользоваться натуралистически-индивидуалистическими примерами вроде Робинзона, путешественника по Сахаре, и вообще отрезанных от мира сего, то напрасно некоторые критики принимают эти рассуждения за чистую монету и всерьез доказывают, что такое, мол, положение в нормальных условиях капитализма немыслимо, и что поэтому предельная полезность, выведенная из оценки при данном запасе, является досужей фантазией ''Бем-Баверка''. Правда, все эти робинзонады сами по себе, как форма анализа, — ненужная шелуха австрийской теории, равно как и вообще ее мнимо-последовательный субъективистический монизм, но, отбросив эту шелуху, совершенно нетрудно вскрыть ''рациональное зерно этой теории, отражающей процесс монополистического ценообразования''. И если при самом появлении этой теории монополии были еще редки, то зато ''все предпосылки для их образования уже созрели''. Зерно теории предельной полезности было брошено на благоприятную почву и дало обильные плоды вскоре же после 1871 года.

Итак, самые схемы полезностей, регулирующая роль предельной полезности, и, наконец, предпосылка ''о данном запасе'', который реализуется произвольно выбранными частями на рынке, суть теоретические построения, отражающие монополистические тенденции капиталистов. Если конкуренция продолжается, если запас еще не «дан», то вывод из теории предельной полезности ясен, — ''он должен быть «дан»'', чтобы можно было воспользоваться максимальными оценками потребителей так, как это сделал наш «конноторговец» — благодарный ученик ''Менгера''. Отсюда ясно, что теория предельной полезности не только «теория», но и ''определенная система экономической политики промышленной буржуазии на определенной ступени капиталистического развития''. Таким образом, и ''«австрийская» теория представляет собой такое же единство экономической теории и экономической политики, как и теория классиков и исторической школы («воспитательно-протекционистской»)''.

Наконец, то сугубое внимание, которое уделяют австрийцы и их эпигоны ''анализу процессов индивидуального потребления'', при том условии, если предложение «дано», не есть простая игра воображения философов-гедонистов, но имеет вполне реальный смысл и огромное практическое значение. Разве нашего «конноторговца»-монополиста не интересует процесс субъективных оценок так наз. «земледельцев», которые прямо определяются суммой имеющихся у них — «покупательской силы» — «мер хлеба»? Конечно, чрезвычайно интересует, ибо от этих «оценок» (которые целиком объективно обусловлены, во-первых, величиной их доходов, т. е. законами капиталистического распределения, и, во-вторых, существующим общим уровнем цен, который опять-таки обусловлен законом трудовой ценности) зависят все его калькуляции и нахождение той массы сбыта, вторая дает максимально возможную цену, а следовательно, и ''оптимальную прибыль''. Современные монополистические организации на практике постоянно производят те самые исчисления, которые в очень грубой и упрощенной, игнорирующей массу конкретных моментов, форме производил наш «конноторговец» по схемам Менгера. Собственно ''отличие'' так называемых, ''«математиков» (Вальрас, Кассель и К0) и англо-американцев (Маршаль, Кларк и К0) от австрийцев, главным образом, в том и заключается, что они стараются по возможности освободиться от излишнего психологизма и ненужного в их «практических целях» научного монизма. Превратив австрийскую теорию в то, чем она должна быть, — а именно: в вульгарную теорию спроса-предложения с монополистическим акцентом, они ввели в нее целый ряд поправок и условий, уточняющих решение задачи (нахождение оптимальной цены).''

В основном же и «австрийцы», и «англо-американцы», и «математики» объединены единой монополистической целеустановкой и, несмотря на все различия между их теориями, прочно держатся за этот фундамент, что и обеспечивает им успех и влияние на буржуазную мысль.

В силу этого мы можем дать родовую характеристику всей современной буржуазной экономии, как новейшей формы вульгарной экономии, а именно как ''монополистической экономии''. Дальнейшее будет заключаться лишь в том, что мы приведем ряд отдельных моментов, иллюстрирующих ту же мысль, а также показывающих, как изменилась под влиянием тех же условий апологетическая сторона вульгарной экономии…


=== Ценность запаса и политика дифференциальных цен ===

Злополучная контроверза о ценности всего запаса и предельной его единицы, возникшая внутри самой австрийской школы и служащая излюбленным объектом критики (в том числе марксистской), отнюдь не является просто научным курьезом и лишь одним только показателем дефективности чисто логических конструкций австрийской теории. В свете нашего анализа эта контроверза приобретает совершенно иное значение, поскольку по видимости исключительно теоретический спор имеет под собой реальную экономическую почву.

Раскол в австрийской школе по этому вопросу произошел между Бем-Баверком<ref>«Kapital und Kapitalzins», В. II, 1921, S. 136 и др.</ref> и Визером<ref>''Wieser'', Theorie des geselschaftlichen, Wirtschaft. Thübingen. S. 192 и след.</ref>. Последний считает, что ценность всего запаса определяется оценкой предельной единицы, помноженной на число единиц запаса; по ''Бем-Баверку'' же эта совокупная ценность запаса определяется ''суммой'' предельных оценок всех единиц, ибо каждая единица имеет свою самостоятельную оценку. Если мы имеем убывающий ряд <math display="inline">10, 9, 8</math>, то по ''Бем-Баверку'' совокупная ценность этого запаса равна <math display="inline">27</math>, по ''Визеру'' — <math display="inline">24</math>. Расхождение, конечно, весьма существенное… Поскольку в капиталистически хозяйстве субъективная предельная оценка в реальном процессе ценообразования есть не что иное, как предельная рыночная цена, постольку решение Визера на первый взгляд правильнее улавливает внешнюю форму процесса ценообразования. Здесь вступает в силу так называемый «закон безразличия» (равенства цен для однородных товаров), а при наличии этого закона не может быть никаких сомнений, что, независимо от полезности каждой конкретной единицы блага для вида, цена, уплаченная за <math display="inline">10</math> единиц, будет ровно в <math display="inline">10</math> раз больше цены, уплаченной за <math display="inline">1</math> единицу.

Это так, но все дело в том, что «закон безразличия» применим лишь к тому ''территориально-ограниченному рынку'', на котором существует взаимодействие различных расценок покупателей, и, следовательно, налицо регулирующая роль предельной оценки, Однако та самая торговая практика, на которую опирается ''Визер'', имеет дело не с одним рынком, но с рядом рынков, при чем таким образом расположенных, что каждый из них может иметь своего собственного предельного покупателя. Это возможно и внутри страны с большой территорией, и постоянно имеет место в различных странах, особенно при том ''неопротекционизме'', который так пышно расцвел как раз в тот период, когда ''Визер и Бем'' спорили друг с другом. Если запас в <math display="inline">3</math> единицы мы передадим в руки синдиката, который реализует каждую из этих единиц в трех различных странах, то ясно, что «субъективная оценка» будет различна в каждой стране, ''а ценность всего запаса окажется равной <math display="inline">27</math>, а не <math display="inline">24</math>, как утверждает Визер''.

Если мы логически, анализируя посылки и выводы, опровергаем и ''Бема'', и ''Визера'' и вскрываем их теоретические ошибки, то ведь этого еще недостаточно, ибо нужно показать, какие внешние противоречивые явления (в сущность которых австрийская теория вообще не проникает) дают ''объективную'' почву для этих ошибок. Если считать скрытой предпосылкой обеих теорий монополистические условия ценообразования, то решение ''Визера'' имеет силу к практике монополистической организации ''внутри одной страны (или даже ее определенного округа), Бема — в различных районах или странах''. Визеровское решение вопроса таким образом лишь ''частично'' охватывает картельную практику, Бема — ''полностью''.

Наш «конноторговец», конечно, последует совету Бема, а не Визера, который никакой Америки для него не открывает, ибо то, что за одни и те же блага покупатели на территориально-ограниченном рынке платят одну цену, он прекрасно знает и поэтому остается безразличным к «теории безразличия». Зато метод расценки совокупного запаса ''Бема'' ему вполне по душе, ибо ставит перед ним весьма важную и реально-осуществимую задачу такого распределения своего запаса между более или менее изолированными друг от друга рынками, при котором общая ценность запаса будет максимальной. ''Эту задачу как раз решает на практике каждая синдикатская организация, проводя политику дифференциальных цен на различных рынках''. В результате «ценность» отдельных «единиц» запаса оказывается различной, а совокупная ценность всего запаса равной не произведению, но сумме «субъективных ценностей». Наш «конноторговец» получил за свой запас <math display="inline">27</math>, а не <math display="inline">24</math> и, таким образом, на практике опроверг учение Визера.

''Итак, за контроверзой о совокупной ценности запаса по существу скрывается спор о различных принципах синдикатской торговой политики, т. е. вопрос о том, следует ли придерживаться политики единой цены или политики дифференциальных цен.''

Конечно, на практике спор этот решается в пользу второй точки зрения.

То, что дифференциальные цены, в отличие от единой цены, специфичны для монопольного или «односторонне-конкурентного отношения» на рынке, подчеркивается последователями теории предельной полезности. Так, первый основной вывод «американца» ''Зелигмана'' (очень близкого к главе этой школы — ''Кларку'') из анализа рыночной цены и спроса-предложения сводится как раз к тому, что при конкуренции возможна только ''одна цена'', а при монополии — дифференциальные цены<ref>«Основы политической экономии», перев. со 2-го американского издания. Спб., 1908 г., стр. 211—212.</ref>.

А ''Роберт Лифманн'', также вполне разделяющий принципы монополистической экономии, на основе анализа богатого материала из практики германского картельного движения показывает, какое огромное значение имеет для синдикатов эта политика дифференциальных цен, при чем он указывает, что разрыв цен имеет место не только между различными странами, ''но и в пределах одной и той же страны между ее областями''.

<blockquote>«Обычно картели, — говорит Лифманн, — охватывают только какую-либо ограниченную область; нередко всю Германскую империю, ''но часто и более узкий район'', определяемый естественными условиями, например, издержками транспорта. Монопольное господство картеля не выходит за эти пределы; вследствие этого образуется разница в ценах: внутри объединенной области и вне ее»<ref>«Картели и тресты», стр. 99.</ref>.
</blockquote>
Но особенно сильный разрыв цен имеет место между различными странами, вследствие так наз. «''dumрing’а''» или «''бросового экспорта''», и не без основания Лифманн видит в этой картельной политике ''одну из причин мировой войны'': «хотя вовсе не одна Германия применяла этот способ, — оправдывается Лифманн, — противники наши воспользовались им, чтобы возбудить везде за границей ненависть против Германии, что способствовало мировой войне»<ref>Ibidem, стр. 99—100.</ref>.

Итак, на первый взгляд «чисто» абстрактный и как будто даже схоластический вопрос на деле оказывается огромной важности проблемой картельной политики, которая прямо ведет к ''империализму и войнам''. Вожди картельных организаций всегда, конечно, рассуждают по методу ''Бема'' — <math display="inline">8+9+10</math>, а их многочисленные противники, блюстители интересов внутреннего рынка, по методу ''Визера'' — <math display="inline">3X8</math>. Но, несмотря на оппозицию, картелям удается, как это показывает опыт, довольно часто получать «оценку» совокупного запаса, равную именно <math display="inline">27</math>, а не <math display="inline">24</math>. Опять-таки здесь мы должны заметить, что эта контроверза о ценности единицы и всего запаса не могла стоять перед классической школой, ибо при наличии широкой конкуренции такая постановка вопроса вообще была нелепа.

И все прочие важнейшие проблемы, обсуждаемые как «австрийцами», так и другими направлениями монополистической экономии, так или иначе связаны с новейшими коренными изменениями в рыночной ситуации, отражающими органические изменения в самой капиталистической системе. Второе основное отличие конкурентной от монопольной цены, по ''Зелигману'', заключается в следующем. При конкуренции «всегда устанавливается такая рыночная цена, при которой возможно наибольшее число меновых сделок», а «там, где действует монополия, этот принцип не применяется, так как вся наличность данного товара находится в руках монополиста, то продажа меньшего, количества по более высоким ценам может доставить большую прибыль, чем продажа большего количества по низшей цене. Момент, когда монополист может продать наибольшее количество товара с наибольшей для себя выгодой, зависит от быстроты, с какой возрастает спрос по мере уменьшения предложения<ref>«Основы», стр. 212—213.</ref>.

Что касается приведенного здесь различия монополии и конкуренции, то таковое, как мы выше показали, прямо вытекает из так называемого первого закона ''Госсена'' и схем полезностей «австрийцев». Но указать общий принцип монополистической политики еще не достаточно для монополистической экономии: она должна более точно определить и этот указанный ''Зелигманом'' «момент, когда монополист может продать наибольшее количество товаров с наибольшей для себя выгодой». Старания «математиков» и «американцев» в том именно и заключаются, чтобы по возможности точнее определить этот «момент», что для теории представляет нелегкую задачу, ибо требует учета целого ряда ''конкретных моментов''.


=== Эластичность спроса и закон равнозначного потребления в теории и практике ===

Одним из важнейших путей к решению этой, по сути дела чисто практической, задачи (которую в конце концов решают синдикатские экономисты возможно также с применением приемов математического анализа, разработанных ''Вальраса, Парето'' и др.), является учение об ''эластичности спроса'', играющее столь большую роль у большинства теоретиков монополистической экономии.

''Кассель'', утверждая, что «эластичность спроса имеет огромное значение для политической экономии»<ref>''G. Cassel'', Theoretische Socialökonomik, III Aufl. Leipzig. 1923. S. 63.</ref>, выражает этим общую всей монополистической экономии точку зрения. Нет ничего удивительного в том, что для классической экономии эта проблема не только не имела «огромного значения», но ''даже вообще не существовала'', если исключать рассмотрение некоторыми авторами подобных вопросов «мимоходом». Эта проблема не стояла перед классиками опять-таки потому, что при полной анархии предложения учет эластичности спроса того или иного товара не мог оказать влияния на установление рыночной цены. Правда, отдельные капиталисты-конкуренты всегда «щупали рынок» в целях учета этой самой эластичности, но весь этот учет в конце концов опрокидывался его соседом-конкурентом, который по-своему «учел» эластичность спроса. В результате решающее значение имели ''издержки производства'', которые давали возможность продажи по ''предельно-низким'' ценам, а не ''учет спроса''.

Не то в современном капитализме. Если налицо монополистическая организация, охватывающая все или почти все производство и защищенная пошлинами от иностранной конкуренции, то учет спроса и его эластичности является для нее ''самым жизненным вопросом''. И если Кассель от имени всех своих коллег заявляет об «огромном значении» этой проблемы для политической экономии «вообще», то он этим хочет только доказать «огромное значение» буржуазной экономии для капиталистов-монополистов. И он правильно поступает, а в этом raison d’etre всей монополистической экономии.

Мы, конечно, здесь не будем заниматься изучением разных формул спроса и его эластичности, ибо для целей нашего анализа достаточно только определить социальную природу этой теории. Заметим только, что формулы спроса монополистической экономии для буржуазной практики имеют не более, чем общее экономико-политическое и ''методологическое'' значение, ибо «каждый товар имеет свою относительную эластичность спроса»<ref>''Зелигман'', Основы, стр. 217.</ref>, и поэтому решение вопроса может быть дано только по отношению к каждому отдельному товару каждой синдикатской организацией…

Также в связи с актуальным и практическим значением определения величины спроса для монополистических организаций становится понятной та роль, которую играет так называемый ''второй закон Госсена'' в системе монополистической экономии, особенно у «''математиков''» и «чистого» психологиста — ''Лифманна''.

Содержание этого закона в двух словах сводится к следующему. Человек, которому предстоит свободный выбор между несколькими наслаждениями, но который не имеет возможности воспользоваться всеми ими целиком, в целях получения совокупного максимума наслаждений, распределит пользование этими наслаждениями таким образом, «чтобы величина наслаждений в тот момент, когда будет прекращено получение последних, была одинакова»<ref>''Gossen'', Die Entwicklung der Lehre des Menschlichen Verkeiirs, S. 12.</ref>.

Более подробно с содержанием этого закона, который мы могли бы назвать ''законом равнозначного потребления'', читатель может познакомиться из нашей статьи, посвященной критике Лифманна<ref>«Под Знаменем Марксизма», № 6. 1927 г.</ref>, и более подробно из критического очерка ''И. Блюмина'' специально о ''Госсене''<ref>«Субъективная школа в политической экономии», т. II, гл. IV.</ref>.

Мы сказали, что теории так наз. «математиков» и «англо-американцев», по сравнению с «австрийцами», являются ничем иным, как более реалистическим или «практическим», приспособлением «способа представления» — монополистической экономии к «способу производства» — монополистическому капитализму. Закон равномерного потребления, который является базой теории «математиков» и Лифманна, как раз и дает им возможность сделать шаг вперед по сравнению с «австрийцами» в этом направлении. «Математики» изучают «условия общего равновесия» в отличие от «теории частичного равновесия» «австрийцев» и «англо-американцев». Иными словами, «австрийцы», оперируя только законом убывающей полезности (первый закон Госсена), выясняют взаимозависимость между количеством и субъективной оценкой только одного какого-нибудь блага; «математики» же и Лифманн анализируют также, мы бы сказали, ''процесс комбинированного потребления'', следовательно, субъективные оценки по данному количеству одновременно нескольких благ. Лифманновский «закон равенства предельных доходов» в потребительском хозяйстве или вальрасовская формула пропорциональности цен и предельных полезностей по существу констатируют лишь ''факт'' известной пропорциональности в строении элементов ''потребительских бюджетов'' при наличии данного уровня цен.

Сильное повышение или понижение цены какого-нибудь одного товара естественно приводит к ''перестройке потребительского бюджета'', причем, конечно, ясно, что ''определяющим фактором'' этих изменений является ''объективный феномен — цена.''

Конечно, здесь субъективизм терпит полное банкротство, ибо выясняется причинозависимость обратного порядка по сравнению с субъективистическим принципом. Но дело не в том, что второй госсеновский закон в приложении к теории цен опрокидывает субъективизм; за вычетом этого, по сути дела самими «математиками» и Лифманном выброшенного за борт субъективизма, остается все же в действительности ''та определенная закономерность в строении потребительского бюджета, которая имеет огромное значение для определения величины спроса на данный товар и нахождения картелем оптимальной цены''. Поэтому закон равнозначного потребления не простая игра слов, но, имеющий огромное практическое значение, ''корректив к тем принципам картельной политики реализации, которые прямо вытекают из закона убывающей полезности и соответствующих ему схем австрийских теоретиков''.

Наряду с законом эластичности спроса, закон равнозначного потребления является ''вторым важным дополнением к основному принципу картельной политики цен''. Также и этот закон в эпоху господства в производстве множества предприятий и полной дезорганизации предложения, т. е. в эпоху свободно-конкурентного промышленного капитализма, не имел никакого практического смысла по тем же основаниям, и поэтому не удивительно, что у классиков и их эпигонов мы не находим и намека на этот закон.

Для монополистов же этот закон имеет весьма существенное значение, ибо служит, так сказать, предохранительным клапаном против чрезмерного, могущего только повредить делу, повышения цен. Монополист прекрасно знает, что изолированная «субъективная оценка» только одного блага и, следовательно, определение величины спроса на данный товар при данной «указной» (по терминологии ''П. Струве'') цене синдикату — вещь совершенно нереальная.

Электрический свет потребитель, конечно, ценит выше газового, но при чрезмерном повышении цен на электроэнергию потребитель не остановится перед заменой электричества газом, а газа — керосином. На данную потребность потребитель может затратить лишь определенную максимальную сумму своего дохода, и закон равнозначного потребления как раз постоянно напоминает монополистам о существовании этой точки «предельного потребительского дохода», выше которой прыгнуть чрезвычайно опасно для синдиката.

Монополистическая же экономия правильно поучает монополистов или правильно отображает их практику относительно значения таких моментов, как строго-закономерное строение потребительских бюджетов или «потенциальная конкуренция» (по выражению Лифманна) товаров (удовлетворяющих аналогичную потребность) для учета спроса и нахождения оптимальной цены.

Существенным коррективом к общим принципам монополистической практики служат также и следующие шесть «законов потребления» ''Паттена'': 1) «необходимости», 2) «разнообразия», 3) «согласования», 4) «издержек», 5) «группировки» и 6) «отрицательной полезности»<ref>''Simon Patten''. Die Bedeutung der Lehre vom Grenznutzen in Jahrbücher für Nationalökononiie und Statistik, 1891, S. 481—534</ref>. Конечно, монополистическая практика не может не считаться с тем, как потребитель реагирует на синдикатскую политику цен: выделяя все эти моменты «разнообразия», «согласования», «необходимости», «группировки» и т. п., монополистическая экономия пытается разложить потребительский бюджет на составляющие его элементы и вскрыть эмпирические закономерности сочетания этих элементов.

Но если на этом пути приближения новейшей теории к новейшей практике (монополистической) ''Паттен'' делает в отношении детализации рыночного спроса шаг вперед по сравнению с ''Бемом'' и ''Визером'', то ''Кларк'' идет значительно дальше ''Паттена''. Если ''Паттен'' пытается разложить потребительский бюджет на отдельные элементы и установить законы их сочетания, то ''Кларк'' не удовлетворяется этим и разлагает полезность одного блага на ряд составляющих ее частных полезностей, устанавливая закон предельной полезности не по отношению к товару, как целому, но по отношению «к предельным инкрементам богатства в данном товаре»<ref>Ср. ''3елигман''. Основы политической экономии, пер. с 2-го нем. издания, Спб. 1908 г., стр. 330 и след.</ref>. Так, автомобиль как средство сообщения имеет большую полезность, чем экипаж, потому что он заключает в себе больше «инкрементов богатства» в смысле скорости передвижения, комфорта и т. п. Отсюда большая цена, которую потребитель согласен уплатить за данное средство сообщения в отличие от другого, менее удобного, определяется этими дополнительными атомами полезности. Задача, одинаково как теории, так и практики, сводится к установлению точки предельных оценок этих атомов полезности: если же монополист не сумел найти этой точки, то либо его монопольная цена будет взорвана (при чрезмерной цене), либо цена не достигнет своей оптимальной точки, и монополист не получит оптимальной прибыли. Отсюда ясно, что кларковский закон, равно как и паттеновские законы, имеет далеко не маловажное значение для монополистической практики, при чем сам ''Паттен'', как будет показано ниже, даже вполне осознал это ''практическое'' значение своей теории.

«Атомистические» законы потребления и оценки ''Паттена'' и ''Кларка'' являются по существу детализированием и уточнением проанализированного выше общего закона падающей полезности и его двух основных коррективов: закона эластичности и закона равнозначного потребления. В самом деле, если мы возьмем, например, этот последний закон, т. е. 2-й закон Госсена, который в исправленной редакции ''Лифманна'' превращен в «закон равенства предельных доходов»<ref>''Robert Lifmann'', Grundsätze der Volkwirtschaftslehre, Bd I, Stuttgart. 1920.</ref>, и сравним его с законом Паттена, то убедимся, что закон Госсена — Лифманна фигурирует и у Паттена, но не в одном, а в двух законах. Третий закон Паттена гласит: «полезность блага зависит от группы тех благ, совместно с которыми оно потребляется». Здесь уже сделан большой шаг вперед по сравнению с «чистой» теорией предельной полезности на пути реальной, практической аналитики потребления — спроса, ибо вместо изолированной расценки у австрийцев здесь речь идет об обязательном согласовании расценок всех благ, потребляемых субъектом. И на этом как раз построены развернутые «формулы равновесия» цен у «математиков». С этим «равновесием» не может, конечно, не считаться монополистическая организация.

Четвертый же закон ''Паттена'' формулирован так: «предметы оцениваются не по общей их полезности, но исключительно по избытку полезности над издержками». Это и есть consumer surplus или «потребительский доход». Важна не просто полезность, но конкретная эффективная полезность для данного лица в соответствии с тем, как он может распределить свои издержки, т. е. деньги, для удовлетворения отдельных потребностей и получения максимума совокупного потребительского эффекта от всей массы его издержек. Но оба эти закона ''Паттена'', соединенные вместе, включаются в «закон равенства предельных доходов» ''Лифманна'', который состоит из трех моментов или, по Лифманну, «идей»: равенства, предела и дохода<ref>Ср. нашу статью «Новейший психологизм в политической экономии» в «Под Знаменем Марксизма», № 6 за 1927 г.</ref>.

У ''Маршаля'' же исчезают всякие следы «чистого потребления», т. е. абстрагированного от рыночных условий. «Издержки» Маршаль называет своим именем — деньгами, а 2-й закон Госсена прямо превращает в закон спроса; развитое товарное и денежное обращение является для него необходимой предпосылкой уравнения предельных полезностей, и это уравнение означает для него вообще равенство полезностей (по Лифманну, «потребительских доходов») с последнего ''шиллинга'' или ''марки'', затраченных на покупку разнообразных товаров каким-нибудь <math display="inline">Х</math>’ом.

Конечно, маршалевская интерпретация предельной полезности явно противоречит Госсену, 1-й и 2-й законы которого имеют в виду обстановку «чистого потребления», не связанного ни с рынком, ни с ценами. Но никакого греха нет в том, что ''Маршаль'' превратил «чистые» законы потребления Госсена в законы денежно-рыночного спроса, ибо сами по себе эти законы потребления ''Госсена и Паттена'' никому не нужны. Монополист имеет дело не просто с потребителями, но с потребителями, располагающими той или иной ''суммой денег'', и не просто с издержками, но именно с ''денежными издержками'', и, наконец, не с абстрактным «совокупным потреблением», но с конкретным ''денежным бюджетом'' потребителей.

В общем различия между законами ''Госсена, Паттена, Лифманна, Кларка, Маршаля'' и др. сводятся к различным степеням детализации элементов рыночного спроса и различной степени приближения абстрактных положений к конкретной действительности (монополистической практике).

Таково рациональное зерно основных «законов» монополистической экономии, которые, конечно, целиком опровергаются подлинно-научной экономией, ибо все эти «законы» скользят по самой поверхности явлений и даже не затрагивают их сущности. Задача этой экономии определить спрос при данном предложении: <math display="inline">Д = F(р)</math> спрос есть функция цены — такова элементарная и основная формула «математиков». Если мы определим характер функций спроса, то по данной цене можно будет определить объем спроса. Поисками этого последнего монополистическая экономия занимается такой же старательностью, как и сами монополисты, но окончательно решения вопроса экономия никогда не может дать, ибо характер функций спроса каждого товара, при каждой новой рыночной ситуации и всяком изменении в распределении общественного дохода имеет свои специфические черты. Монополистическая экономия может дать только самые общие и основные принципы картельной политики, и эти принципы, как мы показали, она, действительно, дает, что и оправдывает самое ее бытие.


=== Монополистический способ мышления современных экономистов ===

Даже когда теоретики монополистической экономии рассматривают строение цен в условиях свободной конкуренции, они анализируют эту последнюю под своим монополистическим углом зрения. В этом отношении характерен наш ''«математик» — Дмитриев''<ref>См. ''И. Блюмин'', цит. соч., т. II, гл. II и III.</ref>, который изучает конкуренцию, ''сохраняя все принципы монополистической экономики''. В теории Дмитриева «предполагается, что каждый конкурент заботится столько же об общем благе, как о своем. Фактически герои Дмитриева действуют и рассуждают так, как если бы они были организованы в одно общество, которое сознательно регулирует размеры общественного производства»<ref>Ibidem, стр. 99.</ref>. Но эта своеобразная «рационализация» экономических процессов, ''проецирование закономерностей организованной хозяйственной единицы на общественную капиталистическую экономику является «первородным теоретическим грехом» всей монополистической экономии''. И этот «грех» наряду с другими превращает экономию вообще в монополистическую экономию. Эта основная методологическая ошибка не является, таким образом, только грубым логическим ляпсусом, но представляет собой вполне закономерное, объективное и исторически обусловленное явление. Ибо ''в монополии и только в монополии'', как объекте частичной внутрикапиталистической «рационализаторской» деятельности, заложены социальные корни этой теоретической ошибки.

Допущенное ''Дмитриевым'' предположение о возможности ''мгновенного расширения предложения'' при свободной конкуренции нужно понимать не так, что эта предпосылка действительно реальна, но только так, что она ''должна быть реальной''. А реальной она может стать только в том случае, если капиталисты действительно образуют единую организацию, которая и осуществит эту «предпосылку» мгновенного расширения или сужения предложения, и вообще сознательного, в интересах всех капиталистов, входящих в данную корпорацию, регулирования предложения. И тогда, конечно, не будет того различия между конкуренцией и монополией, которое в теории так остроумно уже уничтожил Дмитриев, ибо конкуренция на самом деле превратится в монополию.

Развитие монополистического капитализма имеет тенденцию все более широкой и глубокой реализации этой «предпосылки», вплоть до попыток империалистическими методами «аргументации» добиться монополизации не только внутреннего, но и всего ''мирового рынка'' в отношении данного товарного вида. На фоне все усиливающихся монополистических тенденций современного капитализма и буржуазная экономия имеет тенденцию теснее смыкаться с монополистическим капиталом, все полнее и конкретнее обслуживать е насущные потребности. ''Так происходит решительный разрыв с классиками, выхолащивание из теоретической экономии элементов социально-классовых антагонизмов, отказ от «метафизической» проблемы сущности и причины ценности, прямое или косвенное превращение учения о монопольной цене в центральный узел всей теоретической системы, ревизия апологетического содержания старой буржуазной экономии в соответствии с новым и условиями''.

Сам ''Джевонс'' откровенно признается, что «теория экономии должна начинать с правильной теории потребления», потому что любой промышленник «знает и чувствует, как точно должен он антиципировать вкусы и потребности потребителей»<ref>«Theory of political economy», 3 ed., p. 40.</ref>, причем его учение о «''торговой совокупности''» (trading body)<ref>Ibidem, p. 88—89.</ref> ясно показывает, ''каких'' именно ''промышленников'' имеет в виду Джевонс.

В понятие trading body включаются все производители или владельцы данного товара, которые как бы организованно ведут меновые операции с другим trading body. Поскольку здесь совокупность продавцов или покупателей выступает, как один продавец или покупатель, то к их меновым операциям ''Джевонс'' считает возможным применять полностью принципы предельной полезности, установленные в индивидуальном хозяйстве. Но что у Джевонса «на уме», то у капиталистов «на языке», т. е. в конкретной ''программе их экономической политики''. Если всякий хозяйствующий индивид стремится к «максимуму полезностей» (так наз. «принцип максимума»), то и trading body стремится к тому же самому; для этого последнего стремление к ''максимуму прибыли'' будет ничем иным, как ''превращенной формой'' вообще присущего всякому человеку стремления к «''максимуму полезности''». Как индивид, таким образом, организует свое потребление различных благ, чтобы получить максимум общего наслаждения, так же точно поступает и trading body, но с той лишь маленькой разницей, что trading body «распределяет» не продукты, но товары, и получает не наслаждение от потребления благ, а радость от обладания суммой звонкого металла и банковых билетов, следовательно, получает «полезность» ''в превращенной форме (денежной) прибыли''.

Проведенные нами аналогии, таким образом, с полной очевидностью вскрывают монополистическую сущность джевоновской совершенно «абстрактной» и «чисто» научной теории, так же, как и дмитриевской, вальрасовской и пр., и пр. теорий.

В общем, присущая в большей или меньшей степени всем представителям монополистической экономии склонность к индивидуалистическим (субъективистическим) «образам» и отождествлению закономерностей индивидуального хозяйства с закономерностями общественно неорганизованного хозяйства (помимо чисто апологетического смысла этого отождествления), вытекает из следующих двух моментов. ''С одной стороны, этим выражается действительная тенденция капиталистов к организации «коллективных хозяйств», уподобляющихся в, отношении внутреннего своего распорядка индивидуальному хозяйству'' (равномерное распределение прибылей между всеми участниками монополистической организации, например, в форме акционерных дивидендов). ''С другой стороны, при подобной организации производства и предложения, закономерности индивидуального потребления (строение индивидуального потребительского бюджета, как типовой величины), влияя на формирование совокупного рыночного спроса, приобретают актуальное значение для политической экономии, выражающей интересы монополистического капитала''.

Отсюда анализ законов индивидуального хозяйства, как, например, ''второй закон Госсена'', имеет двоякий смысл. С одной стороны, он отражает закономерности строения ''самой монополистической организации'', а с другой — аналогичную закономерность ''индивидуального потребительского хозяйства''. Что это последнее имеет смысл для монополистической экономии лишь ''как элемент рыночного спроса'', показывает та трансформация, какую принципы предельной полезности претерпевают у «американцев» ''Кларка и Зелигмана''.

Они, с одной стороны, открыто признают, что цена или ценность явления целиком и полностью ''социального порядка'', но, с другой стороны, прочно держатся за предельную полезность, которая, однако, согласно придаваемого ей «австрийцами» значения, есть закон сугубо ''индивидуального порядка''. То, что тайно и стыдливо проделывают другие экономисты этого направления, ''Кларк и Зелигман'' сделали совершенно открыто: они превратили предельную полезность в «социальный закон», построив понятие «''социальной предельной полезности''», и тем самым по существу окончательно покончили с методологическим субъективизмом, который лежит в основе австрийской школы.

«Вещи продаются, — говорит Кларк, — соответственно их предельной полезности, но это — их предельная полезность ''для общества''<ref>«The Distribution of wealth», New-York 1924. p. 23.</ref>. Ему вторит Зелигман: «Ценность выражает не только предельную полезность: она есть выражение социальной предельной полезности<ref>«Основы», стр. 159.</ref>.

То, что ''Кларк и Зелигман'' так бесцеремонно обращаются с субъективизмом, ни в коей мере не затрагивает той «гармонии интересов», которая, несомненно, существует между ''Бемом — Кларком'' и ''Джевонсом — Касселем'' и т. д., поскольку они принадлежат к одной и той же школе монополистической экономии. Последняя, как мы показали, характеризуется целым рядом моментов, одинаково присущим всем этим авторам; однако к числу этих моментов не принадлежит тот принцип последовательного субъективизма, как ''метода каузального анализа'', на котором базируется австрийская теория. Вообще, научный монизм (и на субъективистической основе в частности), на котором «австрийцы» пытались построить свою теорию, есть не больше, чем традиция или, скажем, с точки зрения наших ''Струве'' или ''Юровского'', «предрассудок» классической политической экономии, от которого у «австрийцев» еще не было мужества ''открыто'' отказаться. Но, по ''существу'', в своей теории «объективной ценности» они от этого монизма уже отказались, ибо поставили субъективные оценки в зависимость от цен, а цены… от субъективных оценок. Поэтому ''Кларк и Зелигман'' своей теорией социальной предельной полезности ''только продолжают дело австрийцев, а Кассель, Парето, Струве и Юровский'' завершают это дело, возводя в принцип те порочные круги, которые так неудачно пытались скрыть от взоров назойливой критики ''Бем — Менгер — Визер. Субъективизм, как метод научно-монистического анализа, совершенно излишний балласт для монополистической экономии»''<ref>Подробнее об этом см. в нашей рецензии на труд Блюмина в «Под Знаменем Марксизма», № 7—8 за 1928 г.</ref>.

Соединение ценности, как «категории социального порядка» (Кларк), с предельной полезностью ставит монополистическую экономию на правильные рельсы (с точки зрения внутреннего смысла этой теории) конкретного анализа закономерностей спроса, предложения, из которых для капиталистов в современных условиях вытекают совершенно определенные выводы в области классовой ''экономической политики. Это, с одной стороны, организация предложения путем устранения конкуренции между продавцами, и, с другой стороны, учет спроса (его общего объема, эластичности и внутреннего строения) в целях определения необходимой для получения оптимальной прибыли величины предложения, распределения ее по районам и назначения дифференциальных цен''. Основные теоретические законы монополистической экономии как раз и выдвигают руководящие принципы для ''всех этих моментов монополистической политики'', что мы и старались показать всем предыдущим анализом.


=== Новые формы апологии ===

Мы не имеем возможности углубляться в социологический анализ построений отдельных авторов, да в этом нет большой надобности, ибо, поскольку дана общая характеристика такой огромной плеяды экономистов от Бема до Касселя, постольку вполне возможные отклонения отдельных авторов от установленного нами общего идеологического «стандарта» не могут иметь существенного значения.

Нам остается только указать на то, что и ''апология капитализма'', которая, как было показано в первом разделе статьи, является элементом классовой экономической политики и, следованно, необходимой частью буржуазной экономии, — также претерпевает существенные изменения в связи с эволюцией ''объекта апологии''.

Раньше в эпоху классицизма экономисты прямо ''осуждали'' монополию, как капиталистический принцип, а политическую экономию рассматривали, как «самого отважного разрушителя монополий». Но «времена меняются, и мы меняемся с ними», буржуазная экономия в этом отношении изменилась до неузнаваемости. Она теперь не только не «разрушает» монополии, но, наоборот, объективно, независимо от выставленных тем или иным автором целей исследования ''помогает строить таковые'', а уже организованным монополиям оказывает любезное содействие в теоретической разработке наиболее «рациональных» принципов экономической политики, а именно политики монопольных цен и соответствующего регулирования рынка. Теперь экономия скорее является «самым отважным разрушителем свободной конкуренции» и самым активным помощником монополистической экономики…

Собственно своей предпосылкой или своим выводом (предпосылка и вывод у них вообще бесцеремонно заменяют друг друга) о тождестве законов индивидуального (следовательно, организованного) и общественного (капиталистического и, следовательно, неорганизованного) хозяйства, что может считаться общим местом всей монополистической экономии, уже дается ''полное оправдание капитализму в его монополистической форме и увековечивается его бытие''. А ''Лифманн'', как мы указывали в нашей статье, посвященной критике его теории<ref>«Под Знаменем Марксизма», № 6 за 1927 г.</ref> прямо заявляет, что меновое хозяйство — это вечная категория, а так наз. «фондовый капитализм» — наивысшая, идеальнейшая форма менового хозяйства. Все в порядке, как и следовало ожидать…

Остается только, по Лифманну, организоваться потребителям, чтобы нейтрализовать некоторые отрицательные стороны деятельности синдикатов и трестов, а рабочим добиться несколько лучших условий найма и, накопляя заработную плату в форме фондов, стать участником самих капиталистических монополий. Никаким ''внутренним пороком'' капитализм, конечно, не страдает, и поэтому революционная борьба за низвержение капитализма совершенно бесплодна.

В сущности, рабочие совершенно напрасно проникнуты антагонизмом к капиталистам-предпринимателям, ибо, как уверяют некоторые почтенные американские экономисты, ''прибыли, как вычета из стоимости, создаваемой рабочими, вообще не существует''. Прибыль — это сплошная выдумка классической экономии, подхваченная социалистами! На самом же деле ее нет. Чтобы доказать эту чудовищную для всякого здравомыслящего человека вещь, ''Кларк'' вынужден построить довольно сложную теорию статики и динамики и доказать, что в условиях ''равновесия'' прибыли не существует. Предпринимательская прибыль — это ''временное'' явление нарушенного равновесия, а поскольку политическая экономия изучает, главным образом, это последнее, предпринимательской прибыли для нее вообще не существует.

Другие «американцы», как ''Уокер'', отрицают существование прибыли в наихудших предприятиях, регулирующих цены, и, следовательно, прибыль выступает лишь как премия для лучших предприятий, т. е. признается только дифференциальная прибыль. Третьи считают предпринимательскую прибыль возмещением за риск и, следовательно, смешивают ее со страховыми премиями, наконец, четвертые развивают так наз. «трудовую теорию», т. е. рассматривают предпринимательскую прибыль, как плату за особо ценный труд.

С другой стороны, ''процент'', который, конечно, не отрицает монополистической экономией, ибо является вполне осязательным, зафиксированным в бюллетенях ''фактом'', уже давным-давно оправдан Бем-Баверком. Источником процента является ''время'', а никак не труд, а ''прибыли — повышенная расценка рабочими настоящих благ по сравнению с будущими''. ''Мы не'' можем здесь останавливаться на всех этих теориях или следить, например, за колонками цифр ''Дмитриева'', чтобы узнать ту «истину», что если даже «все продукты производятся исключительно работой машин, так что в производстве не участвует ни одной единицы ''живого труда''», то и здесь возникает прибыль так же, как и от производств, употребляющих наемный труд<ref>«Экономические очерки», очерк 1: «Теория ценности Рикардо», М. 1928, стр. 28.</ref>.

Все это в порядке вещей, и иных выводов мы и не ждем от буржуазной экономии, но специфичным для монополистической экономии мы считаем то, что они не идут слепо по пути гармонии услуг «труда, земли и капитала» на манер ''Кери и Бастиа'', но избирают также и свой собственный путь апологии, более соответствующий поверхности явлений монополистической экономики. Они прямо или косвенно отрицают profit, и основанием к тому, конечно, служит та преимущественная, если не исключительная в современном капитализме ''акционерная'' форма организации самих монополистических объединений, форма, в которой предпринимательская прибыль реализуется в скрытых учредительских барышах и всевозможных законных и незаконных махинациях с распределением ''фактических дивидендов. Сама форма организации монополистических объединений, таким образом, оказывает услугу монополистической экономии, которая возводит в принцип эту видимую для поверхностного наблюдателя «демократизацию капитала» и фиктивного поглощения процентом всей прибыли''.

В том же случае, когда прибыль не отрицается, то последняя выступает, как правомерное вознаграждение предпринимателей за талантливо осуществляемые ими «новые производственные комбинации» (''Шумпетер'')<ref>См. его «Theorie der wirtschaftlichen Entwicklung», 2 Aufl., München und Leipzig. 1926.</ref>, ибо только благодаря этим «комбинациям» и осуществляется экономический прогресс. Если же лишить этих талантливых людей скромного вознаграждения в виде прибыли, то… остановится всякое развитие! Эту угрозу «уничтожения прогресса» в случае отмены прибыли, мы всерьез слышим от ''Зелигмана'', замечательное рассуждение которого по поводу прибыли мы позволим себе привести.

«Прибыль, — говорит Зелигман, — действительно представляет собой излишек, как воображают социалисты. Единственный способ уничтожить прибыль, по справедливому мнению социалистов, — иронизирует автор, — это уничтожить частную собственность на орудия производства. Но уничтожение частной собственности было бы равносильно уничтожению прогресса», и поэтому прибыль есть законный плод энергии и дальновидности» (курсив наш. — ''З. А.'')<ref>«Основы», стр. 346.</ref>. Вслед за прибылью, как «плодом дальновидности», оправдывается и процент, как «результат воздержания»<ref>Ibidem, стр. 367—385.</ref>. Правда, при напоминании «воздержания» перед нами метает тень покойного ''Сениора''…

В отношении апологии не может быть, конечно, полного единства между представителями монополистической экономии, но ''наиболее распространенный из всех способов апологии — это вместе с тем и наиболее соответствующий внешней видимости монополистически-финансового капитализма путь отрицания прибыли, как постоянного и «нормального» вида капиталистического дохода'', а именно, как формы классовой эксплуатации. На этом пути стоит и ''Вальрас-сын'', который признает ссудный капитал единственной формой капитала и отсюда отождествляет прибыль и процент, а цену всякого капитала математически определяет, как капитализированный чистый доход капитала. При этом замечательно то, что капиталы бывают «земельные, личные и движимые», а следовательно, и рабочие суть капиталисты, и формулы Парето уже готовы для исчисления цены, единицы этого «персонального капитала», т. е. среднего человека. Буржуазная экономия капитализировала даже человека и весь мир представила по образу и подобию финансового капитала.


=== Монополистическая экономия и технический прогресс ===

После всего сказанного вполне ясно также, что в системе монополистической экономии, в отличие от конкурентной — классической системы, производственным моментам, не то что труду, но даже вообще издержкам производства, отводится лишь второстепенное место. Издержки производства, по ''Бем-Баверку'', играют роль «вице-короля», а королем, конечно, являются потребности, или более точно — ''рыночный спрос''. Но это и не могло быть иначе, ибо «поскольку устанавливаются хотя бы на время монопольные цены, поскольку исчезают до известной степени побудительные мотивы к техническому, а следовательно, и ко всякому другому прогрессу, движению вперед, постольку является далее ''экономическая'' возможность искусственно задерживать технический прогресс» (''Ленин'', Империализм, 3 изд., стр. 81).

Те принципы, которые, как мы показали, с полнейшей отчетливостью вытекают из теоретических законов монополистической экономии, при известных обстоятельствах ''прямо диктуют необходимость задерживать технический прогресс''. Если согласно формул спроса мы исчислили, что оптимальная прибыль получается при цене <math display="inline">X</math> на <math display="inline">Y</math> единиц товара, и если коренная техническая реконструкция предприятия дает два <math display="inline">Y</math> единиц товара при увеличении общего объема издержек только на 50 проц., то при всей народно-хозяйственной рациональности такой реконструкции ''она может и не быть осуществлена''. Ибо согласно закону убывающей полезности (спроса) при реализации двух <math display="inline">Y</math> новая оптимальная цена даст ''норму прибыли'' меньшую, чем та, которую предприятие получало при цене <math display="inline">X</math> и массе <math display="inline">Y</math>.

Конечно, такое положение не всегда имеет силу, ибо, во-первых, возможно, что сокращение издержек производства сделает рентабельным ''экспорт товара'', бывший ранее невыгодным, и таким образом удастся оставить для реализации внутри страны один <math display="inline">Y</math> и, следовательно, сохранить прежнюю массу и норму прибыли, а излишек экспортировать, что увеличит норму общей прибыли.

С другой стороны, нужно учитывать и то, что ''абсолютная монополия'' есть не более, чем ''теоретическое допущение'': фактически конкуренция в той или иной форме никогда не исчезает, как, например, та «потенциальная конкуренция» между удовлетворяющими одну и ту же потребность товарами, о которой так много говорят авторы этой школы.

Мы знаем, что в действительности как раз при наличии международной конкуренции национальные тресты, как, например, сейчас в Германии, бешеным темпом используют в целях рационализации производства все достижения науки, но нам известны также и при иных условиях и обратного порядка факты, когда, например, картель бутылочных фабрикантов в Германии скупает патенты Оуэнса и не применяет их в производстве, не желая увеличивать объема своей продукции. Поэтому ''Ленин'' говорит не о техническом застое при монополистическом капитализме, но лишь о «''тенденции'' к застою и загниванию, свойственной монополии» (''разрядка Ленина''), которая «в отдельных отраслях промышленности, в отдельных странах, ''на известные промежутки времени берет верх''» (разрядка наша. — ''З. А.''). Но над чем эта тенденция «берет верх»? Ясно, что над обратной тенденцией — технического прогресса. Очевидно, что, чем шире и полнее развиваются монополии, чем более им удается оградить ''ультрапротекционизмом'' свой рынок и при посредстве всех методов ''империализма'' завоевывать мировой рынок, короче — чем больше монополия приближается к типу абсолютной монополии, и монополистический капитализм становится универсальной формой, тем более тенденция к загниванию «берет верх» над обратной тенденцией.

''Наличие двух борющихся друг с другом тенденций отчетливо проявляется в монополистической экономии'', которая, перенося центр тяжести в область ''обращения'', выдвигая посылку «данности предложения» и концентрируя главное свое внимание на цене — спросе — оптимальной прибыли, ''не может, однако, полностью отказаться и от производственных моментов, т. е. от анализа издержек производства''. Вот почему ''Кассель'', кладя во главу угла своей системы предпосылку «данности первичных производственных факторов» (в отличие от предпосылки данного запаса потребительских благ у «австрийцев»), или «''Prinzip der Knappheit''» («принцип редкости»), связывает, однако, этот принцип с играющим все же второстепенную роль в его системе «принципом издержек» — «Kostenprinzip». Взаимоотношение этих двух принципов в системе ''Касселя'' соответствует тому значению, какое в реальном капитализме наших дней играет, ''с одной стороны, стремление к монополистической организации производства, а с другой стороны — стремление к техническому прогрессу''.

''Кассель'' довольно подробно рассматривает различные комбинации между спросом — ценами — издержками производства, развита в отношении издержек три так наз. «суплиментарных принципа»<ref>«Theoretische Socialökonomik», 3 Aufl., 1923, S. 77—91.</ref> («принцип дифференциации», «принцип ценообразования при понижающихся издержках» и «субституционный принцип»), сохраняя, однако, незыблемым свой основной ''принцип примата спроса и данности первичных факторов'' (т. е. монополистического обладания средствами производства). Он утверждает, что «спрос направляет производство. Как на готовые товары, так и на средства производства цены образуются по принципу редкости» (там же, стр. 74). А «принцип редкости в меновом хозяйстве заключается, следовательно, — говорит Кассель, — в необходимости через ценообразование привести в соответствие потребление с недостаточным (knappen) снабжением благами» (там же, стр. 62). Роль же издержек сводится только к тому, что они определяют лишь необходимый ''минимум цены'': «спрос должен быть в таком объеме, чтобы цена возмещала издержки; это и есть Kostenprinzip» (там же, стр. 77).

Итак, Kostenprinzip является лишь известным ''лимитом цены''; руководящую же роль в хозяйстве играет спрос и «принцип редкости», как выражение общей скудности нашего материального мира. В «Prinzip der Knappheit» ''Кассель'' вкладывает чисто-натуралистическое содержание и придает ему универсальное значение, независимое от данной социальной формы производственных отношений. Но мы прекрасно знаем, что эта «редкость» не естественная, но «искусственная» в том смысле, что она целиком и полностью ''социального порядка'', ибо есть следствие ''монополии капиталистов на средства производства''. Эту монополию нужно понимать ''в двояком смысле''. Во-первых, это общеклассовая монополия капиталистов вообще на средства производства: об этого типа монополии, о которой говорил еще ''Маркс'', в новейшей литературе говорит Оппенгеймер<ref>''Oppenheimer'', Theorie der reinen und politishen Oekonomie, Jena 1922.</ref>, повторяя в основном ''Дюринга''. Эта монополия не отрицает, но предполагает конкуренцию ''внутри'' класса капиталистов между отдельными производителями. Во-вторых, внутри-''капиталистическая монополия'', когда благодаря обладанию всеми средствами ''данной отрасли производства'' на место многих конкурирующих производителей становится либо один производитель, либо сплоченный коллектив, который выступает, как единоличный производитель.

Касселевский «принцип редкости» есть не что иное, как выражение этого двоякого типа монополии, т. е. целиком и полностью ''феномен социального порядка''. «Скудность снабжения благами», о которой говорит Кассель, как раз и является порождением этого двоякого типа монополии, ибо «скудность» нужно понимать только в относительном смысле, т. е. как «скудность» снабжения благами определенных слоев населения, например, ''рабочего класса''. Нельзя же, в самом деле, говорить о «скудности» снабжения ''Рокфеллера'' или ''Моргана''! А раз так, значит «скудность» для одних есть «изобилие для других», и в силу этого касселевская «необходимость через ценообразование привести в соответствие потребление с недостаточным снабжением благами» означает в действительности не что иное, как необходимость ограничить потребление ''определенной части общества''.

Что же касается этой пресловутой «редкости», то таковая уже однажды была создана общеклассовой монополией на средства производства, а затем ''еще более была усилена'' образованием монополий внутри класса капиталистов. Поэтому касселевское стремление «ограничить потребление» означает только желание «ограничить» таковое в соответствии с ''монополистическими тенденциями'', т. е. в целях нахождения такой цены, которая дает оптимальную прибыль, и своими формулами Кассель, так же, как и все его коллеги-«математики», как раз и старается помочь капиталистам-монополистам осуществить это благое намерение путем использования этого якобы универсального и надисторического «принципа редкости».

Таким образом, «принцип редкости» есть просто-напросто принцип ''сознательного ограничения производства и предложения в целях получения максимальной прибыли'' и противодействия присущей капитализму вообще тенденции нормы прибыли к понижению. Мы специально остановились на ''Касселе'' именно потому, что он сделался в последнее время особенно популярным в качестве международного арбитра антагонистических интересов монополистического капитала различных стран. Между тем именно его теория отчетливо выражает монополистические тенденции, и тот самый империализм, с которым в ''Генуе'' и других местах Кассель боролся.

Нам известна попытка трактовать Касселя, как «блюстителя» старых традиций классической школы… Но это абсолютно неверно, ибо, если сравнить его (также, как и иного любого представителя монополистической экономии), например, с ''Рикардо'', то получится картина полной противоположности систем обоих авторов.

Для ''Рикардо'' труд — единственный регулятор ценности, а редкие блага, определяемые спросом-предложением, есть нехарактерное для всего строя хозяйственной жизни исключение. Для ''Касселя'', наоборот, редкость — основной регулятор всей экономики, и сам труд рассматривается лишь как подвиг редких благ. Для ''Рикардо'' свободная конкуренция — всеобщий закон, монополия — исключение. Кассель же устанавливает целый ряд ограничений свободной конкуренции и ревизует на этом основании рикардовский принцип. У ''Рикардо'' — примат производства и подчиненная, производная роль спроса. У ''Касселя'' — примат спроса и подчиненная роль производства.

Эти антитезы еще можно было бы продолжить, но мы ограничимся еще лишь одной, резюмирующей все приведенные и социологически обосновывающей их. ''Рикардо'' — экономист быстро растущего промышленного капитализма первой четверти XIX века. ''Кассель'' — экономист изживающего себя монополистически-финансового капитала первой четверти XX века.

Независимо от интеллектуальных способностей обоих авторов ''столетие'', отделяющее Касселя от Рикардо, равно как и ''Кларка'', ''Маршаля'' и др., не могло не определить этой противоположности внутреннего содержания и основных принципов обеих систем; ''монополистическая экономия в такой же мере отличается от классической, в какой эпоха расцвета капитализма отличается от эпохи загнивающего капитализма''. ''Рикардо'' — величайший мыслитель ''эпохи расцвета буржуазной экономии''. Он стоит на гребне волны капиталистической истории. ''Кассель'' — плоть от плоти и кость от кости теоретиков эпохи заката капитализма, а следовательно, и заката, предельной степени вульгаризации политической экономии, Поэтому, независимо от своих интеллектуальных способностей, ''Кассель'', как буржуазный экономист XX века, не может дать экономической науке того, что мог дать экономист начала XIX века, эпохи наибольшего полнокровия капитализма…

Читателю, конечно, ясно, что в этом нашем сравнении двух личностей как раз никакой роли не играют сами личности, ибо мы противопоставляли буржуазную экономию двух различных эпох…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

То, какую роль играет производственный момент, т. е. издержки производства, в системе монополистической экономии, прекрасно показывает теория цены ''Роберта Лифманна''. Для него так же, как и для Касселя, издержки производства — это только ''низший лимит цены''. Высший же лимит определяется «''предельным потребителем''». В соответствии с этими двумя лимитами, Лифманн устанавливает ''единство'' конкурентной и монопольной цены. ''Конкурентная цена'' — это низший лимит цены, ''монопольная цена'' — ее высший лимит. Цена постоянно колеблется между этими двумя лимитами. Колебания же происходят через механизм спроса-предложения благодаря стремлениям всех вообще хозяйствующих индивидов к максимуму дохода, как чисто психологическому ощущению превышения полезности над опять-таки психологически трактуемыми издержками.

Но «психология» здесь по сути дела не при чем: с ее помощью, как мы показали в нашей статье, посвященной критике теории Лифманна, автор старается только скрыть свою неспособность понять ''сущность цены'' и свести ее к причинной зависимости от какого-либо одного основания. Остается спрос-предложение и эмпирически познаваемые низший и высший лимиты цены, следовательно, та же теория спроса-предложения с ''монополистическим акцентом'', которая присуща вообще всей монополистической экономии; Лифманн также развивает и соответствующий монополистической экономии ''способ апологии капитализма''. Поэтому, несмотря на всю внешнюю видимость принципиальных расхождений Лифманна с так наз. «австрийцами», «математиками» и «англо-американцами», мы без всяких колебаний причисляем его к этой школе монополистической экономии, из которой, без всякого на то основания, ''И. Блюмин'' выделил ''Лифманна'', как автора, «стоящего особняком» от других (Блюмин, т. I, стр. 13).

Принцип примата спроса-потребления, который мы иллюстрировали на примере теории ''Касселя'', с полнейшей отчетливостью выступает также и у ''Лифманна''. Что же касается монополистической установки его теории спроса-предложения, то об этом акцентировании красноречиво говорят за себя все 200 страниц его теории цены во II томе «Grundsätze der Volk wirtschaftslehre», а также его очень тонко и, пожалуй, даже талантливо разработанная «теория меновых констелляций». И здесь и там преимущественное внимание уделяется ''монопольной цене'' и условиям, при которых индивидуальный «доход» производителя может превысить уровень «менохозяйственного предельного дохода». В «теории меновых констелляций» даны всевозможные комбинации монополии и конкуренции, как их чистые «абсолютные» типы, так и различные переходные стадии. Стройная схема «меновых констелляций» показывает капиталистам с неменьшей ясностью, чем схемы Менгера, те конкретные пути, благодаря которым капиталисты могут достигнуть ''наиболее выгодного для себя положения в этом «меновом созвездии»'' (констелляция — буквально созвездие). Это, конечно, все тот же путь ''образования монополий'', и особые моменты монополистической политики, которые мы выше подробно рассматривали; эти моменты в том или ином виде и в той или иной связи фигурируют также и у Лифманна. Практический смысл теории цены и «меновых констелляций» для капиталистов совершенно ясен: необходимо добиться уже известным нам методом такого положения в «меновом созвездии», при котором рыночная цена данного блага эмансипируется от своей «низшей границы» и будет тяготеть к ее «высшей границе», следовательно, добиться возможно более прочного ''монопольного положения, а следовательно, монопольной цены и прибыли''. Итак, экономическая политика, которая прямо диктуется капиталистам на основе лифманновской теории, заключается в образовании монополий в целях ''эмансипации от влияния на цену издержек производства'' и превращения конкурентной цены в монопольную цену…

Когда же достигнуто это положение в «меновом созвездии», то для капиталистов действительно приобретает самое актуальное значение ''планомерное регулирование спроса'', а следовательно, и закон убывающей полезности, и его практические коррективы — закон равнозначного потребления (у Лифманна он называется «законом равенства предельных доходов») и закон эластичности спроса, которыми Лифманн интересуется так же, как и другие представители монополистической экономии. Следовательно, теория Лифманна лишь частный эпизод на общем фоне современной экономии. Его теория насквозь проникнута теми же чертами, которыми характеризуется вся буржуазная экономия эпохи монополистического капитализма. И если швед Кассель выступает арбитром в борьбе монополий различных стран с высшей идеей «мирового блага», а немец Лифманн прямо защищает на практике интересы своего национального монополистического капитала против Англии и Америки, то это различие не нарушает, конечно, идейной классовой гармонии обоих теоретиков.

Следует вообще отметить, что, если некоторые представители монополистической экономии выступают с фритредерскими принципами экономической политики, то нужно иметь в виду, что это неофритредерство существенно отличается от старого фритредерства классиков. Для последних свобода внешней торговли была неразрывно связана с идеей экономической гармонии на основе ''свободной конкуренции отдельных, самостоятельных капиталистов-«одиночек»''. Оба принципа — свобода внешней торговли и свободная экономическая борьба хозяйствующих индивидуумов — внутри страны объединялись в едином принципе «laissez faire, laissez passer»; этот принцип означал не только невмешательство государства в экономические отношения, но и вообще протест против какого бы то ни было воздействия ''организованной силы'', например, ''капиталистических монополий'' в экономические отношения. И само фритредерство было лишь выводом из общего представления классиков о совпадении «''личного интереса''» с «общим благом» всего общества.

Совершенно иную роль играют фритредерские принципы у предъявителей монополистической экономии. Если мы возьмем апостола современного фритредерства Ш, то без труда поймем коренное отличие старого и нового фритредерства. «Свободная торговля» Касселя — это не свободная борьба хозяйствующих индивидов, но конкурентная борьба ''монополистических гигантов'' на мировой арене. Следовательно, в полную противоположность классикам, здесь ''наличие капиталистических монополий является условием защищаемого Касселем фритредерства''. Было бы просто нелепым, если бы Кассель отрицал капиталистические монополии — «ассоциации капиталистов» в целях организованного давления на рынок, ибо эти последние являются характернейшей чертой современного капитализма. Кассель не может говорить подобно ''Бастиа'', что «свобода торговли должна вырвать у олигархии самые источники внутреннего хищения — ''монополии''», ибо это «внутреннее хищение» стало условием sine qua non новейшего капитализма. Поэтому борьба против внутренних монополий, разного рода синдикатов, трестов и комбинатов означала бы не что иное, как борьбу против самого капитализма, поскольку современный капитализм невозможен вне этой исторически присущей ему формы организации. Требование борьбы с капиталистическими монополиями было бы поэтому не чем иным, как ''реакционным, мелкобуржуазным, сисмондистским требованием'', и экономия, которая пыталась бы обосновать и проповедывать это требование, была бы с точки зрения современной крупной промышленной и финансовой буржуазии реакционной экономией, диссонирующей ее собственным представлениям, интересам и требованиям.

Итак, фритредерство некоторых современных буржуазных экономистов есть требование ''только свободы внешней торговли, требование свободной эксплуатации мирового рынка, и в первую очередь колоний''. Это не что иное, как протест против монополистического захвата ''отдельными'' странами ''отдельных'' участков мирового рынка и требование ''передела'' этого последнего между мировыми трестами и синдикатами в целях осуществления возможности для этих последних экспортировать в виду установления монопольных цен внутри своей страны избыточную товарную продукцию на мировой рынок. ''Современное фритредерство имеет, таким образом, в своей основе монополистическую организацию капитала, следовательно, отрицание laissez faire, и именно этим оно коренным образом отличается от фритредерства экономистов классической школы''. Поэтому и фритредерство ряда представителей монополистической экономии ни в коей мере не отрицает и не противоречит тому, что все они сознательно или бессознательно и в той или иной форме являются ''апологетами монополистического капитала'', но отнюдь не свободной конкуренции «хозяйствующих индивидов», т. е. сравнительно мелких и дезорганизованных промышленных капиталистов и купцов, от имени и в интересах которых выступали ''классики'' как в теории, так и в экономической политике.

Независимо от того, какие идеалы рисуются тому или иному автору из рассматриваемой нами группы экономистов, и какие ''конкретные'' требования экономической политики ''лично'' он защищает, но поскольку его теория заключает в себе проанализированный выше комплекс монополистических представлений, более или менее полно представленный, постольку его теория соответствует интересам, монополистического капитала. Капиталисты-монополисты могут сами сделать конкретные выводы из его теории в области экономической политики, более или менее отклоняющиеся от выводов самого автора, но в то же время целиком базирующиеся на его «абстрактной» теории, т. е. монополистической теории. Таким образом, если даже субъективно тот или иной экономист данной школы настаивает на «чистой научности» теории и отрицает связь своей теории с какими бы то ни было ''классовыми интересами, то объективно его'' теория является всегда классовой теорией. Поскольку же налицо указанный выше комплекс монополистических идей, постольку мы в лице анализируемых авторов имеем дело с определенной буржуазной школой, именно школой монополистической буржуазии…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Такова монополистическая экономия, — экономия, созвучная классовой психологии и классовой экономической политике буржуазии в эпоху монополистического капитализма. Это созвучие того же самого порядка, как и созвучие классической экономии эпохе развивающегося промышленного капитала.