Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

=== Глава IV. Марксов анализ денежных функций ===


==== 1. Мерило ценности и средство обращения, как постановка и разрешение диалектического противоречия. ====

Учение Маркса о функциях денег представляет, в известном смысле, полную противоположность учению Кнаппа; именно поэтому мы имеем у Маркса последовательно проведенное реалистическое воззрение на деньги в то время, как Кнапп делает попытку последовательно придерживаться номиналистического взгляда. Мы считаем, что Марксово учение о денежных функциях совершенно чуждо не только номинализму, но и буржуазным металлистическим теориям и эклектикам; разница между ними лишь та, что относительно номинализма это обстоятельство совершенно явно и очевидно, относительно же других направлений нам еще придется доказать.

С легкой руки Книса установился обычай считать главными функциями денег, достойными внимания теоретиков, следующие четыре функции: мерило ценности, средство обращения, платежное средство, орудие накопления. В каждом курсе по деньгам, в каждой денежной теории неизбежно повторяется рассмотрение этих четырех функций. Маркс также рассматривает эти четыре функции денег. С первого взгляда может даже показаться, что нет большой разницы между Марксом и буржуазными теоретиками в этом вопросе. Однако, это не так.

Из всех функций денег мы выделим две, на которых следует остановиться подробнее. Касательно платежного средства следует сказать, что в принципиальном отношении эта денежная функция не представляет затруднений; как мы видели выше, возникает лишь вопрос об отношении этой функции к функции орудия обращения; на наш взгляд платежное средство — это лишь особый случай более общего целого, которое заключается в понятии орудия обращения, вернее — известная модификация орудия обращения<ref>«С развитием товарного обращения развиваются условия, при которых отчуждение товаров отделяется во времени от реализации их цены». «Так как метаморфоз товара, или развитие формы его ценности, здесь принял новый характер, то и деньги приобретают иную функцию. Они становятся платежным средством». «В движении средств обращения не только выражается связь между продавцами и покупателями; самая эта связь возникает лишь в денежном обращении и вместе с ним. Напротив, обращение средств платежа выражает собой известную общественную связь, существовавшую в готовом виде до обращения денег» («Капитал», т. I, 107—110).</ref>. Функция средства накопления сокровищ также не содержит в себе ничего принципиально нового. Поэтому мы в дальнейшем остановимся лишь на двух функциях: мерила ценности и орудия обращения<ref>Многие экономисты считают эти две функции «главными»; к таковым принадлежит, например, ''Ад. Вагнер'', который именно таким образом определяет деньги, т. е. как мерило ценности и орудие обращения. Другие, как Гельферих, считают главной функцию орудия обращения. См. ''Трахтенберг''. «Бумажные деньги», стр. 28. — Трахтенберг, разумеется, совершенно прав, считая, что нельзя давать определение сущности денег, перечисляя их функции.</ref>.

Анализ этих двух функций денег у Маркса представляет собой один из замечательнейших образцов применения диалектического метода. Маркс рассматривает общественную систему капитализма в ее движении, в непрерывном развитии. Движение общества, как и всякого развития, осуществляется в виде движения в противоречиях. Основное противоречие капиталистической общественной формации дано в противоречии между производственным процессом, как логической категорией общества в борьбе с природой и экономической структурой, как исторически-преходящей формой общественной организации, облекающей производственный процесс. Развитие капиталистического общества заключается не в мгновенном устранении этого противоречия, а в его постоянном разрешении и возобновлении, в его движении и возникновении на новой основе.

Марксова система экономических категорий является сколком общественных отношений капитализма. В основу своего анализа капиталистического общества Маркс положил клеточку этого общества — товар. Основное противоречие капитализма находит себе отображение в виде противоречия между потребительной ценностью (логическая категория) и ценностью (историческая категория) в товаре, которое непосредственно отражает двоякий характер труда, заключающегося в товаре: конкретный труд — логическое содержание общественно-производственного процесса при ''любой'' форме его организации, и абстрактный труд — характеристика капиталистической (и вообще — товарной) ''формы'' производства. Уже простая форма ценности — наиболее примитивный в логическом отношении способ проявления вещно-общественной формы ценности — представляет первый шаг в развитии этого противоречия<ref>«Процесс обмена товаров заключает в себе противоречащие и исключающие друг друга, отношения. Развитие этого процесса, обнаруживающего двоякий характер труда, являющегося потребительной ценностью и меновой ценностью, не устраняет этих противоречий, но создает форму для их движения. Таков вообще тот метод, при помощи которого разрешаются действительные противоречия» («Капитал», т. I, стр. 73—74).</ref>. Меновой процесс в своих более развитых формах воспроизводит это противоречие на новой, более широкой основе; в денежной форме мы имеем дальнейшее развитие этого основного противоречия товара<ref>Скрытое в товаре внутреннее противоречие между потребительной ценностью и ценностью выражается, таким образом, при помощи внешнего противоречия, т. е. при помощи отношения двух товаров, в котором — один товар — тот, ценность которого выражается — непосредственно играет роль лишь потребительной ценности, а другой товар — тот, в котором ценность выражается — непосредственно играет лишь роль меновой ценности. Следовательно, простая форма ценности данного товара есть простая форма проявления заключающегося в нем противоречия между потребительной ценностью и ценностью» (Капитал, т. I, стр. 29).</ref>.

Как форма ''движения'' этого противоречия, денежная форма состоит из двух моментов: 1) постановки противоречия и 2) его разрешения. Противоречие заключается в том, что труд частный должен превратиться в труд общественный, конкретный труд должен обнаружить скрытое за ним свойство абстрактного труда, потребительная ценность должна оказаться ценностью меновой. Это противоречие разрешается в тот момент, когда общество ставит свое клеймо признания на товар, вынесенный товаропроизводителем на рынок. Когда в отношении того или иного товаропроизводителя это противоречие остается неразрешенным, когда его товар не продан, — это значит, что его труд не получил стихийного общественного признания, не вошел интегральной частью в систему общественного разделения труда «неорганизованного» общества. Деньги в своей роли орудия обращения выполняют техническую задачу заклеймения товаров, они как бы являются тем удостоверением, которое общество выдает отдельному товаропроизводителю в том, что его индивидуальный частный труд оказался, в силу и в результате действия стихийных рыночных законов, звеном в общей сумме общественно-необходимого труда. В своей роли орудия обращения деньги выполняют техническую задачу при разрешении основного противоречия денежной формы: после того, как противоречие разрешено игрой слепых стихийных законов рынка, деньги, попадающие в карман данного товаропроизводителя, дают ему вполне реальную уверенность в том, что это действительно случилось. Такова роль денег во втором, окончательном моменте, в разрешении противоречия.

Но прежде чем противоречие разрешится, оно должно быть поставлено, сформировано, выражено; притом, не в теоретическом виде (например, как противоречие, заключающееся в двояком характере труда), а в реальной, общественно-значимой форме<ref>Опровергая «иллюзию Кнаппа, будто деньги ''возникают'' только решением государства», Гильфердинг между прочим пишет: «Мы видим, что исторически деньги первоначально развились из обращения. Следовательно, это прежде всего — орудие обращения. Только тогда, когда, они сделались всеобщей мерой ценности и всеобщим эквивалентом они сделались и всеобщим платежным средством. Это — против — Knapp, Staatliche Theorie des Geldes, S. 3» («Финансовый капитал», стр. 15).

К сожалению, это рассуждение ''Гильфердинга'' обращается не только против ''Кнаппа'', но и против ''Маркса'' («Капитал», стр. 63 или «К критике политической экономии», стр. 51). Вот что говорит Маркс по этому поводу: «Первая функция золота состоит в том, чтобы доставить товарному миру материал для выражения его ценности… Оно функционирует таким образом, как всеобщая мера ценностей, сначала только в силу этого золото — этот специфический эквивалентный товар — делается деньгами». — Золото становится мерилом ценностей, — говорит Маркс в «К критике политич. эконом.» — «и прежде всего благодаря этому назначению, как мерила ценности… делается общим эквивалентом или деньгами».

Недооценка значения мерила ценности, как логического prius’a всех других функций (в том числе и функции орудия обращения) — вот один из корней ошибки Гильфердинга, «исправляющего» Марксову теорию денег.</ref>. В этом заключается первый, предварительный момент общественной службы денег. Эта задача общественно-значимой постановки, выражения противоречия выполняется деньгами в их функции мерила ценности. Если акт фактического обмена разрешает противоречие денежной формы, то логически предшествующий ему акт выражения ценности является необходимой его предпосылкой. Акт выражения ценности — это и есть постановка противоречия, предшествующая его разрешению.

Общественная система разделения труда регулируется и управляется законом ценности. Этот закон проявляется в обмене товаров; обмен происходит в отношениях, определяемых количеством заключающегося в товарах общественно-необходимого труда. «Величина ценности товара выражает необходимое, имманентное самому процессу созидания товара, отношение его к общественному рабочему времени»<ref>«Капитал», т. I, стр. 72.</ref>. Но это отношение должно быть выражено в определенной общественно-значимой форме. Такой формой являются деньги, как мерило ценности<ref>«Деньги, как мера ценности — лишь необходимая форма проявления имманентной (присущей) товарам меры ценности, рабочего времени», там же, стр. 63.</ref>. «Вопрос, почему деньги не представляют непосредственно рабочего времени — почему, например, ассигнация не представляет двух рабочих часов — сводится просто к вопросу, почему на базисе товарного производства продукты труда должны становиться товарами, так как товарная форма продукта предполагает необходимость раздвоения их на товары и денежный товар. Таков же вопрос, почему частный труд не может рассматриваться как непосредственно-общественный труд, т. е. как его противоположность»<ref>«Капитал», т. I, стр. 63.</ref>. Таким образом, именно общественная необходимость разрешения противоречия товарной (а также денежной) формы, противоречия между частным и общественным характером труда, вызывает необходимость этого противоречия в виде выражения ценности товара. Выражением ценности товара служит его цена<ref>«Капитал», т. I, стр. 64: «Выражение ценности товара в золоте: <math display="inline">X</math> товара <math display="inline">А</math> равняется <math display="inline">Y</math> денежного товара есть денежная форма товара, или его цена. Теперь достаточно одного уравнения: I тонна железа равна 2 унц. золота, чтобы представить ценность в ''общественно-значимой форме''» (курсив наш).</ref>. Выражение противоречия товарной формы достигается путем противопоставления товара такому товару, относительно которого противоречие общественного и частного характера труда уже нашло свое разрешение. Таким товаром является денежный товар, этот «сгусток абстрактного труда», это овеществление труда в его специфически-общественной форме, единственный товар, реализация которого не представляет трудности, ибо он легитимирован для реализации всех других товаров.


==== 2. Взаимосвязь и раздельность этих функций ====

''Выражение'' противоречия товарной формы, выражение его ценности на ряду с его потребительной ценностью<ref>«Товар реально есть потребительная ценность: его бытие, как ценности, лишь идеально существует в цене, которая выражается в противостоящем товару золоте, как реальном образе его ценности» («Капитал», стр. 74).</ref> представляет собой логически и практически момент, отличный от ''разрешения'' этого противоречия, от реализации ценности товара<ref>Цена, как относительная форма ценности вообще, выражает ценность товара, напр., тонны железа таким образом, что определенное количество эквивалента, например, унц золота, всегда может быть непосредственно обменено на железо, откуда, однако, отнюдь не следует обратное; что железо, в свою очередь, может быть непосредственно обменено на золото. Итак, чтобы фактически проявить свою меновую ценность, товар должен стереть с себя свои естественные свойства, превратиться из мысленно представляемого золота в золото действительное, хотя бы это преосуществление оказалось для него горше, чем для гегелевского понятия перевода «от необходимости к свободе» и т. д. — «Капитал», т. I, стр. 72—73.</ref>. Этим дано различие между деньгами, как мерилом ценности и деньгами, как орудием обращения. Рассмотрим вопрос о характере взаимосвязи и раздельности этих функций.

1) Цена есть идеальная форма ценности. Как мерило ценности, деньги выступают в идеальной форме. — Акт обмена является моментом реализации ценности. В качестве орудия обращения выступают реальные деньги.

2) Мерило ценности служит формой проявления определенной доли общественного труда, заключенной в товаре, в его ценности. Поэтому мерилом ценности в ''Марксовом смысле'' может служить лишь предмет, который сам является ценностью, т. е. продуктом общественного труда<ref>Фетишистический металлизм доказывает существование ценности денег на том основании, что мерилом ценности может служить лишь предмет, обладающий самостоятельной ценностью. В классической форме эта мысль выражена Книсом: «Естественной необходимостью является, что для измерения, т. е. для определения количественного отношения в каком-либо объекте, могущем быть определяемым в смысле количества, — может быть употреблена в качестве средства измерения лишь такая вещь, которая сама обладает тем, что должно быть измерено, в определенном количестве; тогда неизвестное количество, заключающееся в надлежащем измерении, объекте, может быть определено путем применения известного количества в средстве измерения того же рода» ''Кniеs'', Das Geld, S. 147; интересы русского языка мы здесь сознательно принесли в жертву точности перевода).

Подобного рода доказательство ценности денег ''Зиммель'' опровергает следующим образом. Совершенно справедливо, — говорит он, — (Philosophie d. Geldes, S. 101), что непосредственное измерение количеств двух объектов возможно лишь тогда, когда они обладают одинаковым качеством; но, кроме этого непосредственного пути, есть еще второй способ измерения, заключающийся в том, что достаточно лишь пропорциональное изменение определенных количеств в измеряющих предметах, соответствующее изменению количеств в предметах измеряемых. Таким образом, возможен посредственный, более сложный прием измерения, когда, например, сила ветра измеряется толщиной сломанной им ветки и т. д.

Возражение ''Зиммеля'' совершенно справедливо по отношению к фетишистическому металлизму; оно сильно ослабляет его позиции в пользу номинализма. Ответ ''Гельфериха'', утверждающего, что раз деньги можно обменять на товары, то они в такой же мере могут быть предметами субъективных оценок, как и последние, — является по существу сдачей позиций объективного металлизма (Helfferich, Das Geld, S. 552).

Однако, возражение ''Зиммеля'' совершенно не опровергает построения ''Маркса''. По ''Марксу'', прежде всего, речь идет не об ''измерении'' лишь, а о ''выражении'' ценности, при чем мерило ценности — деньги — являются как раз ''посредственным'', окольным (но единственно возможным) способом выражения товарной ценности. Возражение ''Зиммеля'' возникает и отпадает вместе с наивно-фетишистическим, натуралистическим взглядом на ценность, как на свойство вещи, и на мерило ценности, как на средство измерения естественного свойства вещи, аналогичного длине и т.п. Как мы увидим далее, именно так в большинстве случаев понимает мерило ценности буржуазная наука. Но социологический подход Маркса, раскрывающего за ценностью общественное отношение и рассматривающий мерило ценности, как способ выражения этого отношения, ничего общего с подобным фетишизмом не имеет.

Зато возражение ''Зиммеля'' действительно является торжеством фетишизма, образцом подмены общественного характера явления чистой техникой у автора, который так кичится своим социально-философским подходом к деньгам. Впрочем, противники Зиммеля, видимо, заслуживают таких возражений и подобного подхода.</ref>. Напротив того, в качестве орудия обращения деньги могут функционировать, как знак цен, лишенный собственной ценности, ибо функционируя в роли средства обращения, деньги лишь мимолетно воплощают в себе ценность товара, чтобы тотчас же послужить для воплощения ценности другого товара<ref>«Функциональное существование денег (как орудия обращения. — ''А. Л.'') поглощает, так сказать, их материальное существование. Представляя в данном случае лишь мимолетное объектированное отражение товарных цен, они существуют лишь, как знаки самих себя, а потому могут быть замещены простыми знаками» («Капитал», т. I, стр. 100).</ref>. В этой совершенно конкретной практической роли золото может быть заменено и действительно заменяется знаком золота, его представителем.

3) Поскольку деньги функционируют, как мерило ценности, вопрос об их количестве вовсе не встает<ref>«Каждый товаропроизводитель знает, что он еще далеко не превратил своих товаров в настоящее золото, если придал их ценности форму цены, или мысленно представляемого золота, и что ему не надо иметь в наличности ни крупицы реального золота, чтобы выразить в золоте товарные ценности на миллионы рублей». («Капитал», стр. 65).</ref>. С другой стороны, совершенно очевидно, что для обслуживания товарооборота в качестве орудия обращения в каждый данный момент необходимо вполне определенное количество денег, которое зависит от объема товарооборота, от удельного значения кредита, безденежных расчетов и т. д.

Перейдем к вопросу о взаимосвязи и раздельности денежных функций. Так как постановка противоречия имеет смысл лишь при предполагаемом разрешении его, разрешение же опять-таки предполагает предварительно его постановку, то связь двух главнейших функций денег совершенно очевидна. Это — два момента денежной формы, две стороны одного явления — явления денег. Но именно ''две'' стороны, поскольку они самостоятельны и отделимы не только в теоретическом анализе, но и в действительности. Три основных различия в характере денег, как мерила ценности и орудия обращения, отмеченные выше, дают конкретную характеристику этой самостоятельности и раздельности<ref>«Деньги в обеих своих функциях: мерила ценности и орудия обращения, подчиняются законам, которые не только противоположны между собой, но которые вместе с тем находятся, по-видимому, в противоречии с антагонизмом обеих функций. В качестве мерила ценности деньги служат только, как счетные деньги, а золото — только как воображаемое золото; между тем все сводится к природному металлу. Выраженные в серебре меновые ценности представляются совершенно иначе чем выраженные в золоте. Обратное происходит с функцией орудия обращения: здесь деньги не только выступают в представлении, но должны существовать как вещественный предмет рядом с другими товарами; между тем материал их при этом не имеет значения и все зависит от их количества». («К критике политич. эконом.», 1907 г., стр. 112—113).</ref>.

Раздельность функций денег дана уже в понятии; в дальнейшем она осуществляется в действительности. При этом нельзя представить себе дело так грубо, как это делают многие критики Марксовой теории денег, совершенно неспособные подойти к вопросу с социально-объективной точки зрения. При бумажно-денежной системе функции орудия обращения выполняют бумажные деньги, сплошь заполняющие оборот; функцию мерила ценности выполняет золото. Наши критики понимают выполнение деньгами функции мерила ценности в узко-субъективистическом смысле: дело, по их мнению, заключается в том, что каждый покупатель и продавец сначала мысленно оценивает объект своей сделки в золоте, а затем переводит золотую цену на циркулирующие бумажные деньги по определенному курсу. Тот случай, когда золота вовсе не имеется в обороте и когда подобная психологическая операция невозможна, они приводят в доказательство краха Марксова утверждения о том, что мерилом ценности может служить только денежный товар, и в доказательство того, что мерилом ценности могут служить и бумажные деньги. Все утверждения насчет краха Марксовой теории в связи с новейшими явлениями в истории денежного обращения основаны именно на таком субъективно-психологическом понимании мерила ценности<ref>К сожалению, в прекрасном изложении Марксовой теории ''Трахтенберга'' попадаются места, где, преследуя цели популяризации, автор явно обивается на подобного рода вульгаризацию Марксова анализа мерила ценности. «Мы заходим в магазин и спрашиваем: сколько стоит костюм или сапоги» и т. д. («Бумажные деньги», стр 33). Эта вульгаризация не остается без влияния на трактовку ''Трахтенбергом'' вопроса о раздельности денежных функций. «Деньги циркулируют несколько иначе в зависимости от того, какую функцию в тот или иной момент меновой сделки выполняют» (стр. 30). По вашему мнению, говорить о ''циркуляции'' денег в качестве мерила ценности значит представлять себе эту роль денег в слишком примитивном виде, в духе буржуазного металлизма. — «Деньги, в качестве выполнителей отдельных функций устанавливают различные социально-хозяйственные взаимоотношения, а будучи вещной формой выражения этих отношений, деньги в отдельных своих проявлениях, т. е. при выполнении отдельных функций, могут иметь и имеют самостоятельное бытие». (Там же, стр. 134). К сожалению, автор не говорит более определенно, какие «различные социально-хозяйственные взаимоотношения» устанавливаются деньгами в их различных функциях; поэтому мы не можем судить, насколько ''Трахтенбергу'' «кажется, что денежная форма имеет бесконечно разнообразное содержание, в сущности чуждое ей». («К критике полит, эконом.»). Во всяком случае подобное обоснование раздельности денежных функций должно вызвать справедливые возражения. Замечательно, что в работе, специально посвященной бумажным деньгам, ''Трахтенберг'' не отвечает на приведенное у нас выше возражение, которое выдвигается против марксистского утверждения, что при бумажной валюте мерилом ценности служит золото. При том понимании мерила ценности, какое мы встречаем у ''Трахтенберга'', опровергнуть это возражение было бы далеко не легко.</ref>.

На этом вопросе нам придется несколько остановиться и наметить хотя бы в общих чертах правильные вехи к его разрешению. Дело в том, что именно полный крах буржуазно-металлической теории при свете новейших явлений денежного обращения дал мощный толчок к возрождению номинализма в хартальной его версии. Мы уже отчасти видели, что и хартализм по сути дела ничего не объясняет, а в лучшем случае лишь раскрывает недостатки металлического фетишизма. Но если Марксова теория претендует на общезначимость, то она должна уметь без противоречий объяснить все явления действительности.


==== 3. «Новейшие явления» денежного обращения ====

То, что обычно называют «новейшими явлениями в области денежного обращения», должно быть на наш взгляд разделено на два основных типа явлений, имеющих совершенно различное принципиальное значение. Это, во-первых, всякого рода случаи фактически связанной и лишь формально свободной валюты, которую можно было бы назвать металлической (золотой) валютой при бумажно-денежном обращении.

Подобные случаи, которые носят названия в роде Goldkernwährung, Goldrandwährung Goldstandart without gold currency и т. п. При всех этих системах (разумеется, при одних в большей, при других в меньшей степени) твердый курс по отношению к иностранной валюте достигается активной девизной политикой эмиссионного учреждения, которая представляет собой в принципе не что иное, как замаскированный обмен на золото. Поэтому ценность подобной валюты более или менее прочно связана с золотом. Говорить о том, что в этом случае мерилом ценности не служит золото, может лишь тот, кто представляет себе роль мерила ценности в грубо чувственном, фетишистически-материальном виде. При наличии подобного положения, когда фактически существует косвенный размен (через активную девизную политику и поддержку интервалютарного курса) на золото, ценности всех товаров получают свое объективное выражение в виде цен, выраженных по видимости в бумажках, а фактически — в золоте, ибо эти бумажки являются в данном случае (лучшими или худшими) представителями, символами золота<ref>Подчас любопытный материал для характеристики подобных случаев, являющихся чаще всего ''переходными'', можно найти в чрезвычайно ценной книжке, недавно переведенной К. Шефер: «Классические случаи стабилизации валюты», ГИЗ, 1923.</ref>. Требовать, чтобы золото при этом непременно было в руках контрагентов каждой сделки, чтобы оно обращалось наряду с бумажками во внутреннем товарообороте страны, может лишь безнадежно погрязший в субъективизме человек, который будет в восторге от субъективно-психологического обоснования теории трудовой ценности, данного Ад. Смитом, но ничего не поймет в объективизме Маркса. Как в теории ценности, по удачному выражению Зомбарта, у Маркса речь идет не о мотивации каждого контрагента меновой сделки, а о лимитации его поведения, точно так же здесь, в вопросе о мериле ценности при золотой валюте с бумажно-денежным обращением (классическим примером служит здесь австрийская система 1892—1912 г. г.), речь идет не о субъективных оценках товара и золота и их сравнении между собой, а об объективном законе выражения товарных ценностей в общественно-значимой форме, в ценности денежного товара. Только грубый фетишизм мешает понять, что цены, выраженные, например, в австрийских кронах указанного периода, — и есть золотые цены товаров, ибо фактически австрийская «бумажная» крона связана с золотом достаточно крепко. Такого понимания, однако, не приходится ожидать от тех, кто склонен, например, рассматривать даже разменные кредитные билеты при золотой валюте как отдельный вид денег, и кто совершенно серьезно думает, что разделение функций денег заключается в том, что при такой системе каждый оценивает свой товар в золотой монете, а средством обращения, т. е. расплаты при сделке, являются кредитные билеты<ref>Остаток подобного способа рассмотрения мы находим у ''Соколова'', который смешивает в одну общую кучу, под общим названием «разрыв (!) функций или обособление их одна от другой», два принципиально различных случая: 1) «случаи, не нарушающие единства денежной системы», под которыми автор принимает, например, циркуляцию банкноты при золотой валюте, и 2) «случаи, при которых функции денежной единицы делятся между объектами, не являющимися прямыми представителями один другого» (Соколов. — «Проблемы денежн. обращ.», стр. 285—287). — Мы считаем, что в первом ряде случаев говорить о «разрыве функций» вряд ли приходится, хотя в обособлении орудия обращения от мерила ценности возможность подобного разрыва уже дана. Но это — возможность в понятии, и именно так понимает этот случай Маркс. Второй случай, когда наступает действительный разрыв, когда из эвантуального разрыв становится действительным, представляет совершенно особый интерес; лишь здесь можно действительно говорить о ''разрыве''. Но путать эти два случая вряд ли следует.</ref>. Совершенно бесспорно, что система австрийского типа значительно отличается от обыкновенной золотой валюты с банковыми разменными билетами, но эта разница, при всей своей серьезной внешности, не скрывает за собой ничего принципиального, если подходить к делу с точки зрения Марксова объективного мерила ценности.

Второй тип явлений, объединяемых обычно под общим названием «новейших явлений в денежном обращении», носит совершенно другой, принципиально-отличный характер. Речь идет об явлениях в роде шведского обращения во время войны<ref>См. об этом брошюру ''Hanna Neustatter''. — Die Schwedische Währung während des Krieges, 1920 г.</ref>; сюда же логически примыкают явления индийского обращения после закрытия чеканки серебряной рупии и до окончательного установления твердой связи с золотой английской валютой, а также австрийское обращение с 1876 г. по 1892 г.

Во всех этих случаях мы имеем несколько характерных общих черт, выделяющих их из ряда других явлений денежного обращения. Во-первых, связь валюты с металлом здесь оказывается нарушенной; перед нами бесспорно случаи свободной, а не связанной валюты. Постольку эти случаи отличаются от обычной металлической валюты, а также от типа австрийской системы, рассмотренного нами выше; в отличие от Goldkernwährung, от бумажного обращения с золотым фондом для заграничного обмена, как эту систему называет Гейн, мы здесь имеем дело не с замаскированной формой связи, а с нарушением связи валюты с металлом. Но эта черта сближает рассматриваемый нами случай с обычными явлениями бумажно-денежного обращения: и там и здесь речь идет о свободной валюте. Конечно, нельзя упускать из виду, что здесь у нас речь идет об явлении, которое во многих отношениях коренным образом отличается от обычного типа эмиссионного хозяйства; если бумажные деньги — дети нужды, то шведская валюта с закрытой чеканкой во время войны — скорее, наоборот, — дитя избытка, дитя богатства. Нечего и говорить, что экономические функции той и другой системы, (т. е. бумажно-эмиссионной и системы металлического обращения с закрытой чеканкой) не только различны, но, пожалуй, диаметрально-противоположны: чистый тип эмиссионной системы рассчитан на выкачку реальных ценностей из производственного организма страны, а чистый тип рассматриваемого нами явления (шведский случай) рассчитан, наоборот, на то, чтобы обогатить страну реальными ценностями; его задача и цель — помешать странам, участвующим в товарообмене с данной страной, покрыть свою нехватку в платежно-расчетном балансе, покрыть свои обязательства данной стране (в нашем случае — Швеции) — обесценивающимся металлом (золотом) и, напротив, вынудить их давать, в обмен реальные ценности. Но эта диаметральная противоположность финансового смысла и экономического значения наших двух различных случаев свободной валюты отнюдь не мешает полному совпадению их принципиального значения с узкой точки зрения денежного обращения: а нас в настоящее время интересует именно последняя.

Итак, мы утверждаем, что с точки зрения денежного обращения в узком смысле, например, с точки зрения вопроса о мериле ценности — данный случай представляет принципиально аналогичное эмиссионной системе явление. За внешним (разумеется, лишь с нашей специальной и узкой точки зрения) различием между падающими русскими (классическими, наряду с австрийскими) бумажными деньгами XIX века и периода после 1914 года и поднимающимися выше золотого паритета шведскими золотыми кронами 1915—16 г. скрывается внутреннее тожество, заключающееся в том, что оба эти случая характеризуют свободную валюту. Лишь необычность явления, подобного шведской военной валюте, лишь фетишистическое отношение к металлу и недостаточное владение абстрактным методом может скрыть это тожество от глаз историка и теоретика денежного обращения.

Что касается случаев закрытой чеканки, подобных индийскому или австрийскому до 1892 г., то здесь дело на первый взгляд усложняется тем обстоятельством, что здесь мы имеем момент, переходный от серебряной к золотой валюте. Исследователи обычно не обращают должного внимания на этот пункт, вследствие чего иногда даже не совсем ясно, о связи с каким металлом идет речь. Приостановка свободной чеканки серебра в данном случае знаменует начало переходного периода к золотой валюте, хотя, разумеется, этот переход может вовсе не быть непосредственной целью авторов первого шага — приостановки свободной чеканки серебра. В течение этого переходного периода господствует свободная, не связанная с металлом бумажная валюта (при чем иногда это модифицируется, как в индийском случае, тем обстоятельством, что в качестве свободной валюты в обращении остается и серебро). Дальнейшее развитие этого переходного периода таково, примерно: свободная валюта поднимается в своей ценности против прежней, связанной с серебром<ref>Происходит, выражаясь термином ''Туган-Барановского'', сверх-эволюция Туган совершенно справедливо отметил это обстоятельство по отношению к русскому обращению до реформы 1897 г.; задолго до реформы, ценность бумажного рубля обогнала металлическую ценность серебряного рубля, представителем которого (правда, вместе с золотом), на началах биметаллизма, он считался (см. «Бумажные деньги и металл»).</ref>, затем она достигает более или менее прочной связи (в отношении своего курса, разумеется) с золотом в лице ли иностранной валюты, или в лице местного акцессорного золота; тогда государство оформляет экономически достигнутую связь тем или иным формальным актом<ref>Этим мы, разумеется, не хотим сказать, что государство не берет на себя заботы о предварительном установлении связи валюты с металлом в экономическом отношении, т. е. что государство не играет роли в стабилизации экономической; обычно эта задача выполняется именно государством, ню не как правовым учреждением, а в лице его экономических органов, как эмиссионный банк, финансовое ведомство и т. д. Точно также бывает, что за достижением экономической связанности валюты с новым металлом (золотом) не следует никаких юридических актов, знаменующих завершение денежной реформы (так, напр., было в Индии).</ref>.

Свободная валюта в самом своем понятии предполагает ''изменчивую'' ценность денег по отношению к прежнему валютному металлу (а также к будущему металлу, когда дело идет о переходе от серебра через свободную валюту к золоту). В сущности говоря, методологически правильно было бы понимать под свободной валютой в строгом смысле слова лишь такие моменты в динамике денежного обращения, когда происходит именно изменение ценности денег; все же остальные моменты, когда ценность денег обладает устойчивостью на определенном уровне (безразлично каком: речь идет, разумеется, не о «золотом паритете», под которым обычно понимают отношение <math display="inline">1:1</math>, а о любом другом паритете, хотя бы <math display="inline">1:1</math> миллиону; в сущности говоря, любой паритет, поскольку он является устойчивым в отношении золота и иностранной валюты, с теоретической точки зрения является ничуть не менее «золотым», чем отношение <math display="inline">1:1</math>) — можно было, теоретически рассуждая, считать явлением связанной валюты, ибо по существу любая устойчивая валюта, поскольку она ''устойчива'' в своей ценности по отношению к металлу в лице, скажем, иностранной валюты, является связанной, а не свободной валютой. Практически, разумеется, невозможно установить подобного рода разделение свободной валюты на эти отдельные моменты двух различных типов.


==== 4. Мерило ценности при свободной валюте ====

Но наше рассуждение должно нам дать ключ к разрешению вопроса о мериле ценности при свободной валюте. Выше мы уже видели, что явления, подобные шведскому, (а также голландскому) обращению во время войны, не представляю собой решительно ничего принципиально нового по сравнению с самыми обычными явлениями свободной валюты (разумеется, лишь с узкой точки зрения чистой денежной теории). Разница чисто внешняя: здесь изменения ценности происходят над чертой металлического паритета, в то время как при классическом случае свободной валюты (при эмиссионной системе) изменения и колебания ценности денег происходят под чертой старого паритета. Движения ценности денег, однако, и в том и в другом случае могут с одинаковым успехом происходить в двух противоположных направлениях: ценность денег при свободной валюте может изменяться по нисходящей или по восходящей линии, может падать или повышаться<ref>Во всех случаях свободной валюты речь идет, конечно, о ценности денег в чисто условном (фиктивном) смысле, так как знак ценности не имеет самостоятельной ценности.</ref>.

После этих предварительных замечаний мы считаем ясным, что трактовка свободной валюты Марксом в полной мере сохраняет свою силу по отношению к «новейшим явлениям». Маркс пишет: «Возрастание или падение товарных цен, с увеличением или уменьшением суммы бумажных денег — если последние составляют единственное орудие обращения — является, таким образом, только насильственным осуществлением в процессе обращения закона, механически нарушенного извне, — закона, в силу которого количество обращающегося золота определяется ценами товаров, а количество обращающихся знаков ценности — количеством золотых монет, которое они заменяют в обращении<ref>''Фалькнер'' излагает эту мысль ''Маркса'' в популярной форме следующим образом: обесценение бумажных денег — это тот путь, посредством которого оборот усваивает все новые и новые массы денег. Такое изложение довольно удачно, но эта формулировка менее обща (ведь Маркс говорит, именно, о возрастании или ''падении'' цен, как будто предчувствуя надоедливые упреки по поводу шведской валюты).</ref>. Поэтому, с другой стороны, какая угодно масса бумажных денег может быть поглощена и одинаково переварена процессом обращения, так как знак ценности, независимо от того, с каким золотым титулом он вступает в обращение, в сфере последнего сводится к знаку того количества золота, которое бы обращалось вместо него»<ref>Существенно также различие между Марксом и Фалькнером в другом отношении. В то время, как в формулировке Маркса мы имеем полную определенность и строго-экономический подход, у Фалькнера — этот закон принимает несколько механический облик. Беда была бы здесь невелика, и дело легко объяснялось бы стремлением к популяризации, если бы в основе этого не лежала более значительная и очень грубая ошибка Фалькнера, который считает, в духе вульгарно-количественной теории, что «денежное обращение служит… ценностным отражением товарного обращения, так что совокупная величина ценности денежной массы определяется этим последним» («Бум. деньги Франц. Рев.», стр. 272). Этот метод противопоставления «товарной кучи с металлической горой» (выражаясь словами Маркса), в свою очередь, вызывает совершенное непонимание роли мерила ценности, которое автор смешивает, по обыкновению номиналистов, с масштабом цен (функцию мерила ценности он называет «счетно-расценочной», там же, стр. 271) («К критике полит, эконом.», стр. 113).</ref>.

Таким образом, ясно, что мерилом ценности в Марксовом смысле при свободной валюте так же, как и при связанной, остается золото, денежный товар вообще. Понимать это следует, конечно, не в том смысле, что каждый контрагент меновой сделки совершает предварительно субъективную оценку своего товара в золоте (такая оценка может быть только субъективной), а затем переводит его золотую цену на бумажные деньги по курсу<ref>К подобной вульгаризации сбивались неоднократно в споре о мериле ценности и в Советской Республике, в особенности, когда речь заходила об эпохе военного коммунизма. В дискуссии т.т. ''Сокольникова'' и ''Преображенского'' почетную роль занимали вопросы в роде следующего: «оценивал ли крестьянин свой хлеб в золоте», и изыскания о судьбе золота при спекулятивной торговле того времени. Эти споры по сути дела носили скорее валютно-политический характер: под денежно-теоретической оболочкой шла речь не о том, ''что является'' мерилом ценности, а о том, на какое мерило ценности надо ''ориентироваться'' при санировании вашей финансовой системы. Это, разумеется, не исключает того, что в опоре высказывались подчас очень ценные мысли.</ref>. Не в смысле мотивации, а в смысле лимитации выступает здесь роль мерила ценности. Бумажно-денежная масса ограничена в своей совокупной ценности теми рамками, которые к данному моменту (скажем, к началу введения свободной валюты, к моменту разрыва связи валюты с металлом) ставятся существующей суммой товарных цен; а эта сумма в свою очередь представляется немыслимой, если отвлечься от роли золота как мерила ценности, ибо товарные ценности могут найти свое выражение ''только'' в ценности денежного товара.

Так обстоит дело при ''введении'' свободной валюты. В любой из следующих моментов ее существования ценность всей бумажно-денежной массы может быть определена лишь одним путем: тем количеством золота, которое обращалось бы вместо бумажных денег в данный момент; иного пути не дано, и ошибка Гильфердинга особенно наглядно выступает не в том, что он «исправил» Маркса, а в том, что он не смог его «исправить», не смог логически-последовательно обойтись без Марксова «окольного пути» при определении ценности бумажно-денежной массы, не смог не допустить в окно золото, изгнанное в дверь. Это прекрасно показано Каутским<ref>''Каутский'', статья: «Золото, бумажные деньги и товар», сборник «Денежное обращение в освещении марксизма», стр. 37 и след.</ref>.

Этим принципиально решен вопрос о мериле ценности при свободной валюте. Но дело было бы далеко не ясно, если бы мы здесь не отметили самой важной особенности системы свободного обращения, которая заключает в себе скрытое противоречие. Свободная валюта в ходе своего развития неизбежно приводит к своему собственному отрицанию. В самом деле: как мы видели, моменты относительной устойчивости денежной ценности вполне могут считаться моментами связанной валюты. Свободная валюта познается не в статике, а в своей динамике; и в этой динамике мы должны иметь дело с постоянно-изменяющимся ценностным отношением нашей валюты к металлу. Ясно, что равновесие товаропроизводящего общества при таких условиях достигается лишь ценой гораздо больших затрат, колебаний и конвульсий, чем при связанной валюте. Свободная валюта имеет две логические перспективы: 1) переход к связанной валюте и 2) ликвидация экономических связей, распад, образование на месте единого национального рынка множества обособленных местных рынков, со своеобразными зачатками стихийного образования новых мерил ценности, новых орудий обращения (у нас в Республике соль, кое-где масло, хлеб и т. д.) В колебании между этими двумя возможными исходами, в переменном господстве то одной, то противоположной тенденции проходит динамика свободной валюты. Если в настоящее время нельзя утверждать, наподобие металлистов старомодной школы, что бумажные деньги такой же nonsens, как бумажные булки, если теперь необходимо признать полное равноправие и закономерность явлений вроде австрийской системы до 1912 г., то, с другой стороны, нам представляется малоубедительным установление определенных закономерностей эмиссионного хозяйства при предположении, что эмиссионное хозяйство может существовать, не оказывая никакого разрушающего влияния на экономическую жизнь страны. Бесспорно, можно устанавливать закономерности и для ненормальных явлений; но при этом необходимо твердо помнить, что речь идет именно об аномалиях, об отклонении от нормального типа явлений. Утверждение же о возможной безвредности эмиссионной системы представляет собой не что иное, как абстракцию, без достаточного основания, незаконную абстракцию от основного момента, составляющего душу эмиссионного хозяйства. А этот основной момент заключается именно в том, что экономическая разверстка суммы изымаемых из народного хозяйства реальных ценностей далеко неравномерна по отношению как к отдельным социально-экономическим группам населения, так и в отношении к отдельным отраслям производства. Вследствие этого сама природа эмиссионной системы скрывает в себе непрестанное расшатывание того основного стержня, на котором держится товаропроизводящее и капиталистическое общество: стержня ценностных законов равновесия, как в отношении производства (закон ценности, как регулятор товарного производства), так и в отношении распределения (законы зарплаты, нормы прибыли, ренты, процента, как сложный стержень капиталистического распределения). Внешним выражением этого расшатывания ценностных законов, господствующих в обществе, является отсутствие твердого мерила ценности в товарном обороте. Говоря о свободной валюте, мы выше имели в виду лишь классический ее тип, т. е. эмиссионную систему, именно в таком виде свободная валюта встречается в истории денежного обращения в течение более или менее значительных периодов времени. Что же касается случаев, подобных индийскому или австрийскому до 1892 г., то здесь служебная, следовательно, подчиненная роль свободной валюты, предназначенной служить посредником при введении связанной, очевидна. Случаи, аналогичные шведскому и голландскому во время войны, обусловлены специфическими условиями золотой инфляции, во время войны, которая заставила небольшие в экономическом отношении страны оборонять свои интересы. Все эти случаи представляют теоретический интерес лишь постольку, поскольку здесь общая Марксовая трактовка вопроса о мериле ценности не наталкивается решительно ни на какие логические противоречия.


==== 5. Вульгарное понимание мерила ценности ====

Мы так подробно останавливались на так называемых «новейших явлениях денежного обращения» по той причине, что именно эти явления в значительной мере дали толчок экономической мысли буржуазии в направлении к возрождению номинализма; именно эти явления превратили банкротство буржуазного металлизма из эвентуального в действительное. Отметим в нескольких словах причины несостоятельности фетишистического металлизма, обнаруженной его представителями за последнее время. Не вдаваясь в более глубокие методологические изыскания, обратимся к тому смыслу и значению, которое обычно вкладывается буржуазной наукой в понятие мерила ценности<ref>Как известно, ''Дж. Ст. Милль'' оказался очень плохим пророком в своем отечестве в области теоретической экономики. Его предсказание, что в денежной проблеме все уже ясно и никакие дальнейшие споры невозможны, звучит злой насмешкой над самим автором предсказания, эклектически смешавшим, как известно, противоположные взгляды количественников и их противников.

Не более удачным следует признать его суждение о мериле ценности. ''Милль'' говорит: «Много споров было между политико-экономистами относительно мерила ценности. Этому вопросу придавали больше значения, чем он заслуживал и все, написанное о нем, преимущественно и послужило поводом для упреков в пустословии, которые слишком преувеличены, но по отношению к экономистам имеют некоторое основание. Однако, — острит ''Милль'', все же необходимо коснуться этого вопроса, хотя бы для того лишь, чтобы показать, как мало можно сказать о нем». («Основания политической экономии, стр. 508). По мнению самого ''Милля'', мерила меновой ценности не существует, причем «препятствием» к осуществлению такого мерила ''Милль'' считает «неизбежную неопределенность понятая всеобщей меновой ценности — ценности не относительно одного какого-нибудь товара, а относительно товаров вообще» (там же, стр. 509). Здесь Милль в несколько наивной форме обнажает истинную причину непонимания роли мерила ценности буржуазными теоретиками: отсутствие у них определенной объективной (и постольку — абсолютной) теории ценности. Возражая против ''Бейля'', ''Маркс'' замечает, что «относительность понятия ценности вовсе не уничтожается тем, что все товары, поскольку они меновые ценности, являются только — относительными» выражениями общественного рабочего времени, и что их относительность никоим образом не состоит только в отношении, в каком они обмениваются друг на друга, но в отношении всех их к этому общественному труду, как их субстанцию» («Теория приб. ценности», т. II, ч. I, стр. 16—17).

Далее ''Маркс'' указывает, что «''Рикардо'' следует гораздо скорее упрекнуть в том, что он часто забывает эту «реальную» или «абсолютную ценность». Буржуазным экономистам новейшего времени нечего забывать об «абсолютной ценности», ибо они никогда ее не знали.</ref>.

Обычное плоское понимание роли мерила ценности таково: «В деньгах получают выражение ценности всех товаров, и благодаря этому открывается возможность легко сравнивать эти товары. Для этого нужно сопоставить выражения ценностей товаров в деньгах. Чем больше денег получается за данный товар, чем он ценнее. Достаточно сравнить две величины, выраженные в деньгах, чтобы установить отношения между данными товарами.

Деньги являются ''мерилом ценности'', они представляют нечто в роде термометра, при помощи которого мы определяем величину ценностей отдельных предметов»<ref>''Мануйлов''. «Учение о деньгах», стр. 15. В таком же духе высказываются авторы бесчисленных курсов по деньгам: возьмем лишь еще один пример: «Чтобы выяснить отношение между собой двух сравниваемых ценностей, очевидно, нужно иметь в руках известную третью величину, известную меру, в которой непосредственно выразилась бы стоимость всякого другого товара. Такой мерой являются деньги. Они служат общим мерилом ценности, орудием для измерения ''экономической'' ценности товаров. Точно так же, как аршин, пуд, четверть, ведро служит их «физической мерой» (''Дмитриев-Мамонтов'' и Евзпин, «Деньги», стр. 2—3). А когда профессор Каценеленбаум подобные же рассуждения сдабривает настойчивым указанием на то, что «особенностью той работы, которую деньги исполняют, в качестве измерителей ценности, является ее абстрактный или, иными словами, ''идеальный'' характер («Учение о деньгах и кредите», т. I, стр. 11), то невольно вспоминаются слова Маркса: «Свою функцию меры ценности деньги выполняют как мысленно представляемые, или идеальные деньги. Это обстоятельство породило самые нелепые теории денег» («Капитал», стр. 65).

Далее, в одном из распространеннейших немецких курсов, в курсе Schönberg’a, автор отдела о деньгах, проф. Nasse, трактует этот вопрос следующим образом: «Современный строй хозяйства характеризуется процессом постоянного и непрерывного сравнения ценностей. Но, чтобы выяснить, в каком отношении находятся между собой две сравниваемые ценности, мы должны иметь в руках (sic! ''А. Л.'') известную третью величину, известную меру. Вот почему уже на первых ступенях менового хозяйства в обществе возникает неизбежная потребность в таком товаре, меновое отношение которого ко всем прочим товарам было бы всем известно, и который мог бы, таким образом, служить масштабом при определении относительной ценности любых других товаров» (цит. по русскому переводу «Металлические деньги и валюта», стр. 3). Мы привели это рассуждение, как характерный образчик беспардонного смешения самых разнородных понятий: мерило ценности и масштаб цен, идеальная функция денег и необходимость «иметь их в руках»; понятие относительной ценности (без всякого намека на понимание «абсолютной» ценности) здесь ясно выступает, как почва подобных недоразумений.</ref>.

Во всем этом рассуждении остается совершенно темным довольно существенный вопрос: почему собственно невозможно ''непосредственное'' сравнение товарных ценностей между собой. Автор находит, что при деньгах «легко» сравнивать товары; значит, при отсутствии денег сравнение было бы несколько более затруднительно, и только. Деньги — это термометр; но ведь измеряют теплоту и на ощупь, без помощи термометра.

Необходимость вещного выражения социального отношения, скрытого за формой ценности, здесь совершенно исчезает; замечательнейший анализ товарного фетишизма у Маркса как будто вовсе не существует для нашего автора. Говоря о мериле ценности, автор все время в сущности говорит о средстве для измерения цен, ибо разница между ценностью и ценой исчезает у него окончательно. Речь идет только об ''измерении'', а не об общественно-значимом ''выражении'' ценности. ''Измерять'' ценность (в сущности то же самое, что цену) можно, разумеется, при любой теории ценности: субъективной, теории издержек и т. п. Но говорить о необходимости ''выражения'' ценности, как общественного отношения, принимающего фетишистическую вещную оболочку, можно лишь придерживаясь объективной теории трудовой ценности.

Подводя в общих чертах итоги нашему методологическому сопоставлению денежных теорий Кнаппа и Маркса, мы можем отметить следующие основные результаты, к которым мы пришли:

1. В то время, как Кнапп, утверждая приоритет правового характера денег, оставляет без какого-либо объяснения явления, связанные с экономической ролью денег, Маркс, при отправном пункте, лежащем в экономике, вовлекает в круг своего рассмотрения также вопрос о роли государства в денежной практике.

2. В то время, как теория Кнаппа бессильно пасует перед фактом функциональной ограниченности государства и его власти перед лицом экономической стихии, теория Маркса, наоборот, без противоречий объясняет все случаи государственной интервенции в области слепой игры экономических сил, причем стройность Марксовой теории нисколько не нарушается возможностью подобных случаев. В Кнапповской теории роль рынка, пантологического начала весьма туманна; фактически Кнапп обращается к этому моменту, как к ultima ratio, когда нет других способов объяснения явлений; обращение Кнаппа к пантополическому началу означает собой фактически сдачу позиций. Марксова теория вполне точно и определенно указывает место и значение государства в деле денежного устройства, точно определяет формы; рамки и естественные границы государственного воздействия.

3. Номинальное определение единицы ценности терпит крах при первом же столкновении с реальной действительностью. За номинальными долгами в Кнапповском смысле оказываются скрытыми вполне реальные, экономические отношения лиц и целых классов. Напротив того, реальное ценностное определение, которое Маркс дает деньгам, как всеобщему эквиваленту, выполняющему в первую очередь функцию ''выражения'' ценности (вещного выражения общественного отношения), вполне объясняет явления денежного обращения и нисколько не опровергается теми «новейшими» явлениями, которые действительно оказываются роковыми для вульгарного фетишистического металлизма.