Редактирование: Рубин И. История экономической мысли (раздел)

== Адам Смит ==


=== Глава 18. Промышленный капитализм в Англии в середине XVIII века ===

''Меркантилизм'', отражавший интересы торгового капитала, вызвал против себя во Франции оппозицию со стороны физиократов, защитников сельской буржуазии. Но оппозиция физиократов не привела к практическим результатам, их программа не была осуществлена. Меркантилизм мог быть сокрушен только силами городской промышленной буржуазии. Задача полного практического и теоретического преодоления меркантилизма выпала на долю классической школы, основанной Адамом Смитом. Если физиократы мечтали о быстрых успехах производительного ''сельскохозяйственного капитала'', то классическая школа боролась против меркантилизма во имя свободного развития ''промышленного капитализма''. Чтобы лучше понять учение Смита, необходимо познакомиться с состоянием промышленного капитализма в Англии приблизительно в середине XVIII века, накануне промышленного переворота.

В истории английской промышленности XVIII век представлял собой переходную эпоху, характеризуемую сосуществованием различных форм промышленной организации: во-первых, существовало еще самостоятельное ''ремесло'', этот пережиток прошлого; во-вторых, широкое распространение получила кустарная или ''домашняя система'' крупной промышленности; в-третьих, появились крупные централизованные капиталистические предприятия, ''мануфактуры''.

В начале XVIII века в Англии было еще много самостоятельных ''ремесленников''. Дефо оставил интересную картину жизни самостоятельных мастеров-суконщиков, живших близ Галифакса: «Во всяком доме можно видеть раму для натягивания сукна, и почти на каждой раме — сукно или тонкую шерстяную материю. Каждый суконщик держит по меньшей мере одну лошадь, на которой ездит со сработанным товаром на рынок; каждый имеет одну-две коровы и даже более, для прокормления семьи. Дома полны дюжих молодцов: кто у красильных чанов, кто у ткацких станков, кто лощит сукно. Женщины и дети расчесывают шерсть или прядут. Все работают от мала до велика. Не видно ни нищих ни праздношатающихся». Ремесленники сохраняли свою самостоятельность благодаря тому, что сами отвозили свой товар на ближайший рынок для продажи.

Однако на этом ближайшем рынке ремесленникам чаще всего приходилось продавать свой товар ''посреднику-купцу'', а не непосредственно потребителю. Суконщики, жившие близ Лидса, привозили два раза в неделю свое сукно в Лидс, где торг происходил сначала на мосту, а впоследствии в двух крытых рынках. Каждый суконщик имел свою палатку, куда приносил свое сукно. В 6 или 7 часов утра, по звону колокола, являлись купцы и посредники, вступали в торг с суконщиками и в течение какого-нибудь часа заканчивали все дела. Около 9 часов лавки очищались, и рынок пустел. В данном случае мастера сохраняли еще свою независимость, но уже продавали товар не потребителю, а купцу.

Необходимость продажи товара купцу вызывалась чаще всего ''специализацией'' ремесел, сосредоточением их в отдельных ''районах и расширением рынков сбыта''. Если суконщики, жившие в районе Лидса, специализировались на выделке определенного сорта сукна, то, конечно, сукно это потреблялось не в одном только Лидском районе, а вывозилось в другие города Англии или даже за границу. В таком случае мастер не мог сам развозить сукно на отдаленные рынки сбыта, а продавал его купцам, которые с навьюченными караванами развозили товар по ярмаркам и городам Англии.

К тем же результатам приводила ''отдаленность рынков сырья'', например, невозможность отправляться в крупные торговые центры для закупки хлопка. В таком случае сырье закупалось купцами, которые и раздавали его для обработки мастерам. Так в Ланкашире ткачи вначале сами запасались основой и утком, обрабатывали их и выносили на рынок готовый товар. Но постепенно им становилось труднее добывать пряжу; тогда манчестерские купцы начали выдавать им основу и хлопок, и ткачи стали зависимыми от них.

В других случаях зависимость ремесленников от купцов вызывалась необходимостью закупить новые ''средства производства''. Успехи ткацкой техники требовали увеличения ткацких станков на каждого мастера. Ввиду отсутствия средств у мастеров, добавочные ткацкие станки заказывались скупщиками и раздавались ими мастерам.

Таким образом изменение условий производства и сбыта товаров (специализация ремесел, расширение рынков сбыта, отдаленность рынков сырья, необходимость расширения средств производства) вызвало постепенное ''подчинение ремесленника-мастера скупщику''. В Лидсе мастер еще сам привозил товар в город. Но постепенно купец начал приезжать к мастеру за товаром. Лондонские купцы сами приезжали к мастерам, забирали у них товар и расплачивались наличными деньгами. В бирмингамском замочном производстве скупщики на вьючных лошадях объезжали мастеров и покупали у них товар. Отрезанный от рынка сбыта, ремесленник попадал в зависимость от торгового капитала.

Пока ремесленник мог продавать свой товар многим купцам, он сохранял еще известную самостоятельность. Но постепенно он попадал все в бо́льшую зависимость от одного определенного скупщика. Последний скупал у него всю его продукцию, заранее заказывал ему товар, выдавал ему авансы и, наконец, начинал снабжать его сырьем (реже орудиями производства). С этого момента продукт принадлежал уже не ремесленнику (который получал только вознаграждение за свой труд), а скупщику. Последний становился раздатчиком, на которого работало множество мелких мастерков, превратившихся в зависимых кустарей. Самостоятельное ремесло уступало место ''кустарной или домашней системе крупной промышленности''. Распространение последней означало внедрение ''торгового капитала в сферу промышленности'', подготовившее почву для полной перестройки промышленности на капиталистических началах.

Почти одновременно с распространением домашней или децентрализованной системы крупной промышленности, в XVII и XVIII веках появились и ''мануфактуры'', более или менее крупные, централизованные капиталистические предприятия. От домашней системы мануфактуры отличались тем, что рабочие работали не у себя на дому, а в одном помещении, устроенном предпринимателем. От позднейших фабрик они отличались преобладанием ручного труда и отсутствием применения машин.

Мануфактуры возникали отчасти ''независимо'' от домашней системы, отчасти непосредственно ''из последней''. Первое имело место чаще всего в тех случаях, когда в данной стране насаждалась новая отрасль производства, ранее здесь неизвестная: из-за границы выписывались либо предприниматели вместе с своим рабочим персоналом, либо отдельные мастера, которые впоследствии соединялись вместе, в одну «мануфактуру». Таким путем возникли, при деятельном участии правительства, многие мануфактуры во Франции. В других случаях мануфактуры вырастали непосредственно из домашней системы: скупщик, раздававший раньше сырье для обработки на дом отдельным кустарям, собирал последних в одно помещение, где они должны были работать под его непосредственным контролем. Зависимый кустарь превращался в наемного рабочего (пролетария), получающего заработную плату. Скупщик-раздатчик становился непосредственным организатором производства, промышленным капиталистом. Если распространение домашней системы было признаком внедрения торгового капитала в сферу промышленности, то устройство мануфактур означало завершение этого процесса и возникновение ''промышленного капитализма'' в точном смысле слова.

Соединением рабочих в одном помещении предприниматель освобождался от лишних расходов по раздаче материала отдельным кустарям и по передаче продуктов от одних кустарей другим для дальнейшей обработки; также достигался лучший контроль за целостью сырья, — при домашней системе раздатчики постоянно жаловались, что кустари утаивают часть сырья. Но, с другой стороны, домашняя система освобождала предпринимателя-скупщика от всяких затрат на основной капитал (здания, орудия производства), а кустарям давала возможность работать на дому и соединять свой промысел с подсобными занятиями (земледелием, огородничеством и т. п.). Благодаря этим преимуществам домашняя система оказалась в состоянии соперничать с мануфактурами, тем более, что последние продолжали применять ручной труд и не обладали особыми техническими преимуществами. Мануфактуры поэтому не могли вытеснить, и заменить в широких размерах домашнюю систему, — задача, которая оказалась под силу только фабрикам с применением машин, распространившимся после промышленного переворота конца XVIII века. Мануфактуры устраивались в небольшом числе и продолжали существовать наряду с самостоятельным ремеслом и домашней системой. Они не столько заменяли последнюю, сколько отнимали у нее лишь отдельные процессы производства, требовавшие особого надзора за рабочими ввиду сложности операций, высокого качества сырья и т. п. Нередко в мануфактуре производились только начальные и конечные процессы производства, а посредствующие процессы производились на дому у кустарей. Отсюда столь часто встречающаяся ''комбинация мануфактуры с домашней системой'': на мануфактуре работают несколько десятков (в редких случаях несколько сотен) рабочих, а одновременно владелец мануфактуры раздает немало работы на дом кустарям.

Хотя мануфактура не получила в XVII—XVIII веках такого широкого распространения, какое получила в эту же эпоху домашняя система или в XIX веке фабрика, тем не менее она сыграла огромную роль в истории экономического развития. Она знаменовала собой появление ''промышленного капитализма'', с характерными для него ''социальными и техническими'' особенностями: 1) разделением общества на классы ''промышленных капиталистов и наемных рабочих'' и 2) господством ''крупного производства'', основанного на ''разделении труда'' (хотя и без применения машин).

Эпоха до появления мануфактур знала фигуры денежного капиталиста (ростовщика, финансиста), торгового капиталиста (купца) и скупщика-раздатчика. Последний представлял собой смешанный тип купца-предпринимателя. Главным занятием его оставалась торговля, организацией же кустарного производства он занимался постольку, поскольку это было необходимо для более успешной продажи товаров. Такой же смешанный характер носил и его доход, отчасти состоявший из торговой прибыли («прибыли от отчуждения») от продажи товара на более выгодном рынке, отчасти имевший своим источником эксплуатацию производителей-кустарей. С появлением мануфактур, постепенно выделился тип ''промышленного капиталиста'' в точном смысле слова, с характерной для него формой дохода, ''промышленной прибылью''. Владелец мануфактуры главное свое дело видел в организации производственного процесса. От торговых функций он отказался и обычно продавал свой товар купцам, которые и получали торговую прибыль. Владельцу же мануфактуры доставался доход, который может быть подведен под категорию промышленной прибыли.

Одновременно в мануфактуре завершался процесс образования класса ''промышленного пролетариата''. Конечно, социально-экономические процессы, создававшие предпосылки для появления пролетариата, происходили задолго до распространения мануфактур, с особенной интенсивностью в XVI—XVIII веках (обезземеление крестьян, обеднение ремесленников, замкнутость цехов и трудность доступа в мастера, обособление подмастерьев от мастеров). Промышленные пролетарии имели своих предшественников в лице ''подмастерьев и кустарей''. Но подмастерья все же не теряли надежды обзавестись несложными инструментами и перейти в мастера; кустари же, вербовавшиеся из полупролетаризованных ремесленников и крестьян, сохраняли призрачную самостоятельность благодаря работе на дому, наличию собственных орудий труда, подсобным заработкам от земледелия. Подмастерья и кустари представляли собой промежуточный тип между мелким самостоятельным производителем (ремесленником и крестьянином) и наемным рабочим. Мануфактурные же рабочие были пролетариями в точном смысле слова: крупные размеры производства отнимали у большинства из них всякую надежду перейти в ряды предпринимателей. Лишенные всяких орудий производства, они получали только доход от продажи своей рабочей силы или ''заработную плату'' в точном смысле слова. Хотя мануфактурные рабочие были еще связаны многочисленными нитями с ремеслом и кустарничеством (так как они вербовались часто из ремесленников и кустарей, надеялись вернуться к прежней призрачной самостоятельности, иногда имели подсобный доход от участка земли или огорода, в редких случаях сохраняли даже свои несложные инструменты и приходили с ними на работу в предприятие), но работа на мануфактуре ставила их в социальное положение наемных пролетариев и сообщала их доходу социальные черты заработной платы.

Переходя от социальных особенностей промышленного капитализма к его техническим особенностям, можно сказать, что по характеру ''орудий труда'' мануфактура еще сохраняла преемственную связь с ремеслом, по характеру же ''организации труда'' она подготовляла путь фабрике. Мануфактура еще не знала широкого применения машин, обеспечившего фабричной промышленности такой бурный рост в XIX веке. Но в мануфактуре был уже дан основной тип капиталистической организации труда: крупное производство, основанное на ''разделении труда''. Наряду с существовавшим ранее ''общественным'' разделением труда между отдельными предприятиями, появилось мануфактурное или ''техническое'' разделение труда внутри одного предприятия.

Разложение производственного процесса на отдельные стадии было известно и цеховому ремеслу. Но там оно совершалось только в форме общественного разделения труда между отдельными ремесленными предприятиями: чесальщики обрабатывали шерсть, которая после этого переходила в мастерскую прядильщика; последний изготовлял пряжу, ткач ткал материю, красильщик ее окрашивал и т. д.; внутри каждой мастерской разделения труда почти не было. Переход от ремесла к мануфактуре совершался двояким путем: во-первых, в одной мануфактуре соединялись вместе прежде самостоятельные ремесла или процессы производства (например, суконная мануфактура объединила чесальщиков, прядильщиков и др.); во-вторых, каждый отдельный процесс производства (например, чесанье или пряденье) разлагался на целый ряд дальнейших, более детальных операций. Такое ''разложение производственного процесса'' на частичные операции и ''комбинирование'' последних по одному плану сообщало мануфактуре характер сложного, расчлененного организма, в котором отдельные работы и работники являлись необходимым дополнением друг друга.

Одновременно с расчленением или разложением производственного процесса шла ''специализация работников''. К каждой детальной операции приставлялся специальный рабочий, занимавшийся исключительно ей. На место ремесленного мастера, обладавшего более или менее универсальным техническим уменьем (конечно, в сфере данной профессии), появился детальный или ''частичный рабочий'', который от постоянного повторения одной и той же простой, однообразной операции достигал в ней огромного совершенства, быстроты, ловкости и т. п. Большинство операций производилось еще ремесленно-обученными рабочими, но для выполнения наиболее простых работ начали уже привлекаться рабочие необученные, — группа, не известная ремеслу. С другой стороны, необходимость согласования совместной работы многих лиц в одном предприятии привела к выделению организаторского, руководящего персонала: кроме предпринимателя, как верховного организатора предприятия, появились мастера, надсмотрщики, браковщики и т. д. Мануфактура положила начало расчленению рабочих на горизонтальные группы: хотя основное ядро составляли еще ремесленно-обученные или ''квалифицированные'' рабочие, но наряду с ними появились уже ''необученные'' рабочие внизу и ''руководящий персонал'' наверху.

Наконец, параллельно со специализацией работников шла специализация, или ''дифференцирование орудий труда''. Данное орудие труда видоизменялось, в зависимости от характера той детальной операции, для которой оно должно было служить. Появились разные типы молотков, резцов и т. п., из которых каждый был наилучшим образом приспособлен к данной детальной операции. Инструменты, однако, продолжали еще оставаться ручными, и действие их зависело от силы и ловкости той руки, которая их направляла. Они являлись не более как дополнением к живому работнику, игравшему еще главную роль в производственном процессе. Мануфактура покоилась на ''ручной технике'', доведенной до ''высокой степени производительности'' благодаря ''разложению'' производственного процесса, специализации ''работников'' и дифференцированию ''орудий труда''.

Таким образом в Англии XVIII века, наряду с прежним цеховым ремеслом, в промышленности развивались новые, капиталистические отношения: широко была распространена ''домашняя система'' и в меньших размерах ''мануфактура''. Капиталистическая промышленность в своем росте наталкивалась на препятствия, созданные продолжавшим еще свое существование устарелым законодательством: ''цеховыми порядками'', созданными в свое время для ограждения интересов ремесла, и ''меркантилистической политикой'', поощрявшей интересы привилегированных кругов торгового капитала.

''Цеховые правила'' предоставляли право самостоятельно заниматься промыслом только лицам, прошедшим семилетний курс учения и состоявшим членами цеха (закон Елизаветы об ученичестве, изданный в 1562 г. и сохранявший силу еще в XVIII веке). Тем самым запрещалась продажа товара скупщикам, не состоявшим в цехе. Запрещение держать больше определенного числа подмастерьев и учеников стесняло устройство мануфактур. Строгое соблюдение цеховых правил сделало бы невозможным распространение домашней системы и мануфактур. Но потребности экономического развития оказались сильнее устарелого законодательства, унаследованного от эпохи безраздельного господства мелкого ремесла. Постепенно сами цехи вынуждены были допустить работу на скупщика, без помощи которого ремесленник теперь, при производстве на далекий рынок, не мог уже обходиться. В Страсбурге, например, ткачи уже в XVI веке не находили сбыта для своих изделий и всячески упрашивали купцов купить произведенные ими изделия. Более упорно боролись цехи против мануфактур, но остановить их развитие не были в состоянии. Чтобы освободиться от цеховых ограничений раздатчики и предприниматели переносили свою деятельность в ''сельские местности'' или новые города, не подчиненные цеховым порядкам. Но и в городах с цеховым устройством цеховые правила в интересах капиталистов-предпринимателей всячески ''обходились'', и от действия их освобождались ''новые отрасли производства'', не существовавшие в момент издания цеховых законов, например, хлопчатобумажная. Закон о принудительном регулировании размера заработной платы мировыми судьями также постепенно вышел из употребления: еще в середине XVIII века парламент подтвердил действие этого закона в интересах мелких мастеров-суконщиков, но вскоре же, под давлением суконщиков-капиталистов, должен был отменить его.

''Меркантилистическая политика'', в свое время служившая насаждению капиталистического хозяйства, с течением времени также превратилась в тормоз, задерживавший дальнейшее его развитие. Усиленное покровительство излюбленным отраслям отечественной промышленности наносило ущерб росту промышленного капитализма в ''других отраслях''. Например, английское правительство, в интересах суконной промышленности, в течение многих лет запрещало и всячески стесняло развитие хлопчатобумажной промышленности, которая впоследствии обеспечила Англии первое место на мировом рынке. ''Монополии привилегированных торговых компаний'' стесняли инициативу отдельных частных торговцев и промышленников. Система усиленного ''протекционизма'', правда, поддерживалась еще промышленниками отдельных отраслей; но она становилась уже излишней и даже вредной для важнейших отраслей английской промышленности, текстильной и металлургической, которые не опасались никакой иностранной конкуренции и могли только выиграть от уничтожения рогаток, отделявших их от мирового рынка. Чтобы обеспечить мощный рост промышленного капитализма и превратить Англию в мировую фабрику, необходимо было освободить торговлю и промышленность от цеховых и меркантилистических ограничений. ''Фритредерские идеи'', заложенные Норсом и развитые Юмом (а во Франции физиократами), получили во второй половине XVIII века широкое распространение. Шумным успехом своей книги Адам Смит был обязан прежде всего своей красноречивой проповеди свободы торговли и промышленности.

Адам Смит может быть назван ''экономистом мануфактурного периода'' капиталистического хозяйства. Только экономист, наблюдавший рост промышленного капитализма в виде крупных предприятий-мануфактур, мог дать общую картину капиталистического хозяйства и анализ отдельных его элементов, отсутствовавший у физиократов. Капиталистическое хозяйство Смит чаще всего представляет себе в виде мануфактуры с сложным разделением труда: отсюда его учение о ''разделении труда''. В противоположность ложным представлениям физиократов о классовом делении общества, Смит последовательно проводит правильное ''деление общества на классы капиталистов'', ''наемных рабочих и землевладельцев''. Он ясно отличает друг от друга характерные для этих классов ''формы дохода'' и выделяет категорию ''промышленной прибыли'', — огромный шаг вперед по сравнению с наивными представлениями физиократов о прибыли. Раз прибыль выделяется в особую категорию, то устраняются отождествление ренты с ''прибавочной стоимостью'' и учение о происхождении последней из физической производительности ''земли''. Источник стоимости и прибавочной стоимости Смит ищет в ''труде'' не только земледельческом, но и ''промышленном''. Смит первый делает ''теорию трудовой стоимости'' краеугольным камнем всей экономической теории, хотя в формулировке теории стоимости и в попытке вывести из нее явления распределения впадает в роковые ошибки. Смит делает большой шаг вперед и в учении о ''капитале''. Технические особенности промышленного капитализма, характерные для мануфактурного периода, нашли свое теоретическое отражение в учении Смита о разделении труда; социальные особенности промышленного капитализма — в его учении об общественных классах и формах дохода (особенно о промышленной прибыли), в его теории трудовой стоимости и капитала.


=== Глава 19. Биография Смита ===

Жизнь Смита с внешней стороны очень проста. Смит родился в 1723 году в семье таможенного чиновника, в маленьком шотландском городке Киркальди. Рано обнаружив выдающиеся способности, Смит усердно занимался преимущественно философией. С 1751 года Смит в течение 13 лет состоял профессором в Глазговском университете, где читал с большим успехом курс «''нравственной философии''». В духе энциклопедического XVIII века, этот курс не ограничивался этикой, а охватывал теологию, этику, естественное право и, наконец, часть, которую в настоящее время правильнее всего было бы назвать экономической политикой. Из этой последней части и выросла экономическая теория Смита. Отдельной кафедры политической экономии в то время в Глазговском университете не было, да это и не удивительно, так как политическая экономия еще не успела сложиться в самостоятельную науку: меркантилистические сочинения носили больше практический характер, а у мыслителей с теоретическим складом ума политическая экономия оставалась еще подчиненной частью философии и естественного права. Вначале такое же подчиненное место экономические вопросы занимали и в мышлении Смита: Главные свои силы он посвящал разработке этики и в 1759 году выпустил книгу «''Теория нравственных чувств''», доставившую ему большую известность.

Возможно, что, включая в свой курс нравственной философии экономические вопросы, Смит руководился примером своего предшественника по кафедре, известного философа Гетчесона. Но в то время как Гетчесон только мимоходом останавливался на экономических вопросах, у Смита они постепенно стали центром его научных работ. От философии Смит перешел к политической экономии, как Кенэ проделал тот же путь от физиологии и медицины. И тот и другой переход нельзя рассматривать, как чисто случайный: если эволюция Кенэ могла объясняться усилением интереса к экономическим проблемам во Франции XVIII века, то Смит находился, во-первых, под впечатлением происходивших в его время больших ''перемен в хозяйственной жизни Англии'' и, во-вторых, под влиянием своих старших современников, Юма и Кенэ.

Перемены в хозяйственной жизни Англии, переживавшей переходный период от эпохи торгового капитала к ''промышленному капитализму'', были настолько значительны, что не могли не привлекать к себе внимания и интереса современников. Не следует думать, что в далекой Шотландии эти перемены не чувствовались. Именно в Шотландии насаждение промышленного капитализма происходило особенно успешно и быстро. Число ''крупных мануфактур'' было в первой половине XVIII века в Шотландии даже больше, чем в Англии; в суконном и полотняном производствах там уже существовали ''акционерные общества''. Большого развития достигла в горах Шотландии и ''металлургическая'' промышленность: там на известных заводах в Корроне знаменитый Уатт, изобретший позже паровую машину, построил в 1769 году свою первую усовершенствованную машину — насос. В частности для Глазго годы, когда там жил и преподавал Смит, были периодом необычайно быстрого развития торговли и промышленности: устраивались крупные мануфактуры, были учреждены банки, улучшены условия судоходства.

Быстрое экономическое развитие Шотландии в XVIII веке объясняет нам тот факт, что в торгово-промышленных и интеллигентских кругах Глазго, одного из крупнейших центров страны, наблюдался живой, — конечно, по масштабу того времени, — интерес к экономическим вопросам. Уже в 40‑х годах XVIII века в Глазго образовался клуб политической экономии, по времени своего основания, по-видимому, первый в мире. Смит был завсегдатаем этого клуба и еженедельно встречался там со своими друзьями. Не только беседы в клубе, но и местные события за его стенами давали пищу для размышлений экономиста. В Глазго упомянутый Уатт имел свою мастерскую, где производил опыты над моделью машины. Когда в 1757 г. местная цеховая корпорация запретила ему дальнейшее производство опытов, Смит принял в нем горячее участие; вскоре Уатту разрешено было продолжать опыты в мастерской университета.

Помимо наблюдений над окружающей действительностью, мысль Смита питалась и литературными влияниями. В начале 50‑х годов вышли экономические работы Юма, близкого друга Смита. Через несколько лет появились во Франции первые статьи и «Экономическая Таблица» Кенэ. И Юм и физиократы, с которыми Смит позже лично познакомился в Париже, оказали на него сильное влияние.

Профессорская деятельность Смита в Глазго продолжалась 13 лет; впоследствии он называл этот период наиболее полезным и счастливейшим в своей жизни. Смит закончил этот период со славой автора «Теория нравственных чувств» и с планом обширного экономического сочинения. В 1764 году Смит, по собственному желанию, отказался от профессуры, чтобы поехать во Францию вместе с одним молодым лордом, в качестве его домашнего наставника. Всего ''во Франции'' Смит провел свыше двух с половиной лет, из них девять месяцев в Париже, где встречался с выдающимися философами и учеными, в том числе с Кенэ и его учениками. В Париже Смита уже знали как философа, но в качестве экономиста он себя еще не показал и, по словам физиократа Дюпона, «еще не обнаруживал материала, из которого сделан».

Уже во время пребывания в Париже Смит говорил своим друзьям, что замышляет большое ''сочинение по экономическим вопросам''. По возвращении в Англию в конце 1766 г., он решил все силы посвятить осуществлению этого плана. Он не вернулся к университетской деятельности, а поселился в своем родном маленьком Киркальди, где в течение семи лет вел уединенную и замкнутую жизнь, работая над своим сочинением. Все попытки друзей вывесть его из этого уединения оставались безуспешными. «Я хочу знать, — писал ему Юм, — что вы сделали за это время, и намерен потребовать серьезного и полного отчета в том, как вы распорядились временем в своем уединении. Я положительно уверен, что вы наделали много ошибок в своих рассуждениях, в особенности в тех случаях, когда имели несчастье не соглашаться со мной». Через несколько лет Юм опять пишет Смиту: «Я не принимаю в оправдание ваших заявлений о расстроенном здоровье и смотрю на них лишь как на отговорку, подсказанную леностью и страстью к уединению. В самом деле, мой любезный Смит, если вы будете поддаваться недомоганиям подобного рода, то кончите тем, что совсем порвете всякие связи с человеческим обществом, к великому вреду для обеих сторон».

Годы уединения не пропали даром. В 1776 году появился в свет великий труд Смита «''Исследование о богатстве народов''», доставивший ему мировую славу и открывший ''новую эру в истории экономической мысли''. С этого момента политическая экономия перестала быть собранием отдельных рассуждений или придатком к философии и естественному праву: она выступила как самостоятельная, систематически и связно изложенная теоретическая наука. Потребность в таком научном синтезе постепенно накоплявшихся экономических знаний чувствовалась уже до Смита. Недаром обе предшествовавшие Смиту экономические школы накануне своего угасания как бы пожелали дать миру синтетическое изложение своих знаний и идей: приблизительно за десять лет до появления труда Смита вышел в свет обобщающий меркантилистический труд Джемма Стюарта «Принципы политической экономии» и был написан обобщающий физиократический труд Тюрго «Размышления об образовании и распределении богатств». Но обе эти книги не могли открыть новую эру в науке: первая — вследствие неразработанности и ложности положенных в ее основу теоретических идей, последняя — вследствие узости физиократического кругозора, ограниченного сферой сельского хозяйства. Дать теоретическую формулировку явлений нарождающегося промышленного капитализма выпало на долю Смита.

Книга Смита имела огромный успех благодаря ее ''обобщающему теоретическому'' характеру, с одной стороны, и красноречивой ''проповеди фритредерских идей'', с другой. Борьба за и против меркантилистической политики носила еще слишком злободневный характер, чтобы позволить Смиту роскошь чисто теоретического исследования. Из пяти книг «Богатства народов» теоретическим вопросам посвящены первые две, в остальных же преобладают материалы описательного характера и проблемы экономической политики; особое внимание уделено полемике с меркантилизмом. Эти части труда Смита представляют в настоящее время только исторический интерес, в то время как первые две книги послужили исходным пунктом дальнейшего развития теоретической экономии.

После издания «Богатства народов» Смит прожил еще 14 лет. Усиленные служебные занятия (по таможенной части) и старческие болезни не оставляли ему времени и сил для научных работ. Правда, до самой своей смерти он не расставался с давнишней мечтой завершить свою научно-философскую систему и написать недостающие ее части. Он собирал материалы для сочинений по праву и истории литературы, но незадолго до своей смерти, последовавшей в 1790 году, сжег свои рукописи.


=== Глава 20. Социальная философия Смита ===

Экономическая система Смита, как и физиократов, выросла в тесной связи с учением о ''естественном праве''. И в Англии XVIII века, как в тогдашней Франции, буржуазия еще не добилась полного раскрепощения капиталистического хозяйства от устарелого законодательства; понятно поэтому, что свои классовые требования, совпадавшие в ту эпоху с интересами развития народного хозяйства в целом, она старалась освятить авторитетом вечного, разумного, «естественного» права. Однако во взглядах Смита на естественное право мы можем заметить значительное отклонение от взглядов Кенэ. В построениях Кенэ идея естественного права занимала центральное место: осуществление требований естественного права он считал необходимым условием развития народного хозяйства; положительное законодательство, противоречащее естественному праву, являлось в его глазах причиной разорения страны и ее экономической деградации. ''Экономический прогресс или регресс'' ставился им в зависимость от осуществления или нарушения требований ''естественного права''.

Более скромное влияние на хозяйственную жизнь приписывал законодательству Смит. «Кенэ, — писал он, — по-видимому, представлял себе, что политический организм может процветать и преуспевать только при ''одном определенном режиме'' — ''при режиме полнейшей свободы'' и полнейшей справедливости. Он упустил из виду, что в политическом организме естественные усилия, беспрестанно делаемые отдельными индивидами в целях улучшения их положения, являются тем принципом самосохранения, который способен во многом предупредить и исправить плохие последствия односторонней и даже, до известных пределов, притеснительной экономической политики». «Такая экономическая политика, конечно, замедляет более или менее естественный прогресс нации в направлении к богатству и процветанию, но она никогда не в состоянии совершенно приостановить его движение, а тем более повернуть его вспять». ''Экономический прогресс пробивает себе дорогу'' вопреки тормозящему влиянию плохого законодательства, нарушающего принципы естественного права.

Отмеченная разница во взглядах Кенэ и Смита объясняется ''различием экономических условий'' Франции и Англии в XVIII веке. Капиталистическое земледелие, проповедниками которого выступали физиократы, представляло собой во Франции не столько реальное явление, сколько лозунг, подлежащий еще осуществлению. Во Франции, с ее пережитками феодализма и абсолютной монархией, широкое развитие капитализма было действительно невозможно без коренного социально-политического переворота, без осуществления «естественного права» буржуазного общества. Отсюда огромная роль естественного права в системе Кенэ. В ином положении находилась Англия в XVIII в. Несмотря на продолжающееся политическое господство землевладельческой олигархии, основные социальные предпосылки для развития капитализма были уже налицо. Капиталистическое хозяйство быстро развивалось, ломая или обходя отдельные цеховые и меркантилистические ограничения, которые замедляли, но не могли приостановить его рост. Отсюда учение Смита, что экономический прогресс продолжается и при плохом законодательстве, противоречащем принципам естественного права.

Итак, по мнению Смита, ''экономические силы оказываются сильнее'' правовых и политических препятствий. Отсюда вытекает важный методологический принцип: можно ''изучать действие экономических сил независимо'' от той правовой и политической среды, в которой они действуют. Смит, таким образом, осторожно разрезает ту пуповину, которая у Кенэ связывала политическую экономию неразрывной нитью с теорией естественного права. Политическая экономия становится ''самостоятельной наукой'', — и в этом одно из величайших достижений классической школы. Но, с другой стороны, создается почва для противопоставления ''вечных и неизменных экономических законов'' исторически преходящим и изменчивым социально-политическим условиям, — и в этом главный порок той же школы. По мнению классиков, экономические силы не меняют своей природы, хотя им приходится проявлять свое действие в различной социальной среде. Хозяйственная жизнь в глазах Смита представляет собой комбинацию неизменных по своей природе экономических сил с изменчивыми историческими условиями, ускоряющими или задерживающими движение первых, но не изменяющими их природы. Хотя Смиту не чужд интерес к изменчивым историческим условиям, но главную задачу экономиста он видит в изучении действия неизменных по своей природе экономических сил.

В чем же заключаются эти неизменно действующие экономические силы, прокладывающие себе путь, несмотря на созданные историческим развитием препоны? Как видно из приведенной цитаты, Смит имеет в виду «естественные усилия, беспрестанно делаемые отдельными индивидами в целях улучшения их положения». Эти «''естественные усилия''» ''отдельных индивидов'' и являются постоянно действующим ''стимулом экономического прогресса''. Постоянство и неизменность их действия вытекают из ''постоянства человеческой природы''. Человек по самой своей эгоистической природе стремится постоянно к улучшению собственного положения, он «гораздо более заинтересован в том, что касается непосредственно его самого, чем в том, что касается других людей». В сложном и изменчивом переплете хозяйственных явлений нами найдена ''постоянно действующая сила'': «постоянное, единообразное, никогда не прерывающееся стремление каждого индивида к улучшению своего положения, принцип, являющийся первоначальным источником государственного и национального богатства, равно как и частного богатства». У Кенэ необходимым условием экономического прогресса является осуществление ''неизменной системы естественного права'', у Смита — действие ''неизменной природы'' «''экономического человека''». Тип «экономического человека», — занимающий центральное место в построениях классической школы, — самостоятельно преследующего свои личные интересы в свободном соревновании с другими людьми, представляет собой на самом деле не что иное, как идеализированный тип независимого товаропроизводителя, связанного с другими членами общества отношениями обмена и конкуренции. Социально-обусловленная и исторически-изменчивая природа товаропроизводителя была возведена классиками в ранг естественно-обусловленной и неизменяющейся природы человека вообще.

Раз стремление индивида к улучшению своего положения вытекает из постоянной природы человека, то очевидно, что оно действует ''во все исторические эпохи и в любых социальных условиях''. Смит оспаривает мнение, — приписываемое им Кенэ, — что указанное стремление индивида действует только в условиях полной свободы; по мнению Смита, оно действовало уже в течение многих столетий до осуществления полной свободы (т. е. буржуазного строя), одерживая победы над плохим управлением и законодательством. Но, конечно, неблагоприятные социальные условия могут тормозить действие указанной экономической силы. Например, при рабстве отсутствует личная заинтересованность работника в успехах производства, когда же «людям, напротив, обеспечено пользование плодами их прилежания, они прилагают усилия к улучшению своего положения». Постоянная природа человека проявляет свое действие с наибольшей силой при наличии определенных социальных условий, а именно буржуазного строя, основанного на ''частной собственности'' и неограниченной ''конкуренции''. Но вместо того чтобы объяснять природу человека как товаропроизводителя из условий этого социального строя, Смит видит в последнем лишь добавочное условие для полного проявления индивидуальных сил, заложенных в постоянной природе человека. Победа одного социального строя над другим (буржуазного над феодальным) представляется Смиту, как и другим просветителям XVIII века, победой «естественной», неизменной природы человека над «искусственными» социальными институтами прошлого. Новые же, буржуазные социальные институты, являясь необходимым условием полного проявления неизменной природы индивидуума, тем самым приобретают характер вечных, неизменных, «естественных» форм хозяйства.

Итак, своего абстрактного экономического человека, — этот исходный пункт своего исследования, — Смит исследует, так сказать, в условиях буржуазного окружения или товарно-капиталистического хозяйства. Это привлечение социальных моментов, при всей ошибочной оценке их роли по сравнению с человеческой «природой», оказалось спасительным для классической теории. Оно дало ей возможность, несмотря на ошибочность индивидуалистического исходного пункта и представлений о постоянстве человеческой природы, стать ''теорией товарно-капиталистического хозяйства''.

Каким же образом перебрасывает Смит мост от своего абстрактного индивидуума к товарно-капиталистическому обществу? Верный своим исходным индивидуалистическим принципам, Смит идет от индивида к обществу. Общество слагается из отдельных индивидов, общественное явление получается в результате взаимодействия отдельных индивидов, общественное единство (поскольку речь идет об экономической стороне общества) скрепляется и поддерживается интересами отдельных лиц. Каждый индивид вступает в общение (поскольку речь идет об экономическом общении) с другими постольку, поскольку это диктуется его собственными ''личными интересами'' и обещает ему выгоду. А формой такого общения является обмен. «Склонность к торгу, к обмену одного предмета на другой» составляет необходимое свойство человеческой природы. Раз индивиды в силу этого постоянного свойства своей природы вступают друг с другом в обмен, они объединяются в меновое общество.

Поскольку речь идет об экономической стороне явлений, ''общество'' может быть рассматриваемо, как ''меновое общение'', в которое отдельные лица вступают в силу своих ''личных интересов''. В высшей степени характерная фраза встречается уже в раннем сочинении Смита о теории нравственных чувств: «Общество может существовать между людьми, как оно существует ''между торговцами'', благодаря сознанию его полезности и без всякой взаимной любви и привязанности: в этом случае, хотя один человек не связан с другими людьми узами долга или благодарности, но общество все же может поддерживаться при помощи ''основанного на интересе обмена'' взаимных услуг, которым приписывается определенная стоимость». Экономическое общение людей мыслится Смитом по типу обмена или ''экономического общения товаровладельцев''. Дальнейшее развитие той же мысли Смит дает во 2-й главе первой книги о богатстве народов: «Человек почти всегда нуждается в помощи своих ближних, но напрасно он стал бы надеяться при этом только на их доброе к себе расположение. Гораздо вернее достигает он своей цели, если обращается к их ''эгоизму'' и умеет убедить их, что в их ''собственных интересах'' сделать для него то, что он просит у них. Так именно и поступает человек, предлагающий другому торговую сделку; весь смысл его предложения таков: ''дайте мне то'', ''что мне нужно'', ''а вы получите от меня то'', ''что вам самим нужно''. Таким именно способом и приобретается большая часть услуг, которые нам нужны. Не от доброго расположения к нам мясника, продавца пива и хлебника надеемся мы получить, что нам нужно для обеда, но от их забот об их ''собственных интересах''». Личный интерес индивида побуждает его вступать в обмен с другими лицами, а стремление к обмену в свою очередь вызывает, как увидим ниже, разделение труда между людьми.

Изложенное рассуждение ярко характеризует ''индивидуалистически-рационалистический'' метод Смита. Происхождение важнейших ''социальных институтов'' (в данном случае обмена и разделения труда) он объясняет неизменной природой ''абстрактного индивидуума'', его ''личным интересом'' и сознательным стремлением к ''наибольшей выгоде''. При этом абстрактному человеку приписываются ''мотивы и стремления'' (в данном случае стремление к торгу или обмену), на самом деле являющиеся ''результатом'' длительного воздействия на индивидуума тех самых ''социальных институтов'' (в данном случае разделения труда и обмена), для объяснения которых эти личные мотивы и стремления Смитом привлекаются. Смит выводит основные социально-экономические институты, характерные для товарно-капиталистического хозяйства, из природы человека, но за последнюю он при этом принимает определенную природу человека, сложившуюся под воздействием товарно-капиталистического хозяйства.

Тот же метод перехода от индивида к обществу применяется Смитом и при объяснении других социально-экономических институтов. Возникновение денег объясняется просто тем, что, ввиду неудобств натурального обмена, «''всякий предусмотрительный человек во всяком'' периоде общественного развития, следовавшем за первым возникновением разделения труда, ''естественно'' старался устроиться так, чтобы во всякое время иметь наготове, кроме произведений собственного ремесла, еще известное количество того или другого товара, на который по его соображению лишь немногие отказались бы променять произведения собственного ремесла». Нами подчеркнуты слова, характеризующие особенности метода Смита. Объяснения социальных институтов следует искать в природе «''всякого человека''» или в личных интересах отдельного индивидуума; отсюда метод Смита может быть назван ''индивидуалистическим''. Речь идет о «''предусмотрительном''» человеке, сознательно рассчитывающем наперед свои выгоды; рациональная калькуляция выгод и невыгод отдельных хозяйственных действий, выросшая на почве высоко развитого товарного и капиталистического хозяйства, принимается Смитом за свойство человеческой природы вообще, что дает нам право признать метод Смита ''рационалистическим''. Далее описанные действия индивида имеют место «''во всяком'' периоде общественного развития» (если только уже произошло разделение труда); это утверждение Смита обнаруживает ''антиисторический'' характер его метода. Наконец, эти действия индивида, вытекающие из его природы и независимые от социально-исторических условий, принимаются за «''естественные''»; здесь Смит стоит на почве теории естественного права, внося, однако, в нее существенные улучшения, на чем нам придется остановиться подробнее.

Из основной ''социологической концепции'' Смита, согласно которой социально-экономические явления рассматриваются как результат продиктованных личным интересом действий отдельных индивидуумов, следует важнейший вывод, что ''экономические явления носят'' «''естественный''» ''характер'', Здесь понятие «естественного» употребляется в двух разных смыслах: теоретическом и практическом. Основное положение ''теоретической'' системы Смита гласит: ''экономические явления обладают присущей им'' «''естественной''» ''закономерностью'', независимой от произвола государственной власти и основанной на измененных «естественных» влечениях отдельного индивидуума. Основное положение ''экономической политики'' Смита гласит: только при «''естественном''», не стесняемом государственной властью течении экономических явлений, ''отдельные индивиды и общество в целом извлекают из них наибольшую пользу''. Первое положение сделало Смита одним из родоначальников ''теоретической экономии'', последнее положение сделало его глашатаем ''экономического либерализма''.

Начнем с последнего. Раз стимулом экономического прогресса и источником всех экономических институтов является личный интерес индивидуума, последнему должна быть открыта возможность свободного и беспрепятственного проявления его хозяйственных сил. ''Свобода хозяйственной деятельности индивидуума'' и устранение ''вмешательства государства'' в хозяйственную жизнь, — главное правило экономической политики. Нечего опасаться, что индивидуум в борьбе за свой личный интерес нарушит интересы общества в целом. Между интересами индивидуума и общества существует ''полнейшая гармония''. Из взаимодействия индивидуумов, преследующих каждый только свои правильно понятые личные интересы, возникают наиболее ценные социальные институты, содействующие огромному росту производительности труда: разделение труда, обмен, деньги, накопление капиталов и правильное распределение их между разными отраслями производства. «Преследуя свою собственную выгоду, человек часто работает на общую пользу действительным образом, чем если бы задался такой целью». Поэтому «всякому человеку, пока он не нарушает законов справедливости, предоставляется полная свобода следовать тому пути, который указывает ему его собственный интерес, и употреблять свой труд и капитал, как ему заблагорассудится, свободно соперничая со всяким другим человеком или классом людей. Правительство же совершенно освобождается от тяжелой обязанности, для правильного исполнения которой недостанет никакой человеческой мудрости и знания, — от обязанности руководить трудом каждого человека и направлять его в сторону, наиболее соответствующую благу общества». Правительство, не вмешиваясь в хозяйственную жизнь, сохраняет за собой только скромные функции защиты внешней безопасности страны, ограждения отдельных лиц от притеснений со стороны других членов общества и заботы о некоторых общественных предприятиях. Хозяйственная же жизнь всецело предоставляется свободной игре индивидуальных интересов. Такова «простая и незамысловатая ''система естественной свободы''», от осуществления которой Смит, как и физиократы, ожидал самых благодетельных последствий для общества в целом и отдельных классов населения.

Оптимистические взгляды Смита, которые сделали его, — несмотря на отдельные его оговорки, — родоначальником ''экономического либерализма'', могли появиться только в историческую эпоху, когда промышленная буржуазия играла еще прогрессивную роль и интересы ее совпадали с потребностями экономического развития общества в целом. Смит не ставил себе целью защищать узкие интересы торговцев и промышленников, к которым он не обнаруживал особой симпатии. Смит часто с горячим сочувствием отзывался о положении рабочих и хотел его улучшения. Но он был глубоко убежден, что улучшения положения низших классов населения можно ожидать только от полной свободы конкуренции и мощного развития капиталистического хозяйства. Он верил, что и рабочий класс получит все возрастающую долю в растущей массе богатств капиталистического общества. Дальнейшее развитие капитализма показало ошибочность оптимистических ожиданий Смита и вскрыло непримиримые противоречия между интересами буржуазии, с одной стороны, и интересами рабочего класса и экономического развития общества в целом, с другой стороны. Оптимистический либерализм, сыгравший в свое время положительную роль орудия для освобождения производительных сил капиталистического хозяйства от оков старого режима и меркантилизма, впоследствии, в руках Сэя и особенно Бастиа, превратился в орудие защиты капитализма от нападок социалистов.

Как видим, в своей экономической политике Смит признавал экономические явления буржуазного общества «естественными» в том смысле, что они устроены наилучшим образом и не требуют сознательного вмешательства государственных или общественных органов. В этом смысле признание явления «естественным» равносильно положительной его оценке. «''Естественное''» в данном случае означает соответствие принципам ''естественного права''. Но, помимо пользования термином «естественный» в смысле оценки, тот же термин употребляется Смитом и в его чисто теоретических суждениях, там, где он ставит себе задачей исследовать явление, как оно есть, независимо от его положительной или отрицательной оценки. В таком случае признание «естественного» характера явления имеет ''чисто теоретический'' смысл и означает, как уже отмечено, что экономические явления обладают присущей им «''естественной''» закономерностью, независимой от вмешательства государственной власти. Когда Смит говорит, что «естественная цена» (стоимость) товара возмещает издержки производства и доставляет среднюю прибыль, это значит, что, при наличии свободной конкуренции и невмешательстве государственной власти, цены товаров имеют тенденцию устанавливаться на указанном уровне. Этот стихийно и закономерно устанавливающийся нормальный уровень цены данного товара и составляет его «естественную» цену. «Естественным» в данном случае признается закономерно появляющийся стихийный результат не стесняемой государством свободной конкуренции отдельных индивидов. Понятие «естественного» включает в себя, следовательно, два признака: 1) ''стихийность'' и 2) ''закономерность''. Во-первых, «естественной» признается только цена, являющаяся ''стихийным результатом'' свободной конкуренции и столкновения личных интересов отдельных индивидов; в этом смысле «''естественная''» (вольная) цена противопоставляется «''указной''» или твердой цене, устанавливаемой государством или цехами, а также «''монопольной''» цене. Во-вторых, «естественной» признается не всякая рыночная цена, а лишь «центр, к которому ''постоянно тяготеют'' цены всех товаров», иначе говоря, уровень цен, закономерно устанавливающийся в условиях ''равновесия рынка'' или соответствия спроса предложению. В этом смысле «''естественная''» цена (стоимость), выражающая закономерность рыночных явлений, отличается Смитом от «''рыночных''» цен, постоянно колеблющихся в зависимости от колебаний спроса и предложения.

Понятие «естественного» в описанном смысле играет в теоретической системе Смита огромную роль: он говорит о естественной цене, естественном размере заработной платы, прибыли и ренты. Понятие «естественного» означает здесь не соответствие предписаниям естественного права, а признание ''стихийной закономерности рыночных явлений''. Хотя изредка Смит употребляет этот термин в первом, оценочном смысле, но чаще пользуется им в последнем, чисто теоретическом смысле; во всяком случае, он не смешивает практического и теоретического смысла этого термина. Совершенный Смитом переход от оценочного понимания термина «естественный» к теоретическому означал огромный шаг вперед в сторону ''чисто теоретического'', ''научно-причинного изучения экономических явлений''. У меркантилистов экономическое исследование носило практический характер. Сочинения их представляли собой преимущественно собрание ''практических предписаний'', рекомендовавшихся к исполнению государственной власти. Зачатки теоретического анализа у Петти не оказали влияния на общий ход меркантилистической мысли. Внимание физиократов также было поглощено не столько исследованием сущего (т. е. реальных явлений капиталистического хозяйства), сколько выяснением должного (т. е. условий, осуществление которых необходимо для процветания народного хозяйства). На свои экономические законы и положения они смотрели, как на ''предписания естественного права''. Только благодаря тому, что за идеальный, естественный строй физиократы принимали капиталистический, исследование их содержит теоретически ценные элементы для понимания капиталистического хозяйства. Если система меркантилистов носит ''практический'', а система физиократов — ''телеологический'' характер, то Смит сознательно ставит себе задачей ''теоретическое'' изучение капиталистического хозяйства. Правда, и у Смита вопросы экономической политики играют огромную роль и в изложении нередко переплетаются с теоретическим исследованием; но по существу последнее методологически выделено и обособлено от обсуждения практических вопросов. Правда, некоторые крупнейшие ошибки Смита объясняются смешением теоретических и практических проблем (см. ниже главу о теории стоимости), но удивляться этому не приходится: экономическая теория, родившаяся из практических потребностей и первоначально растворявшаяся в экономической политике, на первых порах не могла еще ясно осознать методологические особенности чисто теоретического исследования. Во всяком случае, за Смитом остается великая и методологически решающая заслуга: он поставил политическую экономию на путь ''теоретического изучения реальных явлений капиталистического хозяйства''. На этой заслуге основана слава Смита, как основателя политической экономии.


=== Глава 21. Разделение труда ===

Первые же строки труда Смита ярко показывают то новое, что внес он в экономическую науку. Интересно сравнить начало труда Смита с началом книги Мана, этого «евангелия меркантилистов». «Средством для увеличения нашего богатства и нашего запаса благородных металлов является ''внешняя торговля''», так начинает свою книгу Ман, который видит источник богатства в торговле или в сфере обращения. Великая заслуга Кенэ и состояла в том, что он перенес центр экономического исследования в сферу производства, но при этом под производством понимал только отрасль, доставляющую новую материю, а именно ''земледелие'': «Земледелие — источник всех богатств государства и граждан». Если меркантилисты восхваляли, как наиболее производительный, труд торговцев и моряков, то физиократы столь же односторонним образом признавали производительным только труд земледельцев. Смит, подобно физиократам, переносит центр, исследования в сферу производства, но при этом избегает их односторонности: источником богатства он провозглашает ''труд вообще'', а именно весь труд нации, распределенный между разными отраслями производства и разделенный между отдельными членами общества: «Годовой труд народа есть первоначальный запас, доставляющий ему для годового потребления все, предметы, необходимые для существования и удобства жизни». ''Труд'' есть источник ''богатств'', причем под трудом понимается весь совокупный труд нации в его общественно-разделенной форме, а под богатством — совокупность материальных продуктов или предметов потребления.

Раз богатство создается трудом, то ''возрастание богатства'' происходит при наличии одного из следующих двух условий: 1) при росте ''производительности труда'' отдельного работника или 2) при увеличении ''числа производительных работников'' по сравнению с числом остальных членов общества. Но рост производительности труда вызывается ''разделением труда'', а для увеличения числа производительных работников необходимо возрастание и ''накопление капитала'', затрачиваемого на содержание работников. Отсюда вытекает деление первых двух книг «Богатства народов», излагающих теоретические взгляды Смита. Первая книга начинается с описания разделения труда, от которого Смит переходит к тесно связанным с ним явлениям обмена (''деньги'', ''стоимость'' и распределение продуктов, т. е. ''заработная плата'', ''прибыль и рента''). Вторая книга содержит теорию ''капитала'', учение о ''накоплении капитала'' и ''производительном труде''.

Первые главы «Богатства народов», посвященные разделению труда, всегда считались одними из самых блестящих в книге и производили сильнейшее впечатление широким размахом и красноречием описаний. По существу, Смит высказал здесь мало нового по сравнению с своими предшественниками (Петти, Фергюсон), но нельзя не признать в высшей степени счастливой мысль поместить описание разделения труда в самом начале книги. Благодаря этому товарное общество выступает с самого начала, как общество, основанное, с одной стороны, на ''разделении труда'', а с другой — на ''обмене'' между отдельными хозяйствами, иначе говоря, как ''трудовой'' и вместе с тем меновой союз («торговый союз», по выражению Смита).

Как известно, Смит начинает первую главу с описания ''булавочной мануфактуры'' с детальным разделением труда между десятью рабочими: один тянет проволоку, другой выравнивает ее, третий обрезает и т. д. Это разложение трудового процесса на простейшие операции, порученные отдельным рабочим, повышает в сотни раз производительность труда: указанные 10 рабочих изготовляли 48 000 булавок в день, в то время как каждый из них, если бы изготовлял булавки собственными силами с начала до конца, не сработал бы и 20 булавок в день. Смит перечисляет три причины повышения производительности труда под влиянием разделения труда: 1) ''ловкость'' каждого рабочего возрастает от постоянного повторения тех же операций; 2) не тратится ''время'' на переход от одной работы к другой и 3) разложение труда на простейшие операции облегчает изобретение ''инструментов'', сокращающих труд. Эти рассуждения Смита характерны для мануфактурного периода, с присущей ему специализацией частичных работников и дифференциацией инструментов. Не менее показательно утверждение Смита, что главной причиной роста производительности труда является ''разделение труда''. Эта ''недооценка роли орудий труда'', и в частности ''машин'', вполне понятна в эпоху Смита, когда промышленный переворот еще не начинался и техническое превосходство мануфактур покоилось на детально проведенном разделении труда. Хотя в начале своей книги Смит описывает только выгодные стороны мануфактурного разделения труда, но в других местах он указывает, что монотонный характер работы принижает личность частичного рабочего, делая его «тупым и невежественным».

От булавочной мануфактуры Смит быстро переходит к другим примерам разделения труда, причем в качестве таковых берет уже, в отличие от примера с булавочной мануфактурой, не разделение труда ''внутри одного'' предприятия, а разделение труда между ''разными'' предприятиями, относящимися к различным отраслям: производства. Смит ярко рисует переход сукна через целый ряд хозяйств, начиная с земледельца, который трудится над выращиванием шерсти, и кончая рабочим, который занят крашением и аппретурой сукна. Именно здесь, при описании этого рода разделения труда, красноречие Смита достигает наибольшей силы. «Присмотритесь, из чего в цивилизованной и развивающейся стране состоит движимое имущество самого простого мастерового или поденщика чернорабочего, и вы увидите, что невозможно даже пересчитать людей, которые своим трудом содействовали снабжению его какой-нибудь даже самой мелкой частью этого имущества. Шерстяная куртка, например, которую носит поденщик, как бы она ни была груба, есть продукт совокупного труда несчетного множества рабочих. Пастух, сортировщик, чесальщик шерсти, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик, гладильщик и многие другие, — все они участвовали в производстве и отделке этого грубого предмета». А сверх того были заняты торговцы и возчики, строители судов, рабочие, изготовляющие инструменты, и т. п. Здесь всюду речь идет о разделении между различными товаропроизводителями или отдельными предприятиями.

Как видим, Смит смешивает ''общественное'' разделение труда с ''мануфактурным'' или ''техническим'' разделением труда. Он упускает из виду глубокое социальное отличие между обоими видами разделения труда. Общественное разделение труда между отдельными предприятиями, основанное на обмене их продуктов, составляет основную особенность всякого ''товарного'' хозяйства и достигло значительного развития уже при ремесле; техническое разделение труда внутри одного предприятия появилось только вместе с возникновением крупных ''капиталистических'' предприятий, а именно мануфактур. Первое из них предполагает ''раздробление'' средств производства между независимыми товаропроизводителями, последнее — ''концентрацию'' значительных средств производства в руках одного капиталиста. Отдельные независимые товаропроизводители (ремесленники) связаны между собой только через обмен их продуктов на рынке, отдельные рабочие мануфактуры связаны между собой общим руководством капиталиста. В первом случае связь между людьми носит ''стихийно-рыночный'', ''неорганизованный'' характер, в последнем случае — ''организованный'', ''планомерный'' характер.

Смит упустил из виду эти различия, потому что внимание его, — и в этом заключается вообще ''одна из особенностей классической школы'', — обращено не на ''социальные формы'', а на ''материально-технические выгоды'' разделения труда, заключающиеся в повышении производительности труда. С этой точки зрения можно объединить оба вида разделения труда, так как оба они повышают производительность труда. Различие же социальной природы взаимоотношений между независимыми товаропроизводителями, с одной стороны, и рабочими одной мануфактуры, с другой, отступает на задний план и ускользает от внимания автора.

Главной задачей Смита в первых главах его труда является описание именно ''общественного разделения труда'', основанного на обмене и характерного для всякого товарного хозяйства. Но, находясь под сильным впечатлением прогрессировавшего в его время мануфактурного разделения труда, Смит привлекает также примеры из сферы последнего и вообще склонен рисовать себе общественное разделение труда по образцу разделения труда внутри предприятия. Все общество представляется ему в виде гигантской мануфактуры, где труд разделен между тысячами отдельных предприятий, взаимно дополняющих друг друга. На первый план выдвигается ''материальная связанность и взаимозависимость'' между товаропроизводителями. Каждый член общества полезен всем другим и нуждается в свою очередь в их помощи. «Без помощи и содействия многих тысяч рабочих ни один, самый последний, бедняк не мог бы одеться и обзавестись самыми незатейливыми предметами хозяйства». Все люди, хотя каждый из них одушевлен лишь стремлением к собственной выгоде, фактически работают друг на друга, «самые несходные дарования полезны друг другу», и между отдельными членами общества существует ''полная гармония интересов''.

Здесь мы сталкиваемся со ''второй особенностью классической школы'', находящейся в тесной связи с первой. Так как внимание Смита устремлено на материально-техническую взаимозависимость отдельных членов общества, между последними предполагается ''полная гармония интересов''. Прядильщик и ткач взаимно дополняют своим трудом друг друга, и один без другого существовать не может. Но при этом Смит забывает, что оба они являются товаропроизводителями, продающими свои продукты на рынке. Борьба за цену продукта (например, пряжи) создает между ними глубокие антагонизмы, приспособление обеих отраслей производства друг к другу происходит лишь стихийным путем, под давлением колебаний рыночных цен и ценой разорения многих производителей. Но так как Смита интересуют материально-технические выгоды разделения труда, а не социальная форма, которую оно принимает в товарном хозяйстве, то он переоценивает элементы ''гармонии'' в последнем и не замечает заложенных в нем ''противоречий и антагонизмов''.

Сказанное не означает, что Смит не понимал тесной связи между ''разделением труда и обменом''. Напротив, связь эту он усиленно подчеркивает. Особенность классической школы заключается не в полном отвлечении материально-технической стороны производства от его социальной формы, а в смешении обеих. Классики не мыслят себе общественного процесса производства в иной социальной форме, как в товарно-капиталистической, которая в их глазах является разумной и естественной формой хозяйства. Раз процесс производства предполагается всегда происходящим в определенной социальной форме, излишним становится специальный анализ последней, а достаточно изучить процесс производства вообще. Но выводы, добытые изучением процесса производства вообще, в силу неразрывной связи последнего с данной социальной формой вполне применимы и к последней. Отсюда возникает у классиков постоянное ''смешение материально-технической и социальной'' точек зрения, пример которого дает нам и учение Смита о разделении труда.

Смит не представляет себе разделения труда иначе, как на основе ''обмена''. В склонности к обмену он видит необходимое свойство человеческой природы, отличающее человека от животных. Эта ''склонность к обмену'' и вызвала ''разделение труда''. В данном пункте Смит ошибается, так как общественное разделение труда существовало, хотя и в скромных размерах, при отсутствии товарного хозяйства, например, в индийской общине. В другом пункте Смит правильно отмечает, что развитие обмена дает толчок дальнейшему разделению труда: «степень разделения труда всегда ограничивается пределами возможности обмена или, другими словами, обширностью рынка». Но, усиленно подчеркивая влияние обмена на возникновение и развитие разделения труда, Смит игнорирует роль обмена, как той ''специфической социальной формы'', которую общественное разделение труда принимает в товарном хозяйстве. Он ограничивается, как мы видели, анализом разделения труда вообще или его материально-технических выгод.

''Учение о разделении труда'', при всех отмеченных его недостатках, оказало Смиту ''ценную услугу'': исходя из представления об обществе, как гигантской мастерской с разделенным трудом, Смит пришел к очень ценной концепции общества, как ''трудового'' и одновременно ''менового'' союза лиц. Разделение труда делает всех членов общества ''участниками единого производственного процесса''. Продукты труда всех членов общества «складываются в одну общую массу, из которой каждый человек может купить себе, смотря по своим потребностям, любую часть произведений других людей». Каждый человек становится зависимым от труда других людей. «С тех пор как во всех отраслях деятельности установилось разделение труда, человек одним только личным трудом своим может добыть лишь весьма небольшую часть этих предметов, а наибольшую часть их он может получить только от труда других». Каждый человек получает продукты труда других людей, с которыми он таким образом объединен в единый ''трудовой союз''. Но он получает продукты труда других людей только в обмен на собственные продукты: трудовой союз не мыслится Смитом иначе, как в форме ''союза менового''. «С окончательным установлением разделения труда только самая незначительная часть потребности человека может быть удовлетворена произведениями его собственного труда. Наибольшая же часть этих потребностей может быть удовлетворена лишь посредством обмена излишка его произведений, превышающего собственное потребление, на такой же излишек продуктов труда других людей, нужный ему. Таким образом каждый человек живет обменом и становится до некоторой степени купцом, а само общество — превращается, собственно говоря, в ''торговый союз''». Общественное разделение труда не мыслится Смитом иначе, как в форме обмена, а, с другой стороны, ''обмен продуктов труда'' сводится, по его мнению, к ''обмену трудовых деятельностей'' отдельных производителей. В товарах «содержится ценность известного количества труда, которое меняется на то, в чем предполагается ценность такого же количества труда». Приобретая продукт чужого труда, я тем самым приобретаю труд его производителя.

Таким образом, смитовская концепция общества, как трудового и одновременно менового союза, может быть выражена в виде следующих двух положений: 1) видимый рыночный обмен товаров ''на деньги'' представляет собой на самом деле взаимный обмен ''продуктов труда'' различных лиц, между которыми разделен весь общественный труд; 2) взаимный обмен ''продуктов труда'' разных лиц сводится к взаимному обмену самого ''труда'' производителей. Первым положением Смит отмежевал себя от ''меркантилистов'', второе положение отделяет его от ''физиократов''.

''Меркантилисты'' уделяли усиленное внимание обмену, но они были ослеплены его рыночной, ''денежной'' формой: они видели только обмен натурального продукта на деньги, как общественное богатство, они хотели бы ограничить весь процесс обмена продажей Т—Д и превращением денег в сокровище. Смит же, по примеру физиократов, видел в обмене единство актов продажи (Т—Д) и покупки (Д—Т1), иначе говоря, обмен одного натурального продукта (Т) на другой натуральный продукт (Т1) через посредство денег, которые появляются только в мимолетной роли ''средства обращения''. Отсюда у Смита ''оценка роли денег'', противоположная меркантилистической. Деньги не составляют богатства общества. «Доход общества состоит единственно в товарах, а не в деньгах, которые приводят их в движение». Деньги нужны только в качестве вспомогательного орудия для лучшего обращения продуктов. «Золото и серебро, обращающиеся в стране, можно сравнить с большой дорогой, по которой развозится и провозится на рынок зерно и сено, но которая сама не производит ни одной горсти ни того, ни другого». Деньги представляют собой только «мертвый» капитал: увеличение количества денег в стране соответственно уменьшает затраты на материальное производство продуктов и, следовательно, сокращает действительный доход общества, состоящий в продуктах. Поэтому обществу в высшей степени выгодно всякое сбережение в расходах, необходимых для поддержания денежной системы, например, путем замены золота банкнотами.

Итак, ''обмен товара на деньги'' представляет собой в сущности не что иное, как ''обмен одного продукта на другой продукт''. В этом Смит сходился с Кенэ, который в «Экономической Таблице» впервые дал широкую картину обращения продуктов<ref>См. выше 15-ю главу.</ref>. Но далее между ними начинается разница. В глазах Кенэ обращение продуктов есть не что иное, как передвижение ''вещества природы или материи'', вступившей из лона природы в человеческое общество. Раз материя создана природой, то и продвигаться она может только в ''строго определенном направлении'': от земледельческого класса, непосредственно добывающего ее из природы, к классам, не занятым добыванием материи (землевладельческому и промышленному). Земледельческий класс «кормит» и «содержит» одинаково и землевладельческий класс, и промышленное население. Взаимные отношения между разными отраслями производства (земледелием и промышленностью) мыслятся Кенэ по образцу взаимных отношений между разными общественными классами (землевладельческим и земледельческим): промышленность как будто «''подчинена''» земледелию.

Смит, хотя во многих частных вопросах и повторял взгляды физиократов<ref>Так, например, он считал земледельческий труд более производительным, чем промышленный, утверждал, что при «естественном» ходе развития капиталы вкладываются сперва в земледелие и лишь впоследствии в промышленность, и т. п.</ref>, в основном преодолел их односторонность в своей теории разделения труда и стоимости. Труд создает богатство, — такова исходная точка зрения Смита. Обращение продуктов есть в его глазах не передвижение ''вещества природы'', а циркуляция ''продуктов труда''. А благодаря своей концепции общества, как трудового союза, он увидел под обменом продуктов труда ''обмен трудовых деятельностей'' отдельных членов общества. Раз товарное хозяйство основано на разделении и взаимном обмене труда, то очевидно, что разные отрасли производства связаны между собой отношениями ''взаимозависимости'', а не ''одностороннего подчинения''. Промышленность не подчинена земледелию, а координирована с ним. На место ''одностороннего потока вещества природы'' в направлении от земледелия к промышленности<ref>В схеме Кенэ промышленность только возвращает земледелию в иной натуральной форме вещество природы, полученное от него же.</ref>, Смит ставит ''двустороннее передвижение продуктов труда'', которое берет свое начало всюду, где прилагается человеческий труд: один поток продуктов идет от земледелия к промышленности, встречный поток — от промышленности к земледелию. Оба потока встречаются и уравновешиваются на началах ''эквивалентного обмена'', изучаемого в теории стоимости.

''Теория стоимости'', почти отсутствовавшая у физиократов, заняла у Смита центральное место именно потому, что ему удалось выделить проблему экономической ''координации'' разных ''отраслей производства'' и отделить ее от проблемы экономической ''субординации'' разных ''общественных классов''. Последнюю проблему он рассматривает в теории распределения, первую — в теории стоимости. Хотя между обеими проблемами существует тесная теоретическая связь, и теория распределения строится на основе теории стоимости, но отдельное изучение их было необходимо и помогло Смиту устранить ту путаницу понятий, которая мешала физиократам правильно понять и классовую структуру общества, и взаимозависимость между отраслями производства (земледелием и промышленностью). Хотя и Смит путал еще, как увидим ниже, обе проблемы и тем внес в свою теорию стоимости противоречия, но все же за ним остаются огромные заслуги: он выделил проблему координации равноправных ''отраслей производства'', взаимоотношения между ними изобразил в виде взаимного ''обмена продуктов труда'', под обменом продуктов труда усмотрел ''обмен труда''. Тем самым он отвел ''теории трудовой стоимости'' то центральное место, которое она продолжает занимать в экономической науке.


=== Глава 22. Теория стоимости ===

Приступая к анализу понятия стоимости, Смит прежде всего проводит различие между ''потребительной стоимостью'' и ''меновой стоимостью'', устраняя первую из круга своего исследования и посвящая все свое внимание последней. Тем самым Смит твердо становится на почву изучения товарного хозяйства, в котором каждый продукт предназначен для обмена, а не для непосредственного удовлетворения потребностей самого производителя. Этою принципиально-ясной постановкой вопроса Смит обязан своему учению о разделении труда: в обществе, основанном на разделении труда, каждый производитель изготовляет продукты, необходимые другим членам общества.

Смит, таким образом, вполне правильно и точно определяет объект или ''предмет'' своего исследования: меновую стоимость. Но если мы поставим вопрос, с какой именно точки зрения Смит изучает этот объект, то обнаружим ''двойственность'' в методологической постановке проблемы. Смит, с одной стороны, хочет открыть причины, определяющие величину стоимости товаров и ее изменения; с другой стороны, он хочет найти точное, неизменное мерило, с помощью которого можно было бы измерять величину стоимости товаров. С одной стороны, он стремится к открытию ''причин изменений'' стоимости, с другой — к нахождению ''неизменного мерила'' стоимости. Очевидно, что обе постановки вопроса методологически глубоко различны и вносят в теорию Смита коренной дуализм. ''Теоретическое'' изучение реальных изменений стоимости смешивается с ''практической'' задачей наилучшего измерения стоимости.

В результате такого смешения исследование Смита, относящееся к меновой стоимости, разбивается и протекает по двум методологически различным руслам: в сторону открытия причин изменений стоимости и в сторону поисков неизменного мерила стоимости. Каждый из этих путей приводит Смита к особой концепции трудовой стоимости или труда как основы стоимости. Первый путь приводит его к понятию ''количества труда'', ''затраченного на производство данного продукта'', второй путь — к понятию ''количества труда'', ''которое может быть приобретено или куплено в обмен за данный товар''.

В начале своего исследования Смит ставит вопрос, «в чем состоит верное мерило меновой стоимости», и поискам такого ''неизменного мерила'' посвящает главное свое внимание (в 5-й главе первой книги). Чтобы понять, почему исследование Смита направляется на этот методологически неправильный путь, следует вспомнить, что от своих предшественников ''меркантилистов'' Смит получил в наследство проблему нахождения ''мерила стоимости''. Склонные вообще к постановке практических проблем, меркантилисты и в теории стоимости ставили себе практическую задачу нахождения мерила стоимости; вспомним поиски мерила стоимости и «уравнения между трудом и землей» у Петти и Кантильона<ref>См. выше, 7-ю главу</ref>. Только медленно и постепенно в течение XVIII века, в значительной мере благодаря усилиям самого Смита, политическая экономия превращалась из собрания практических правил в систему теоретических положений, и понятие теоретического закона явлений освобождалось от примесей, сближавших его с практическими предписаниями (у меркантилистов) и разумным «естественным законом» (у физиократов). В теории стоимости Смита задача теоретического, причинного изучения реальных экономических явлений еще не освобождена от чуждых ей элементов практического характера.

В сторону поисков мерила стоимости Смита толкала также его общая ''индивидуалистически-рационалистическая'' точка зрения. Мы видели выше<ref>См. 20-ю главу.</ref>, что происхождение социально-экономических явлений Смит объясняет их полезностью с точки зрения отдельного хозяйствующего индивида. С той же точки зрения он подходит к разделению труда и обмену. Разделение труда, основанное на обмене, дает каждому индивидууму возможность получать нужные ему предметы в обмен за свой продукт. Последний тем самым приобретает для индивидуума особое значение в силу возможности обмена его на другие предметы. Как же велико это ''значение предмета для индивидуума'', или в чем заключается точное мерило меновой стоимости, — таков первый ''практический'' вопрос, который ставится с точки зрения ''индивидуума''.

Итак, что является ''мерилом'' или ''показателем'' стоимости данного продукта? На первый взгляд казалось бы, что за такое мерило можно принять количество других ''товаров'', получаемое в обмен за данный: чем их больше, тем, по-видимому, стоимость данного товара выше. Смит справедливо отвергает такой ответ на том основании, что стоимость товара, получаемого мной в обмен за мой продукт, сама подвержена постоянным изменениям. Также нельзя принять за мерило стоимости товара количество ''денег'' (золота), получаемого за него в обмен, ибо и золото меняется в своей стоимости.

Что же, в таком случае, служит мерилом стоимости моего продукта? Чтобы ответить на этот вопрос, Смит прибегает к своему учению о разделении труда: там он установил, что общество, основанное на разделении труда, представляет собой трудовой союз лиц, которые взаимно обмениваются продуктами своего труда, а косвенно — через обмен продуктов — своим трудом. Этой в высшей степени ценной объективно-социологической концепции менового общества (впоследствии положенной Марксом в основу его теории стоимости) Смит, однако, придает ''субъективно-индивидуалистическое'' освещение. Меновое «общество основано на взаимном обмене труда его членов. К чему же, в таком случае, сводится обмен для отдельного индивидуума? — спрашивает Смит и отвечает: к ''приобретению труда других людей'' в обмен за собственный продукт. Приобретая сахар или деньги в обмен за изготовленное мной сукно, я, в сущности, тем самым приобретаю определенное количество труда других людей. Меновая стоимость моего сукна тем больше, чем большим количеством труда других людей я могу распоряжаться или — по выражению Смита — командовать в обмен за мое сукно. Общественное разделение труда дает мне возможность вместо того, чтобы собственным трудом производить необходимые мне продукты, получать их в обмен за произведенные мной продукты. Следовательно, стоимость последних для меня измеряется количеством труда других людей, которое я получаю в обмен за них. ''Мерилом стоимости'' товара служит ''количество труда'', которое может быть приобретено или куплено в обмен за данный товар<ref>Вспомогательным мерилом стоимости товара Смит признает также количество хлеба, которое может быть куплено в обмен за него (так как за данное количество хлеба можно всегда купить приблизительно одинаковое количество труда).</ref>.

Учение Смита о мериле стоимости, вытекающее как будто из концепции менового общества как трудового союза, страдает следующим пороком. Когда мы говорим, что в обществе простых товаропроизводителей происходит обмен продуктов труда и обмен самого труда всех членов общества, мы употребляем слово «обмен» в двух различных смыслах. ''Продукты труда действительно обмениваются'' или приравниваются на рынке друг другу; здесь происходит обмен в точном смысле слова. Что же касается «обмена» самого труда, то под таковым понимается в сущности процесс связывания и распределения трудовых деятельностей отдельных лиц, происходящий в тесной связи с процессом рыночного обмена продуктов труда. Обмен ''труда'' в точном смысле слова здесь ''не имеет места'', так как на рынке покупаются и продаются продукты труда, а не самый труд. Трудовая деятельность людей выступает в виде определенной ''общественной функции'', но не в виде ''объекта купли-продажи''. Под «обменом» труда здесь понимается процесс социального уравнения, а не рыночного приравнивания.

Итак, когда мы говорим, что в меновом обществе (где люди относятся друг к другу как простые товаропроизводители) я при помощи своего сукна приобретаю господство над чужим трудом или покупаю чужой труд, — речь идет лишь о том, что я оказываю косвенное влияние на труд другого товаропроизводителя благодаря тому, что приобретаю продукт его труда. Мой продукт обменивается непосредственно не на чужой труд, а на продукт труда. В обмен за свое сукно я получаю сахар, а тем самым косвенно труд производителя сахара. Иначе говоря, я приобретаю чужой труд в уже ''овеществленной'' форме, в виде произведенного им ''продукта''. Этот случай глубоко отличен от случая ''непосредственного'' обмена моего сукна на чужой труд, т. е. на ''рабочую силу'' наемного рабочего. Оба эти случая резко отличаются друг от друга не только ''материальной формой'' покупаемого труда (овеществленного или живого), но и типом ''социальных отношений'', связывающих участников обмена. В первом случае они вступают в связь между собой как простые товаропроизводители, во втором случае — как капиталист и рабочий. Первый случай, т. е. обмен ''продукта на продукт'' (или овеществленный труд), составляет основную черту товарного хозяйства, второй случай, т. е. обмен ''продукта на живой труд'' (или капитала на рабочую силу), имеет место только в капиталистическом хозяйстве. Только во втором случае труд выступает как непосредственный ''предмет купли-продажи'' или товар (т. е. рабочая сила).

Ошибка Смита и заключается в том, что ''социальный'' «''обмен''» (вернее, уравнение) труда, происходящий в товарном хозяйстве, он спутал с ''рыночным'' «''обменом''» труда как объекта купли-продажи, происходящим в капиталистическом хозяйстве. За свое сукно я приобретаю или покупаю труд других людей, — говорит Смит. Но на вопрос: покупаю ли я в обмен за свое сукно чужой овеществленный труд (т. е. продукты чужого труда) или живой труд наемного рабочего, — Смит ясного ответа не дает. Под трудом, покупаемым в обмен за мой товар, он понимает безразлично и ''овеществленный'' и ''живой труд''. Он говорит о «количестве ''труда'' других людей, которым он (владелец данного товара) может распоряжаться, или, что то же самое, ''продуктов труда'' других людей». Это смешение труда с продуктами труда проходит через все исследование Смита. В начале 5-й главы Смит чаще имеет в виду косвенное распоряжение трудом других самостоятельных товаропроизводителей посредством приобретения продуктов их труда. Но к концу той же главы он уже больше подчеркивает обмен товара на живой труд или ''рабочую силу'': владелец товара выступает уже как «наниматель», а товар, отдаваемый им в обмен за труд, составляет «цену труда» или заработную плату рабочего. В анализ стоимости товаров или ''простого товарного хозяйства'' привносятся черты, присущие ''капиталистическому'' хозяйству, что вносит в исследование величайшую путаницу. Понятие труда, покупаемого в обмен за данный товар и являющегося мерилом его стоимости, у Смита раздваивается и выступает то как «''покупаемый овеществленный труд''», то как «''покупаемый живой труд''».

Это смешение понятий явилось следствием того, что Смит с самого начала не понял социального характера процесса «обмена» труда в товарном хозяйстве и принял его за рыночный «обмен» (куплю-продажу) труда. Труд как ''общественную функцию'' он принял за труд, выступающий в роли ''товара''.

Но если труд выступает как предмет купли-продажи, может ли он служить неизменным мерилом стоимости? Не ''изменяется ли стоимость самого труда'' благодаря тому, что за данное количество труда можно купить то большее, то меньшее количество товаров (в зависимости от колебаний заработной платы за «труд»)? Смит, чтобы выйти из затруднения, выдвигает свое известное положение, что «во все времена и во всех местах одинаковые количества труда всегда имеют для рабочего одинаковую ценность». Независимо от того, на какое количество товаров работник может обменять день своего труда, этот день труда всегда означает для него необходимость пожертвовать одинаковой суммой «своего досуга, свободы и спокойствия». Если за день труда в настоящий момент можно получить в два раза больше сукна, чем в прошлом году, это показывает только, что упала стоимость сукна. Стоимость же самого труда не изменилась и не может меняться, так как ''субъективная оценка трудовых усилий неизменна''. А раз так, то объективное количество труда, покупаемого в обмен за данный товар, может быть принято за точное мерило стоимости этого товара. Достаточно констатировать тот факт, что раньше за данный товар можно было купить 1 день труда, а теперь 2 дня труда, чтобы быть уверенным в повышении стоимости этого товара ровно вдвое. Двухдневный труд всегда представляет двойную сумму субъективных усилий и напряжения по сравнению с однодневным трудом, если даже за двухдневный труд дают в настоящее время не больше других товаров (или заработной платы), чем раньше давали за труд однодневный. Смит апеллирует, — и в этом заключается своеобразное смешение в его теории ''объективных'' и ''субъективных'' моментов, из которых первые преобладают, — к неизменности субъективной оценки трудовых усилий для того, чтобы сохранить роль неизменного мерила за объективным количеством покупаемого труда.

Итак, раньше Смит ошибочно превратил труд как общественную функцию в труд как товар и за неизменное мерило стоимости принял «покупаемый труд». Теперь, чтобы избавиться от постоянных колебаний стоимости, присущих самому труду как товару, он вместо объективного количества покупаемого труда подставляет сумму вызываемых им субъективных усилий и напряжения. Смешение трудовой деятельности как ''общественной функции'' с трудом как ''товаром'' (или «покупаемым трудом»); смешение «покупаемого ''овеществленного труда''» с «покупаемым ''живым трудом''»; наконец, смешение ''объективного'' количества труда с суммой ''субъективных'' усилий и напряжений, — такова та путаница понятий, которой Смит заплатил за то, что направил свое исследование на методологически ложный путь поисков мерила стоимости.

До сих пор мы разбирали учение Смита о мериле стоимости. Но, параллельно с этим запутанным и чреватым ошибками ходом мысли, в сочинении Смита все время протекает другой, более ценный и многообещающий поток мысли, направленный на исследование ''причин количественных изменений стоимости'' товаров. Оба хода мысли все время перекрещиваются. Хотя в начале своего исследования, в 5-й главе, мысль Смита больше занята поисками мерила стоимости, но всюду, где он встречается с реальным фактом изменения стоимости, он вынужден поставить также вопрос о ''причинах'' изменения стоимости товара и, не колеблясь, считает таковой причиной изменение количества труда, ''затраченного'' на производство товара. Особенно интересно рассуждение Смита о невозможности принять деньги за неизменное мерило стоимости. «Стоимость золота и серебра, как и всякого другого товара, меняется»; это видно из того, что меняется «количество труда, которое может быть куплено, или которым можно располагать за известное количество этих металлов». Но когда спрашивается: почему же изменилась стоимость золота и серебра (т. е. количество ''покупаемого'' за них труда), на это следует ясный ответ: потому что изменилось количество труда, ''затрачиваемого'' на их производство. «Так как добыча этих металлов из рудников и доставка их на рынок уже ''не требовала такого труда'', как прежде, то на них стало возможно ''купить меньшее количество'' труда, чем прежде». Здесь ясно видно, как сочетаются у Смита понятия «''труда покупаемого''» и «''труда затраченного''». Первый является ''мерилом'' или показателем величины стоимости товара, второй — ''причиной ее количественных изменений''.

В более общей форме выражает Смит те же мысли в начале 8-й главы, где он в изменениях стоимости товаров видит прямое последствие «увеличения производительной силы труда, которое вызывается разделением труда». «Все предметы становились бы постепенно все дешевле и дешевле. ''Они производились бы'' все с меньшими затратами труда и, следовательно, ''покупались бы'' за продукт меньшего количества труда». Раз на производство данного товара начинает затрачиваться меньшее количество труда, то в результате этого уменьшается и то количество труда, которое может быть куплено в обмен на данный товар. Изменение количеств «''затраченного'' труда» является, следовательно, ''причиной'' изменений количеств «''покупаемого'' труда», а тем самым и стоимости, ''мерилом'' или показателем которой последний служит. Стоимость товара ''определяется затраченным'' на его производство трудом и ''измеряется покупаемым'' в обмен за него трудом.

Таким образом стоимость товара определяется теперь у Смита двояким образом: 1) количеством труда, ''затраченного'' на его производство, и 2) количеством труда, которое может быть ''куплено'' в обмен за данный товар. Противоречат ли друг другу оба эти определения? С ''количественной'' стороны оба эти определения ''совпадают'' при наличии определенных ''социальных условий''. Представим себе общество ''простых'' товаропроизводителей или ремесленников, владеющих средствами производства. Каждый из них в обмен за продукт собственного 10‑часового труда (например, за сукно) приобретает продукт чужого 10‑часового труда (например, стол). Он как бы покупает чужой труд (овеществленный в столе) в размере как раз равном количеству труда, затраченного им самим на производство сукна. В таком случае мы можем безразлично сказать, что стоимость сукна определяется: 1) количеством затраченного на его производство труда или 2) количеством труда, покупаемого в обмен за него. Количество «''затраченного'' труда» вполне совпадает с количеством «''покупаемого'' (''овеществленного'') труда». В простом товарном хозяйстве труд выполняет ''двойную'' функцию: «покупаемый труд» служит ''мерилом'' стоимости продуктов, «затраченный труд» является ''регулятором меновых пропорций'' товаров. «При первобытном, некультурном состоянии общества, предшествовавшем накоплению капиталов и обращению земли в частную собственность, соотношение между количествами труда, необходимого для приобретения различных предметов, было, кажется, единственным основанием, которое могло служить руководством при обмене этих товаров на другие». В «первобытном» обществе, под которым в сущности понимается простое товарное хозяйство, обмен продуктов подчинялся ''закону трудовой стоимости''.

До сих пор оба пути исследования Смита, из которых один вел от мерила стоимости к покупаемому труду, а другой от причин изменений стоимости к затраченному труду, шли параллельно и могли быть согласованы, так как в условиях простого товарного хозяйства покупаемый (овеществленный) труд ''равнялся'' затраченному. Но Смит не ограничивался изучением простого товарного хозяйства, его прежде и больше всего интересовали явления окружавшего его капиталистического хозяйства. Наряду с «''ремесленным''» мотивом, в его теории стоимости звучит и мотив «''капиталистический''». Если для ремесленника товар есть средство для приобретения чужого ''продукта'' (или чужого ''овеществленного'' труда), то для капиталиста он служит средством для приобретения чужого ''живого'' труда. Смит твердо помнит, что при капитализме наемный рабочий получает только часть продукта собственного труда, следовательно, меньшее количество овеществленного труда (товара) обменивается на большее количество живого труда (рабочей силы). За продукт 10‑часового труда капиталист покупает 12 часов живого труда рабочих. Отсюда следует, что количество труда, ''затраченное'' на производство товара, уже ''не равняется'' количеству живого труда, ''покупаемого'' в обмен за данный товар. Оба определения стоимости, совпадавшие в условиях простого товарного хозяйства, далеко расходятся в хозяйстве капиталистическом. Смит поэтому очутился перед необходимостью решительного выбора: стоимость товара должна определяться ''либо'' затраченным на его производство трудом, ''либо'' покупаемым в обмен за него (живым) трудом. Вместо того, чтобы принять первую, правильную точку зрения и сказать, что в капиталистическом обществе стоимость продуктов также определяется трудом, затраченным на их производство (хотя, в отличие от простого товарного общества, количество этого труда не совпадает с количеством докупаемого живого труда), Смит делает противоположный вывод. Он по-прежнему твердо держится мнения, что стоимость продукта определяется (измеряется) количеством ''покупаемого'' в обмен за него (живого) труда. А так как это количество труда ''больше'' количества труда, затраченного на производство данного продукта, то «''затраченный'' труд» уже ''не служит'' регулятором стоимости продуктов, каковым он служил в простом товарном хозяйстве. В ''капиталистическом обществе закон трудовой стоимости перестал действовать''.

Но если так, то чем же определяется стоимость продукта в ''капиталистическом'' хозяйстве? Предположим, что капиталист затратил капитал в 100 руб. (Смит предполагает, что весь капитал затрачивается на наем рабочей силы, и игнорирует затраты на постоянный капитал<ref>См. ниже, 24-ю главу.</ref>) на наем рабочих, которые производят для него товар стоимостью в 120 руб. Чем определяется (измеряется) стоимость этого товара? Она, как известно, определяется (измеряется) количеством (живого) труда, которое капиталист может купить в обмен за этот товар. На сумму в 120 р. капиталист может купить, во-первых, ''такое же количество труда'' наемных рабочих, сколько ''затрачено'' на изготовление данного товара (т. е. на 100 руб. или на сумму заработной платы), и, во-вторых, еще ''добавочное'' количество труда на остающуюся сумму в 20 руб., составляющую прибыль капиталиста. Следовательно, стоимость товара определяется (измеряется) уже не количеством труда, затраченного на его производство (на самом деле вместо затраченного труда Смит подставляет здесь «оплаченный труд», т. е. заработную плату или «стоимость труда»). Стоимость товара теперь достаточно велика для того, чтобы, во-первых, оплатить полностью ''затраченный'' на его производство труд, и, во-вторых, доставить сверх этого известную сумму ''прибыли''. Иначе говоря, стоимость товара в капиталистическом хозяйстве определяется как ''сумма заработной платы и прибыли'' (а в некоторых случаях и ''ренты''), т. е. как сумма «''издержек производства''» в широком смысле слова. Здесь Смит покидает почву теории трудовой стоимости, заменяя ее ''теорией издержек производства''. Если раньше Смит определял стоимость товара количеством затраченного на его производство труда, то теперь она определяется как сумма заработной платы, прибыли и ренты. Если раньше Смит говорил, что стоимость товара ''разлагается'' на доходы (заработную плату, прибыль и ренту), то теперь он говорит, что она ''составляется'' из доходов, которые таким образом выступают в роли «источников» меновой стоимости товара. ''Доходы'' предполагаются как нечто ''первичное'', данное, а ''стоимость'' товара — как нечто ''вторичное'', производное, составленное в результате сложения отдельных доходов. ''Величина стоимости'' товара зависит от «естественного размера» ''заработной платы'', ''прибыли'' и ''ренты''<ref>Подробнее об этом см. следующую главу.</ref>.

Резюмируя ход мысли Смита, можно сказать, что его теория стоимости страдает основным пороком ''двойственности'' общего методологического подхода. Исследование ''причин'' изменений стоимости приводит Смита к понятию «''затраченного'' труда», а поиски ''мерила'' стоимости, исходящие из индивидуалистического понимания разделения труда, приводят его к понятию «''покупаемого'' труда». Оба эти понятия труда рассматриваются опять-таки с двойственной стороны, ''объективной'' и ''субъективной'', но преимущественно, с первой. Далее, понятие «покупаемого труда» также раздваивается и выступает то преимущественно в виде «покупаемого ''овеществленного'' труда» (обмен между простыми товаропроизводителями или обмен товара на товар), то в виде «покупаемого ''живого'' труда» (обмен между капиталистом и рабочим, или обмен товара как капитала на труд как рабочую силу). Поскольку преобладает первый, «''ремесленный''» мотив, «труд покупаемый признается ''равным'' труду затраченному, и стоимость товара может быть определена безразлично первым или последним. Здесь Смит выступает как теоретик ''трудовой стоимости'', и методологический дуализм его теории затушевывается благодаря тому, что оба путь его исследования текут параллельно и согласно. Но там, где вперед выступает «''капиталистический''» мотив, оба пути исследования и оба понятия труда (затраченного и покупаемого) далеко расходятся. В капиталистическом хозяйстве речь идет об обмене овеществленного в товаре труда на большее количество живого труда, — обмене не-эквивалентов, которого Смит не может объяснить с точки зрения трудовой стоимости. Здесь Смит, по-прежнему сохраняя роль ''мерила'' стоимости за «''покупаемым'' трудом», вынужден ''отказаться'' от признания «''затраченного'' труда» в качестве регулятора меновых пропорций. Здесь стоимость товара зависит уже не от «затраченного труда», а от величины доходов отдельных участников производства (т. е. от заработной платы, прибыли и ренты). Идея трудовой стоимости, являющаяся одним из основных мотивов в мышлении Смита, не была им выдержана до конца, и в применении к капиталистическому хозяйству была заменена ''теорией издержек производства''. Теория трудовой стоимости Смита разбилась о подводный камень: о невозможность согласовать с ней ''обмен овеществленного труда на живой'' (или капитала на труд).

Пока Смит не выходил за пределы простого товарного хозяйства, скрытые в его теории противоположные элементы (регулятор изменений стоимости и мерило стоимости, затраченный труд и покупаемый труд, покупаемый овеществленный труд и покупаемый живой труд) могли еще кое-как сохранять свое неустойчивое равновесие. Но как только исследование Смита вступало в область капиталистического хозяйства, неустойчивое равновесие нарушалось, и с яркостью проявлялся дуалистический характер построений Смита. Каждая из сторон смитовского учения была воспринята последующими экономическими школами и получила дальнейшее развитие. Рикардо развил одну сторону смитовской теории и с величайшей последовательностью определял стоимость товаров трудом, ''затраченным'' на их производство. Мальтус развил другую сторону смитовской теории и определял стоимость товаров трудом, ''покупаемым'' в обмен за них. Та же судьба постигла проникнутое дуализмом учение Смита о соотношении между стоимостью продукта и доходами участников производства. Учение Смита, что стоимость товара ''разлагается'' на заработную плату, прибыль и ренту, легло в основу теории Рикардо, освободившего его от внутренних противоречий. Ошибка же Смита в данном вопросе, заключавшаяся в попытке вывести стоимость товара ''из доходов'' (заработной платы, прибыли и ренты), была воспринята Сэем и развита им в виде теории «производительных услуг». И в данном вопросе, как и в других, основное ценное ядро мысли Смита получило дальнейшее развитие у Рикардо, Родбертуса и Маркса, побочные же ответвления его мысли были использованы так называемыми «вульгарными» экономистами.


=== Глава 23. Теория распределения ===

При всех недостатках и противоречиях смитовской теории распределения, — устранить которые выпало на долю Рикардо и Маркса, — за Смитом остается следующая огромная заслуга: он дал правильную схему ''классового деления и форм дохода'', присущих капиталистическому хозяйству. Основными классами современного общества Смит считает ''предпринимателей-капиталистов'', наемных ''рабочих'' и ''землевладельцев'', — деление, принятое наукой и в настоящее время. Основными формами дохода он считает ''прибыль'', ''заработную плату'' и ''земельную ренту''. Чтобы понять всю плодотворность этого деления классов и доходов, которое в настоящее время кажется общеизвестным, сравним учение Смита с физиократическим.

Кенэ делил общество на ''три'' класса: землевладельческий, земледельческий (производительный) и торгово-промышленный (непроизводительный). В этой схеме деление классов смешано с различием отраслей производства (сельского хозяйства и промышленности). Тюрго значительно улучшил эту схему разделением каждого из последних двух классов на два класса: капиталистов-предпринимателей и наемных рабочих. Получилось ''пятичленное'' деление: землевладельцы, сельскохозяйственные предприниматели (фермеры), сельскохозяйственные рабочие, промышленные предприниматели и промышленные рабочие<ref>См. выше 13-ю главу.</ref>. В схеме Тюрго классовое деление прекращается с делением отраслей производства. У Смита второй класс соединен вместе с четвертым в один класс ''капиталистов-предпринимателей''. Точно так же третий и пятый классы слились в одни класс наемных рабочих. Получилось опять ''трехчленное'' деление, из которого, однако, вытравлено физиократическое противопоставление земледелия промышленности и с полной ясностью проведено (намеченное уже у Тюрго) классовое противопоставление капиталистов-предпринимателей и наемных рабочих.

Еще более важное значение имеет систематически проведенная Смитом ''классификация доходов''. Физиократы в сущности знали только два основных вида доходов: ''земельную ренту'' (чистый доход) и ''заработную плату''. Предпринимательская прибыль в их построениях отсутствует: она разлагается на возмещение капитала, с одной стороны, и необходимые средства существования (т. е. заработную плату) промышленников, фермеров и торговцев, с другой стороны. Капиталистическая прибыль приравнена к заработной плате, или, вернее, обе эти формы дохода мыслятся по образцу дохода или «пропитания» самостоятельного ремесленника.

''Игнорирование прибыли'', отражавшее отсталость капиталистического развития Франции XVIII века, было уже невозможно в более развитой Англии. Уже английские меркантилисты обращали усиленное внимание на прибыль, которая, однако, была им известна преимущественно в форме торговой прибыли. Успехи промышленного капитализма нашли свое отражение в схеме Смита, который признает основной формой дохода именно ''промышленную прибыль'' в широком смысле слова (включая и прибыль фермеров). Другую форму дохода, занимавшую умы меркантилистов, ''ссудный процент'', Смит считает производной: процент представляет собой часть прибыли, уплачиваемую промышленником заимодавцу за пользование его капиталом.

Выделив в качестве особого дохода ''прибыль'', Смит тщательно отграничивает ее от ''заработной платы''. Он возражает против мнения, что «прибыль есть только другое название заработной платы за особый вид труда — за труд по надзору и управлению делом». Размер прибыли зависит от величины вложенного в дело капитала, а не от количества труда, который капиталистом затрачивается на надзор. Следовательно, «прибыль совсем не похожа на заработную плату и устанавливается совсем на других началах».

С другой стороны, заработную плату рабочего Смит отграничивает не только от ''прибыли'' капиталиста, но и от дохода ''ремесленника''. В Англии XVIII века ремесло играло еще крупную роль, и естественно, что в рассуждениях Смита часто появляется фигура ремесленника. Но, находясь под сильным влиянием успехов промышленного капитализма и даже преувеличивая эти успехи, Смит утверждает, что «такие случаи (когда продукт изготовляется за свой счет «независимым рабочим», т. е. ремесленником. — ''И. Р.'') повторяются не очень часто, и во всех странах Европы на одного независимого рабочего приходится двадцать таких, которые ''работают на хозяина''». Поэтому «под заработной платой везде разумеется то, чем она является обыкновенно, когда рабочий и владелец капитала, употребляющий его в дело, два разные лица». Под заработной платой в точном смысле слова разумеется доход рабочего, лишенного средств производства, а не работника (ремесленника), обладающего таковыми. При этом к числу рабочих Смит относит, по-видимому, не только немногочисленных еще в его время рабочих крупных мануфактур, но и кустарей, занятых исполнением заказов для скупщиков-раздатчиков: промышленники часто изображаются им в виде лиц, снабжающих рабочих «материалами для работы».

Но если Смит, в отличие от Кенэ, не отождествляет прибыли и заработной платы с доходом (пропитанием) ремесленника, то он склонен к ошибке противоположного характера. Он объявляет, что доход ремесленника (и крестьянина) включает в себя и заработную плату и прибыль, в то время как на самом деле этот недифференцированный доход мелкого самостоятельного производителя имеет особый характер, отличный от обоих упомянутых форм дохода.

Отмеченная ошибка Смита, заключающаяся в перенесении категорий капиталистического хозяйства на предшествовавшие ему формы хозяйства, не умаляет заслуг Смита, поскольку речь идет о теории капиталистического общества. Смит правильно понял классовую структуру последнего и характеризующие его формы дохода. Выделением прибыли как особого вида дохода Смит сделал большой шаг вперед в постановке ''проблемы прибавочной стоимости''. Меркантилисты знали прибавочную стоимость в виде ''торговой прибыли'', извлекаемой из процесса обращения при помощи обмена не-эквивалентных товаров. Физиократы искали происхождение прибавочной стоимости в сфере производства, но при этом под прибавочной стоимостью понимали только ''земельную ренту'', так как прибыль они свели к необходимым средствам существования капиталистов и тем включили ее в издержки производства. Смит же благодаря тому, что он выделил прибыль и понял, что она составляет чистый доход капиталиста, сверх возмещения его издержек производства, связал проблему ''промышленной прибыли'' с проблемой ''прибавочной стоимости''.

Если физиократы интересовались только происхождением земельной ренты, — этого, с их точки зрения, единственного чистого дохода, — то Смит включением прибыли в чистый доход ''расширил проблему прибавочной стоимости''. Из проблемы ''ренты'', каковой она была у физиократов, она превращается в проблему происхождения ''всех видов чистого или нетрудового'' дохода: земельной ренты, прибыли и процента. При этом на первое место выдвигается именно вопрос о происхождении ''прибыли''. ''Процент'' правильно рассматривается Смитом как часть прибыли. Что касается ''земельной ренты'', то объяснение ее у Смита очень слабо, страдает вопиющими противоречиями и обнаруживает сильное влияние физиократической доктрины. Источник ренты Смит ищет: 1) то в ''монопольной цене'' земледельческих продуктов, объясняемой наличием постоянного повышенного спроса на них; 2) то в ''физической производительности'' земли, которая «производит гораздо большее количество пищи, чем сколько необходимо для содержания труда» и оплаты прибыли; 3) то, наконец, в ''труде'' земледельческих рабочих. Рента, следовательно, выступает у Смита то как «монопольная плата» или надбавка к стоимости земледельческого продукта, то как «продукт природы, который остается по вычете всего, что может считаться делом человеческих рук», то как «часть того, что он (земледельческий рабочий) собрал или произвел своим трудом», — часть, которая отдается землевладельцу как монопольному собственнику земли. Последнее объяснение, находящееся в согласии с идеей трудовой стоимости, появляется лишь мимоходом в смитовской теории ренты, обнаруживающей сильнейшее влияние физиократов.

С большей силой проявляется ''идея трудовой стоимости'' в смитовской ''теории прибыли''. Вопрос о происхождении прибыли как самостоятельного вида дохода неизбежно должен был вывести Смита за пределы физиократической теории прибавочного продукта. Если физической производительностью природы можно было еще объяснять происхождение ренты как появляющегося в земледелии избытка прибавочной стоимости над суммой прибыли, то такое объяснение уже явно не годилось для прибыли, этого обычного и наиболее часто встречающегося вида прибавочной стоимости. Ведь прибыль получается не только в земледелии, но и в промышленности, где, по мнению Смита, «природа не делает ничего, а все делается руками человека»<ref>На самом деле и в промышленном труде необходимо содействие сил природы. Противоположное мнение Смита характерно для мануфактурного периода с его преобладанием ручного труда и отсутствием машин. Возможно, что это, по существу ложное, представление сыграло, однако, положительную роль в развитии Смита: оно дало ему возможность преодолеть физиократическое учение и признать источником стоимости и прибавочной стоимости человеческий труд, а не природу.</ref>. Очевидно, что именно в ''человеческом труде'' приходится искать источник прибыли. Проблема ''прибавочной стоимости'' (чистого дохода), поставленная физиократами, была теперь тесно связана с ''теорией трудовой стоимости'', намеченной у меркантилистов. В этом синтезе заключается одна из величайших заслуг Смита.

Действительно, при всех противоречиях и недоговоренностях смитовской теории прибыли, Смит все же явно склоняется к мнению, что прибыль есть присваиваемая себе капиталистом ''часть стоимости продукта'', созданного ''трудом рабочего''. «В первобытном состоянии общества, предшествовавшем захвату земель в собственность и накоплению капиталов, весь продукт целиком принадлежит рабочему». Но с тех пор, как земля была захвачена в частную собственность и появилось «накопление капиталов», часть продукта труда рабочего уходит в виде ренты землевладельцу, а другая часть в виде прибыли капиталисту. Откуда же появилось «накопление капиталов»? Смит, в духе всех идеологов молодой буржуазии, дает такое объяснение: более трудолюбивые и благоразумные люди не расходовали всего продукта своего труда, а части его «сберегали», постепенно накопляя капитал. Капитал есть «сбереженный» продукт труда его владельца или предков последнего. «Капиталы умножаются сбережением и уменьшаются вследствие расточительности и дурного ведения дел». «Непосредственной причиной умножения капиталов является бережливость, а не труд». Эта наивная легенда о ''происхождении капиталов из'' «''сбережения''» долгое время господствовала в буржуазной науке и была опровергнута Марксом, который нарисовал картину первоначального накопления капиталов при помощи торговых монополий, грабежа колоний, обезземеления крестьян, эксплуатации кустарей и рабочих и т. п.

Несмотря на это наивное учение о происхождении капиталов, Смит отлично понимает, что в обществе с уже совершившимся «накоплением капиталов» масса населения, лишенная средств производства (в широком смысле, включая и средства существования для своего прокормления во время работы), попадает в сильнейшую зависимость от лиц, имевших счастье «сберечь» и накопить капитал. «Большая часть рабочих нуждается в хозяине, который снабжал бы их материалами для работы, платил бы им вперед заработную плату и содержал бы их до полного окончания работы. Хозяин берет себе часть продукта их труда или той стоимости, которую последний прибавляет к обрабатываемому материалу; эта-то часть и составляет прибыль хозяина». Прибыль есть «''вычет из продукта труда''» рабочих, присваиваемый себе капиталистом. Рабочие вынуждены согласиться на такой «вычет», так как без хозяина, вкладывающего в дело капитал, не имеют средств для ведения дела и прокормления себя во время работы.

Таким образом Смит признает ''труд'' источником ''стоимости'' всего продукта, а следовательно, и той части стоимости, которая в виде ''прибыли'' получается капиталистом. Но, как мы видели в предыдущей главе, Смит оказался не в состоянии провести идею трудовой стоимости до конца. Понятно поэтому, что и его теория распределения не продумана до конца и проникнута глубокими противоречиями. Мы видели, что в капиталистическом обществе труд, затраченный на производство продуктов, по мнению Смита, уже не является регулятором стоимости последних: стоимость или «естественная цена» продуктов определяется как сумма естественной заработной платы, естественной прибыли и естественной ренты. Размер заработной платы, прибыли и ренты принимается за нечто первичное, данное, а стоимость продукта получается как результат сложения всех этих трех сумм дохода. Теория ''трудовой стоимости'' подменяется теорией ''издержек производства''.

Тем самым меняется и характер ''теории распределения''. Если раньше она строилась вполне правильно на основе ''теории стоимости'', то теперь, наоборот, последняя строится на основе ''теории распределения''. Нельзя теперь объяснять заработную плату и прибыль, как части стоимости продукта, ибо последняя может быть объяснена нами лишь после того, как мы определили размер ее «составных частей», заработной платы и прибыли. Когда Смит говорил, что прибыль есть «вычет» из стоимости продукта, он должен был бы, если бы был последовательным до конца, прийти к выводу, — сделанному впоследствии Рикардо, — что доля прибыли может увеличиться лишь за счет уменьшения доли заработной платы. Теперь же он утверждает, что повышение прибыли вызывает лишь повышение стоимости продукта, не отражаясь на заработной плате. При такой постановке теории распределения исследователь должен прежде всего найти естественный размер ''заработной платы'' и ''прибыли'', чтобы потом при их помощи определить и стоимость продукта. Смит и делает такую попытку объяснения заработной платы и прибыли ''независимо от теории стоимости'', — попытку, которая не могла не кончиться неудачей.

Чем же определяется абсолютный размер ''прибыли''? Ответа на этот вопрос Смит даже не пытается дать, а ограничивается попыткой объяснить ''относительные'' изменения прибыли, ее повышение и понижение. Смит различает ''прогрессирующее'', ''стационарное'' и ''регрессирующее'' состояния народного хозяйства. Первое из них характеризуется накоплением и умножением общей суммы капитала в стране, при втором сумма капитала поддерживается на прежней высоте, при третьем капитал сокращается, и страна идет к разорению. В первом состоянии обилие капиталов приводит к ''понижению'' прибыли (и процента), в то время как заработная плата, благодаря конкуренции капиталистов из-за рабочих рук, ''повышается''. Именно этим Смит и объясняет наблюдавшееся в Европе за время с XVI по XVIII век ''понижение средней нормы процента''. Только в молодых, быстро прогрессирующих колониях с свободной девственной почвой, испытывающих недостаток и в рабочих руках и в капиталах, заработная плата и прибыль могут ''одновременно'' стоять на ''высоком'' уровне. При стационарном состоянии общества рынок полностью насыщен капиталами и рабочими руками; поэтому и прибыль и заработная плата устанавливаются на очень ''низком'' уровне. Наконец, при регрессирующем или деградирующем состоянии общества недостаток капиталов вызовет ''повышение'' нормы прибыли и ''понижение'' заработной платы. Смит, как видим, ограничивается поверхностным объяснением изменений уровня прибыли ''обилием или недостатком капиталов''.

Более удачной является смитовская ''теория заработной платы'', в которой можно встретить много метких наблюдений и правильных замечаний. Особую привлекательность придает ей высказываемое Смитом на каждой странице горячее сочувствие рабочим. Но, с теоретической точки зрения, его учение о заработной плате также страдает непоследовательностью я противоречиями.

Среди экономистов XVII и XVIII веков почти всеобщим признанием пользовался так называемый ''железный закон заработной платы'', получивший наиболее отчетливую формулировку у физиократов<ref>См. выше, 3-ю и 13-ю главы.</ref>. Последние доказывали, что размер заработной платы, в виде общего правила, не превышает максимума средств существования, необходимых для прокормления рабочего и его семьи. Смит не хочет полностью присоединиться к этому утверждению, которое, по его мнению, не соответствует реальным фактам. За время с XVII до середины XVIII века заработная плата английских рабочих повышалась и в эпоху Смита достигла высокого уровня, явно превышая, по его мнению, минимум средств существования. Чем же объясняется этот подъем заработной платы? Тем же, чем Смит объяснял падение нормы прибыли в период XVI—XVIII веков: процветанием хозяйства и накоплением капиталов, которые предъявляют усиленный спрос на рабочие руки. ''Быстрое накопление капитала'' (а не абсолютный размер его) требует увеличения числа рабочих рук: ''высокая заработная плата'' и дает рабочим возможность вырастить большее число детей, при чем размер заработной платы должен установиться как раз на таком уровне, чтобы темп размножения населения приблизительно соответствовал темпу возрастания спроса на труд. Иначе происходит дело в стационарном обществе. При стационарном состоянии капиталов, затрачиваемых на наем рабочих, наличного числа рабочих хватает для удовлетворения спроса на труд, и «хозяевам не приходится наддавать цену, чтобы отбивать рабочих друг от друга». Заработная плата ''понижается'' до уровня ''минимума средств существования'', темп размножения рабочих замедляется, и численность рабочего класса остается на одном и том же уровне. Наконец, в деградирующей стране, где «заметно уменьшались бы средства, назначенные для содержания труда», спрос на рабочих становился бы все меньше, и заработная плата упала бы ниже указанного минимума, «до уровня, при котором рабочие влачили бы самое несчастное, жалкое существование». Нищета, голод и смертность уменьшили бы количество населения до уровня, требуемого уменьшившимися размерами капитала.

Итак, размер заработной платы зависит от соотношения между предложением труда и спросом на труд, иначе говоря, от ''темпа возрастания капиталов'' или фондов, затрачиваемых на наем рабочих. Смит, следовательно, дает в зачаточном виде теорию ''фонда заработной платы'', впоследствии приобретшую широкое распространение в кругах буржуазных ученых<ref>См. ниже, в V отделе.</ref>. Но у него идея фонда заработной платы еще смешивается с идеей ''минимума средств существования'' как центра тяготения заработной платы. «Дело безусловной необходимости, чтобы человек мог жить своим трудом, и чтобы заработная плата его была достаточна по крайней мере для его пропитания; в большинстве же случаев требуется несколько больше этого, ибо иначе рабочий не будет в состоянии содержать семью, и раса таких рабочих прекратилась бы с первым поколением». Но, как мы уже видели, по мнению Смита, заработная плата действительно тяготеет к минимуму средств существования лишь при ''стационарном'' состоянии капиталов или спроса на труд. При возрастании капиталов заработная плата ''превышает'' этот уровень, при сокращении капиталов опускается ''ниже'' его. По-видимому, понижение заработной платы ниже указанного уровня сам Смит считал временным и преходящим, так как нищета и смертность скоро сократили бы число рабочих в соответствии с сократившимся спросом капитала на труд. Но зато, с другой стороны, Смит считал возможным ''длительное превышение'' заработной платы над минимумом средств существования, если только поощряемое высокой заработной платой размножение рабочих не обгоняет темпа накопления капитала и возрастания спроса на труд. Эта вера в возможность длительного повышения благосостояния рабочих, — навеянная отчасти фактом повышения заработной платы английских рабочих за время с XVII до середины XVIII века, — отличала оптимистическое мировоззрение Смита от пессимистических взглядов его последователей, например Рикардо.

При всем своем оптимизме Смит признавал, что и в прогрессирующем обществе заработная плата не будет превышать минимума, необходимого для того, чтобы темп размножения рабочих соответствовал ''потребности капитала в рабочих руках''. Об этом позаботятся уже сами капиталисты: пользуясь ''социальным превосходством сил'' в борьбе с рабочими, — благодаря своей ''немногочисленности'', облегчающей соглашения между ними, покровительству ''закона'' и ''невозможности'' для рабочего просуществовать без работы хотя бы короткое время, — они всегда имеют возможность низвести заработную плату до того уровня, ниже которого она не может опуститься при данном состоянии (прогрессирующем, стационарном или регрессирующем) капиталов и богатства. Из этого признания социального превосходства сил на стороне капиталистов Смит, однако, не делает вывода о необходимости для рабочих усиления своей социальной позиции в борьбе с капиталистами путем стачек и объединения в профессиональные союзы. При всем своем сочувствии к нуждам рабочих, Смит не верит, чтобы коалиции рабочих могли улучшить их положение: при прогрессирующем состоянии общества они излишни, так как заработная плата будет подниматься и без них, в силу чисто экономических причин; при стационарном или регрессирующем состоянии общества они бессильны предотвратить падение заработной платы. Эта ''недооценка роли рабочих коалиций'' отражала детское состояние рабочего движения в эпоху Смита и вполне гармонировала с его общими взглядами, в силу которых хозяйственная жизнь должна быть предоставлена свободной игре индивидуальных ''интересов отдельных лиц''.


=== Глава 24. Учение о капитале и производительном труде ===

Мы видели, что, в отличие от физиократов, кругозор которых был ограничен сферой сельскохозяйственного производства, Смит считал главной формой чистого дохода (прибавочной стоимости) не ренту, а прибыль. Но прибылью Смит считал «доход, получаемый с капитала». Вполне понятно поэтому, что и ''учение о капитале'' получило у Смита гораздо более широкую и правильную разработку чем у физиократов. Меркантилисты понимали под капиталом чаще всего ''денежную сумму'', отдаваемую в ссуду ''под проценты''. Физиократы сорвали с капитала денежный покров и объявили капиталом (Кенэ употребляет термин «авансы», Тюрго — «капиталы») ''средства производства'', употребляемые в ''земледелии'' и содействующие извлечению из земли «чистого продукта». Не имея ясного понятия о прибыли, физиократы ошибочно выдвинули на первый план роль капитала как фактора, содействующего умножению земельной ренты. Смиту принадлежит та заслуга, что он: 1) распространил понятие капитала, ограниченное у физиократов только сферой земледелия, также на ''промышленность'' и 2) тесно связал понятие капитала с ''понятием прибыли''.

Под влиянием Родбертуса и Адольфа Вагнера, буржуазные экономисты нередко проводят различие между двумя понятиями капитала: «''народно-хозяйственным''» и «''частно-хозяйственным''». Под первым понимается совокупность имеющихся во всем обществе продуктов труда, служащих для дальнейшего производства. Под вторым понимается всякая сумма стоимости, доставляющая ее владельцу постоянный нетрудовой доход. Первое понимание капитала исходит из односторонней, материально-технической точки зрения: под капиталом понимаются произведенные средства производства, независимо от их социальной формы, и первобытный охотник объявляется «капиталистом» на том основании, что он имеет лук и стрелы, — нелепый вывод, часто фигурировавший в рассуждениях классиков и их эпигонов. Второе понимание капитала, напротив, отрывает понятие капитала от материального процесса производства и оставляет без всякого ответа вопрос, откуда берется нетрудовой доход, доставляемый капиталом.

И в данном случае, как во многих других, родоначальником ''обоих понятий капитала'' следует считать Смита. По мнению Смита, имущество отдельного лица, если оно достаточно велико, делится на две части. «Одна часть, с которой владелец рассчитывает ''получить доход'', называется его ''капиталом'', а другая часть идет непосредственно на его собственное потребление». Капитал есть имущество, приносящее владельцу постоянный нетрудовой доход в виде прибыли. ''Понятие капитала'' тесно связано с ''понятием прибыли'', — и в этом главное достоинство приведенного определения.

Но Смит понимает, что приведенным, «''частно-хозяйственным''» определением капитала ограничиться нельзя. Ведь с точки зрения указанного определения, жилой дом, сдаваемый в аренду его владельцем, представляет для последнего капитал; а между тем очевидно, что такой дом, используемый непосредственно для целей потребления, «не может ни давать прибыли целому обществу ни исполнять по отношению к последнему роль капитала». Ввиду этого Смит, наряду с приведенным определением капитала, говорит часто о капитале в «''народно-хозяйственном''» или ''материально-техническом'' смысле, понимая под ним «''накопленный запас произведений''», служащих для ''дальнейшего производства'', а именно: 1) необходимые для работы сырые материалы, 2) орудия производства и 3) средства существования для рабочих.

Оба определения капитала остаются у Смита ''не согласованными'', так как, благодаря спутанности своего учения о прибавочной стоимости, он не может проследить, каким образом капитал, вложенный в земледелие, промышленность и торговлю (Смит ошибочно ставит знак равенства между производительным капиталом, вложенным в земледелие и промышленность, и товарно-торговым капиталом), обладает способностью приносить постоянный доход в виде прибыли. Двойственность учения Смита о капитале ярко проявляется также в том, что под капиталом он то правильно понимает ''сумму стоимости'', расходуемую предпринимателем на покупку машин, сырья и т. п., то ошибочно принимает за капитал самые машины, сырье и т. п. ''в натуре''. Смешение материально-технических элементов производства (средств производства как таковых) с их данной социальной формой (т. е. с их ролью в качестве капитала), характерное вообще для классической школы, отличает и смитовское учение о капитале.

Неясность учения Смита о капитале отразилась и на учении его о делении капитала на два вида: ''основной'' и ''оборотный''. Зародыши этого учения мы встречали уже у Кенэ, в виде деления авансов на первоначальные и годичные<ref>См. выше, 13-ю главу.</ref>. Смит обобщил эти категории, прилагавшиеся физиократами только к земледельческому капиталу, и распространил их также на капитал промышленный (что вполне правильно) и торговый (что неправильно, так как деление на основной и оборотный относится только к производительному, а не торговому капиталу). Но, наряду с ценными мыслями, это учение Смита содержит и немало ошибок. Различие между оборотным и основным капиталами основано на различной продолжительности их обращения: стоимость первого (например, сырья) целиком возмещается фабриканту из цены его продукта по истечении ''одного периода производства''; стоимость последнего (например, машины) возмещается частично и погашается полностью лишь по истечении ''многих периодов производства''. Для Смита это различие осталось неясным. Внимание его было обращено на ''материально-вещную'' сторону явления, на самую машину в натуре, а не на ее стоимость. Если ''стоимость'' машины, хотя медленно и по частям, все же входит в обращение, то сама ''машина в натуре'' остается навсегда, до полного своего изнашивания, у фабриканта. Смит поэтому приходит к странному выводу, будто основной капитал вовсе ''не входит в обращение'': он доставляет прибыль «без перехода из рук в руки и без дальнейшего обращения», в отличие от оборотного капитала (например, сырья), который «постоянно выходит из рук своего владельца в одной форме и возвращается к нему в другой форме». К каким нелепостям Смита приводит такое определение, видно из того, что стоимость семян, сохраняемых фермером для будущего засева, он вынужден отнести к основному капиталу на том основании, что эти семена остаются в руках самого фермера. На основании того же определения Смит считает оборотным капиталом товары, находящиеся в руках купца-продавца, хотя в данном случае эти товары вообще представляют собой не производительный, а товарно-торговый капитал.

Своим учением о капитале Смит близко подошел к проблеме ''воспроизводства'', которая включает в себя и проблему о соотношении между ''капиталом'' и ''доходом''. По сравнению с физиократами, Смит и этой проблеме дал более широкую постановку. Физиократы думали, что процесс воспроизводства (включающий в себя не только воспроизводство капитала, но и производство чистого дохода) имеет место только в земледелии. Смит понимал, что и в промышленности происходит образование ''чистого дохода'' в виде ''прибыли''. Но в дальнейшем анализе проблемы воспроизводства Смит сделал грубейшие ошибки.

Мы видели, что часть капитала расходуется, по учению Смита, на покупку орудий производства (основной капитал) и сырья (оборотный капитал). Отсюда, казалось, следует, что стоимость произведенного годичного продукта всего общества должна прежде всего возместить сумму указанного израсходованного ''капитала''; только остаток сверх этой суммы образует ''доход'' общества, разделяющийся между тремя общественными классами в виде заработной платы, прибыли и ренты (при чем заработная плата, составляющая доход рабочих, одновременно является частью оборотного капитала, прибыль же и рента составляют прибавочную стоимость или чистый доход). Смит в некоторых местах и подходит к такому правильному пониманию вопроса: «Валовой доход всех обитателей обширной страны обнимает весь годовой продукт их земли и труда; чистый доход — то, что остается свободным в их распоряжении за покрытием расходов по восстановлению, во-первых, их постоянного, и, во-вторых, их оборотного капитала; иначе сказать, то, что они могут, не затрачивая своего капитала, обратить в запас, предназначенный для непосредственного потребления, т. е. израсходовать на свое содержание, на свои удобства и развлечения». Итак, стоимость годичного продукта общества содержит в себе ''не только доходы'' для всех классов общества (т. е. заработную плату, прибыль и ренту), но и воспроизведенный ''капитал'' общества (основной и оборотный).

Подойдя так близко к правильной постановке проблемы воспроизводства, Смит начинает, однако, сомневаться. Его смущает то обстоятельство, что стоимость, которая для одного лица представляет ''капитал'', для другого является ''доходом''. Текстильная машина, купленная фабрикантом сукон, представляет для него основной капитал. Но сумма, уплаченная им за нее машиностроителю и выданная последним в качестве заработной платы рабочим, составляет для рабочих доход (а для машиностроителя возмещение его оборотного капитала). Анализ этих сложных и переплетающихся взаимоотношений между капиталом и доходом был дан Марксом во II томе «Капитала», где он рассматривает процесс воспроизводства общественного продукта с двух сторон: со стороны его материально-вещных элементов (средства производства и средства потребления) и со стороны составных частей его стоимости (воспроизведенный постоянный капитал, заработная плата и прибавочная стоимость). Но Смит, как мы знаем, смешивал материально-вещную и социальную стороны процесса производства, в теории прибавочной стоимости он колебался между различными точками зрения, деление капитала на постоянный и переменный (введенное в науку Марксом) было ему неизвестно. Смит поэтому не мог дать правильное решение проблемы воспроизводства и вышел из смущавших его сомнений при помощи весьма упрощенного приема. Он просто предположил, что стоимость постоянного капитала, например, текстильной машины, может быть ''разложена без остатка на доходы'', т. е. заработную плату плюс прибыль (и рента). Правда, в стоимость этой машины в свою очередь должна войти стоимость постоянного капитала, необходимого для ее изготовления, например, железа. Но стоимость железа опять-таки состоит из заработной платы рабочих, добывавших его, плюс прибыль предпринимателей и т. д. На самом деле приведенное рассуждение доказывает, что на каждой стадии производства стоимость продукта содержит в себе не только доходы участников производства (т. е. заработную плату, прибыль и ренту), но и возмещение постоянного капитала (машин, сырья и т. п.). Смит, однако, делает вывод противоположного характера. Он считает, что стоимость постоянного капитала в последнем счете разлагается без остатка на доходы: заработную плату, прибыль и ренту. Следовательно, «цена всех товаров, составляющих общую сумму ежегодного производства страны, непременно распадается на те же составные три части и должна распределяться между жителями страны в виде вознаграждения за их труд, прибыли с их капитала или ренты с их земли». Если раньше Смит понимал, что из годичного продукта общества одна часть предназначена для возмещения постоянного капитала, то теперь Смит приходит к нелепому выводу, будто ''вся стоимость общественного продукта разлагается без остатка на доходы'', т. е. поступает в личное потребление членов общества. Это ошибочное учение стало господствующим у экономистов классической школы: оно в основном разделялось Рикардо, было возведено в догму Сэем и повторялось еще в середине XIX века Дж. Ст. Миллем<ref>См. ниже в V отделе главу о Сисмонди.</ref>.

Итак, стоимость продукта состоит из заработной платы, прибыли и ренты. А так как заработная плата составляет, по терминологии Маркса, переменный капитал, то приведенная формула может быть выражена следующим образом: ''стоимость продукта состоит из переменного капитала плюс чистый доход'' (прибыль и рента). ''Весь капитал'' предполагается состоящим только ''из переменного капитала''. Часть стоимости продукта, представляющая собой воспроизведенный постоянный капитал, совершенно игнорируется. Но можно ли понять процесс воспроизводства общественного продукта, если игнорируется воспроизводство постоянного капитала, значение которого в капиталистическом хозяйстве столь огромно и все более возрастает? Понятно, что ошибочное представление о разложении стоимости продукта на доходы испортило все учение Смита о воспроизводстве. Смит в данном вопросе остался даже позади Кенэ, который ни на минуту не забывал, что часть годичного продукта предназначена для возмещения изнашивающейся части основного капитала.

Ошибки, допущенные Смитом в анализе процесса воспроизводства вообще, не могли не отразиться и на его понимании расширенного воспроизводства, т. е. ''накопления'' капитала. Если весь капитал состоит из переменного капитала, т. е. расходуется на наем рабочих, то процесс накопления капитала происходит, по-видимому, следующим образом: часть своего дохода (т. е. прибыли) капиталист не тратит на личное потребление, а присоединяет к своему капиталу, т. е. затрачивает на наем рабочих. ''Весь накопляемый капитал расходуется на наем рабочих''. Это ложное положение опять-таки игнорирует необходимость для капиталиста часть своего добавочного капитала затратить на покупку машин, сырья и т. п.

Из изложенного ошибочного учения о накоплении можно было сделать два важных вывода. Во-первых, «всякое увеличение или сокращение капитала естественно стремится увеличить или сократить действительное количество труда», так как весь капитал расходуется на наем рабочих. Следовательно, ''всякое возрастание капитала идет в полной мере на пользу рабочему классу'', вызывая пропорциональное повышение спроса на труд. Сторонники такого утверждения забывали, что на самом деле спрос на труд возрастает не пропорционально росту всего капитала, а лишь пропорционально возрастанию его переменной части. Второй вывод гласит, что ''накопление капитала не означает сокращения личного потребления членов общества''. Если капиталист из своей прибыли в 100 000 р. половину накопляет, то это значит, что на 50 000 руб. он нанимает рабочих. На эту сумму ''личное потребление капиталиста заменяется личным потреблением рабочих''. «Что ежегодно сберегается, то также регулярно и потребляется, как и то, что ежегодно расходуется, — и почти в такое же время; но только потребляется оно другим классом общества», т. е. рабочими. «Потребление остается то же, но потребители будут другие». Поскольку Смит в приведенных словах боролся против примитивного представления мелкого буржуа или крестьянина, которые под накоплением капитала понимают запрятывание золотых монет в чулок или кубышку, он был вполне прав. Накопление капитала сопровождается, конечно, его расходованием. Но он расходуется не только на наем рабочих, но и на покупку машин, сырья и пр. Сумма ''личного'' потребления сокращается за счет ''производительного'' потребления, производство ''средств производства'' растет за счет производства ''средств потребления''. Игнорирование этого обстоятельства лежало в основе классической ''теории рынков'' Сэя- Рикардо, и даже противник этой теории Сисмонди разделял ошибочное учение Смита, что весь годичный продукт общества уходит на личное потребление членов последнего<ref>См. ниже в V отделе главу о Сисмонди.</ref>.

В тесной связи с учением Смита о капитале и доходе находится его в высшей степени интересное и ценное учение о ''производительном и непроизводительном труде''. Мы видели, что весь капитал, по мнению Смита, расходуется на наем рабочих и состоит из заработной платы. Значит ли это, что заработная плата всякого рабочего выплачивается из капитала? Нет, — отвечает Смит, — заработная плата рабочих может выплачиваться либо из ''капитала'', либо из ''чистого дохода'' (прибыли и ренты). На свой капитал капиталист нанимает рабочих, которые своим трудом не только возмещают свою заработную плату, но и доставляют, сверх того, прибыль (прибавочную стоимость). На свой чистый доход (т. е. прибыль) капиталист может купить либо различные товары, либо труд различных работников, служащий для его непосредственного потребления (прислуга, повар, домашний учитель и т. п.). Труд этих лиц доставляет капиталисту определенную потребительную стоимость, но не доставляет ему никакой меновой стоимости и прибавочной стоимости. На этом основано различие между производительными и непроизводительными рабочими. ''Производительными'' называются рабочие, труд которых ''обменивается непосредственно на капитал''; ''непроизводительными'' — рабочие, труд которых ''обменивается непосредственно на доход''. Правда, часть своего дохода капиталист может затратить на наем добавочных производительных рабочих. Но ведь это и значит, что часть дохода превращается в капитал, накопляется или капитализируется. А так как капитал должен доставлять прибавочную стоимость, то приведенная формула может быть выражена и другим образом: ''производительными'' называются рабочие, труд которых ''доставляет прибавочную стоимость'', ''непроизводительными'' — рабочие, труд которых этим свойством не обладает. «Труд фабричного рабочего прибавляет к стоимости перерабатываемого им материала стоимость его содержания и прибыли хозяина. Наоборот, труд прислуги не прибавляет ни к чему никакой стоимости».

Мы видим, таким образом, как с эволюцией понятия ''прибавочной стоимости'' (или чистого дохода) изменялось и понятие ''производительного труда''. Меркантилистам прибавочная стоимость была известна только как ''торговая прибыль'', доставляемая внешней торговлей и притекающая в страну в виде золота и серебра. Поэтому наиболее производительным они считали труд ''купцов'' и ''моряков'', обслуживающих внешнюю торговлю. Физиократы поняли, что прибавочная стоимость создается в процессе производства. Игнорируя прибыль и отождествляя прибавочную стоимость с ''рентой'', они приходили к ошибочному выводу, что производительным является только труд ''земледельческого'' населения. Смит, расширив понятие прибавочной стоимости включением в нее прибыли, тем самым преодолел ограниченность физиократического представления о производительном труде. По учению Смита, производительным является ''всякий наемный труд'' (безразлично земледельческий пли промышленный), обмениваемый непосредственно на ''капитал'' и доставляющий капиталисту ''прибыль''.

Различие между трудом производительным и непроизводительным Смит выводит не из материальных особенностей обоих этих видов труда, а из различия их ''социальной формы''. Исходя из приведенного выше определения, следовало бы признать непроизводительным труд прислуги, нанятой капиталистом для его личного услужения, и производительным труд прислуги, нанятой капиталистом — содержателем большого ресторана. В первом случае наниматель относится к прислуге как покупатель потребитель, в последнем случае как покупатель-капиталист. Хотя труд прислуги с материально-вещественной стороны в обоих случаях одинаков, но различие социально-производственных отношений людей в обоих этих случаях делает труд прислуги т. п.оизводительным, то непроизводительным. Смит, однако, к этому правильному выводу не приходит. Он не может отделить социальную форму труда от его материально-вещественного содержания. Наблюдая окружающие его реальные явления, Смит видит, что на свой капитал предприниматель чаще всего нанимает рабочих, труд которых воплощается в материальных вещах или товарах, а на свой доход чаще всего покупает личные услуги, не обладающие таким свойством. Отсюда он приходит к выводу, что производительным является труд, который «воплощается или овеществляется в каком-нибудь ''материальном предмете'', в подлежащей продаже вещи, которая продолжает существовать хоть некоторое время после того, как закончен обращенный на нее труд». «Наоборот, труд прислуги не воплощается ни в каком определенном предмете ни в какой такой вещи, которую потом можно было бы продать. Услуги этого рода исчезают в тот самый момент, как они оказаны, и почти никогда не оставляют после себя никакого следа в виде стоимости, на которую потом можно было бы приобрести такое же количество услуг».

Здесь, как видим, Смит дает уже ''второе'' определение производительного труда и главным признаком его считает способность создавать ''материальные вещи''. Смит, по-видимому, не сознает, что оба предлагаемых им определения друг с другом не вполне совпадают. С точки зрения первого определения, труд прислуги в ресторане, содержимом на капиталистических началах, является ''производительным''; с точки зрения второго определения, этот труд, не воплощающийся в материальных вещах, всегда признается ''непроизводительным''. Наоборот, труд садовника, которого капиталист содержит на своей даче для ухода за растениями, является, с точки зрения первого определения, ''непроизводительным'', так как он покупается на доход капиталиста, а не на его капитал, иначе говоря, служит для его личного потребления, а не для производства прибавочной стоимости. С точки же зрения второго определения, труд садовника, оставляющий по себе «материальные» результаты в виде цветов и растений, должен быть всегда признан трудом ''производительным''.

В своем ''первом'', правильном, определении Смит берет за критерий различия между трудом производительным и непроизводительным ''социальную форму'' труда, т. е. характер социально-производственных отношений между работником и его нанимателем. Во ''втором'', ошибочном, определении он исходит из ''материально-вещественного'' характера труда, из его способности воплощаться в материальных предметах. И в данном вопросе, как и во многих других, мы видим у Смита характерное для классической школы ''смешение материально-технической стороны производственного процесса с его социальной формой''. Поскольку Смит изучает социальную форму хозяйства, он открывает новые перспективы и является основателем современной политической экономии. Поскольку он смешивает социальную форму хозяйства с его материально-техническим содержанием, он впадает в многочисленные ошибки и противоречия, одним из примеров которых могут служить и его два противоречащих друг другу определения производительного труда.

Эпигоны классической школы, внимание которых было направлено на материально-техническую сторону производства, совершенно не обратили внимания на первое определение производительного труда, данное Смитом, и усвоили только второе, ошибочное. Некоторые из них разделяли мнение Смита о непроизводительности труда, не воплощающегося в материальных вещах. Другие же оспаривали этот взгляд на том основании, что и труд чиновников, солдат, священников и т. п. должен быть признан производительным. Но и сторонники и противники взгляда Смита совершенно не поняли его наиболее ценного, социального определения производительного труда, которое нашло свое дальнейшее развитие у Маркса.