Редактирование: Эвентов Л. Проблема ценности в австрийской школе (раздел)

== Методология ==

Что видит поверхностный исследователь в меновом обществе? Перед его глазами только люди и вещи, но он не замечает общества и его процессов<ref>Каутский, — пред. к кн. Л. Будина — Эконом. система Маркса, пер. с анг. под ред. В. Засулич, 9.</ref>. От его взгляда скрыто, что люди в отправлении своей материальной жизни вступают в «отношения» с природой, но не непосредственно, а через ''социальную организацию'', которая представляет исторически-определенную трудовую систему, характеризуемую специфическими чертами общественного сотрудничества.

С другой стороны, он совершенно не задумывается над тем, что вещи здесь — не просто вещи, но своеобразные живые существа. Он не сознает, что жизнь их отраженная. Иными славами, он не замечает, что люди представляют экономические типы, олицетворенные категории, а вещи выражают общественные формы<ref>«Люди — общественные характеры, продукты определенных общественно-производственных отношений». Капитал, 3, II ч., 217—18, пер. Степанова и Базарова.</ref>.

Специфическую особенность менового общества составляет то обстоятельство, что связь между самостоятельными производителями, из которых оно состоит, осуществляется посредством движения вещей, товаров, т. е., что общественные отношения ''овеществляются'', а вещественные ''олицетворяются''. «Таинственность товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда, как вещественный характер самих продуктов труда, как общественные свойства данных вещей, присущие им от природы. Поэтому и общественные отношения производителей к их совокупному труду представляются им находящимся вне их общественным отношением вещей»<ref>Капитал, I. т., 38—39, пер. Степанова и Базарова.</ref>.

Вскрытый Марксом товарный фетишизм, позволивший ему заглянуть в самые глубины капиталистического хозяйства и показать не только, что (мы видим, но и ''почему'' мы именно так, а не иначе видим, представляет для большинства буржуазных экономистов, не исключая даже и классиков, «объективную форму их мысли». Экономические категории являются для них не выражением общественных отношений, а свойством самих вещей, и поэтому они неизбежно смешивают технические свойства вещи с ее социальной формой. Разумеется, такой подход к анализу хозяйственного процесса не мог быть в научном смысле плодотворным, так как он приковывал внимание исследователя к поверхности экономических фактов.

Но существует еще одна порода экономистов. Перед ними вырисовывается другая сторона явления. Они ищут корней экономических явлений в отдельных людях, а не в вещах. За последними они неизменно видят хозяйствующего субъекта с его многочисленными потребностями, в силу чего между ним и вещью, запас который ограничен, устанавливается отношение, служащее предметом изучения политической экономии. Закономерность, с какой возобновляется человеческая потребность, обусловливает, по их мнению, закономерность хозяйственной деятельности и показывает теоретику путь исследования.

Опираясь на индивидуальное отношение человека к вещи, они, однако, ставят ударение на первом, рассматривая последнюю только, как символ, как носителя человеческого сознания или интереса. Такое превратное понимание подлинной роли вещей в товарном хозяйстве заставляет, между прочим, экономиста, воспитанного на индивидуалистических взглядах австрийской школы, заявлять: «Отношение материальных вещей к теоретической экономии чисто случайное, логически не являющееся необходимым и существенным для рассмотрения, критерий вещности не должен рассматриваться как существенный для определения объекта политической экономии»<ref>A. Ammon — Objekt u. Grundbegriffe der theoret. Nat.-Oek., Archiv für Socialwiss. u. Socialpol., Bd XXIII.</ref>. И, действительно, австрийцы, в особенности Бем-Баверк, на теории ценности и прибавочной ценности прекрасно демонстрируют это игнорирование коренной характеристики товарного хозяйства — материализацию общественных отношений, — что не мешает им впадать в противоположную крайность, своего рода культ вещности.

Но тут мы уже подошли к первому символу веры австрийцев, который формулируется самим патриархом школы так: «Выяснение сложных явлений человеческого хозяйства в их современной социальной форме из стремлений и отношений индивидуальных хозяйств, связанных между собой обменом, словом, сводить реальные явления народного хозяйства в их компликации к единичным хозяйственным факторам — только таким путем должно вестись исследование политической экономии»<ref>К. Мангер., — «Иследования», 35.</ref>. Ему вторят Бем-Баверк и Визер<ref>Бем-Баверк, — «Критика теории Маркса», перевод под ред. Георгиевского, стр. 123; Wieser — Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Nat.-Oekonomie (рецензия на книгу Шумпетера под тем же названием) Schollers Jahrb. 1911 г., 2 Heft, 400.</ref>: «В хозяйственной сфере мы имеем дело с сознательно рассчитанными действиями… Невозможны законносообразные действия без законносообразной мотивации». «Наш объект (объект политической экономии — ''Л. Э.'') — сознание хозяйствующего субъекта со всем богатством его опыта, т. е. того опыта, которым обладает каждый практик, и который теоретик находит в себе, как и практик, не прибегая к научным методам его собирания. Наша задача состоит в том, чтобы научно исчерпать и объяснить богатое содержание опыта обыкновенного хозяйственного сознания». Следом за ними один из русских учеников, которого Туган-Барановский рекомендует, как представителя психологического направления, тоже возвещает: «Коллективные хозяйственные явления, интересующие политическую экономию, могут быть объяснены из типичных систем хозяйственных мотиваций, свойственных контрагентам экономического строя<ref>Войтинский, — «Рынок и цены», стр. 18.</ref>.

Ясно поэтому, что в экономическом исследовании нужно отправляться от ''индивидуума'', непосредственно противостоящего природе, от ''индивидуальной психики'' и исходить из ''индивидуального хозяйства'', как основной клеточки общественного организма.

Бем-Баверк даже уличает Маркса в отступлении от объективного метода, так как Маркс-де не мог избежать ссылки на мотивы действующих лиц, например, в вопросе о конкуренции. Но эта вылазка против Маркса обнаруживает поразительную ограниченность такого столпа экономической науки, как Бем-Баверк, лишь только он выходит за пределы отмежеванной области.

В самом деле, по Бему выходит, что разграничение объективного и субъективного методов состоит в том, что первый ссылается на внешнюю объективную зависимость, второй же дает понимание внутренней связи явлений<ref>Б. Баверк, — «Критика теории Маркса», стр. 67 и др.</ref>. Это прекрасно видно из его иллюстраций. Так, например, он признается, что в экономическом исследовании не приходится игнорировать показания статистики в роде, скажем, зависимости числа браков от урожая или увеличения самоубийств, выпадающего на определенный промежуток времени<ref>См. там же.</ref>.

Разумеется, что при такой трактовке объективный метод должен играть вспомогательную, служебную роль, какую ему и отводит австрийский экономист. Почтенный профессор венского университета не догадывается даже, что у него речь идет не об имманентной причинности общественных явлений, а всего лишь о простом констатировании их эмпирической связи, о статистических выводах на основе закона больших чисел. Если одно явление следует за другим, то это не значит, что одно — причина, другое — следствие. Они оба могут быть следствием третьей причины. Post hoc не значит proptet hoc, что впрочем, в другом месте (в полемике с Дитцелем) признает и сам Бем-Баверк. Какой же тут объективный метод исследования общественных явлений, когда все сводится к ''описанию'' явления вместо его ''объяснения''<ref>В упомянутой нами рецензии на кн. Шумпетера Визер признает открыто, что познание хозяйственных явлений сводится к их описанию, 401—402.</ref>. Это — статистический метод Струве, но отнюдь не Маркса. Еще нелепее видеть грехопадение Маркса в ссылке на мотивы действующих лиц. Он нигде не отвергал её необходимость, но различие между ним и австрийским экономистом в том, что Маркс всегда искал и находил в объективной действительности их объяснение.

Защищаемый Бем-Баверком и всей психологической школой субъективный метод находится в гармонии с их представлением об обществе. Воспитанный на конкурентной борьбе буржуазный теоретик рассматривает капиталистическое общество не как общественно-производственную кооперацию, но как конгломерат независимых производителей, как совокупность индивидуально-потребительских хозяйств, поэтому, центр его внимания перенесен с общества на индивидуум и его потребности.

С этой точки зрения человеческая воля определяет общественные отношения, а не общественные отношения обусловливают, детерминируют человеческую волю, дают ей направление и содержание. Иначе говоря, здесь декретируется первенство субъективно-психологического метода исследования явлений в противовес объективно-социальному.

Непосредственный переход от индивидуального к социальному австрийцы считают вполне мыслимым, ибо они придерживаются взгляда вульгарных экономистов, что общая форма законов политической экономии одинакова для индивидуумов и наций<ref>Джевонс, цит. по Бухарину — «Полит, экономия рантье», 39.</ref>. «Робинзон, — пишет австрийский экономист Закс, — и государство со 100 милл. жителей в их хозяйственной деятельности следуют одному и тому же закону ценности»<ref>E. Sax — Grundlegungen theoret. Staatswirtschaft, 1887. Менгер защищает ту же мысль. «Сказанное до сих пор (о происхождении человеческого хозяйства и об экономических благах) равным образом относится к изолированному индивиду, как и к обществу в своей совокупности, как бы оно ни было организовано». Основания политической экономии, 54.</ref>….

Что хозяйственные явления представляют собой явления общественной жизни, и что они поэтому не могут быть выводимы из субъективной психологии — это их нисколько не беспокоит. Забавна поэтому, следующая тирада причисляющего себя к математическому направлению Билимовича, который выдвигает методологическое значение изучения расценки в изолированном хозяйстве, для познания менового общества. «О. Kraus, — простодушно заявляет он, — правильно замечает, что идти таким путем, значит, следуя указанию Descartes’a, идти от простейшего к более сложному»<ref>Das Bedürfnis — Ein Eintrag beschreib. Psychologie, цит. по кн. Билимовича, см. след, сноску.</ref>. «При таком понимании изолированного хозяйства, рассматриваемого не как историческое хозяйство, — тут же заключает наш «математик», — а как искусственно-построенный для целей абстрактного исследования простейший теоретический случай, падают все многочисленные упреки в оперировании с «робинзонадами» и в «неисторичности» последних»<ref>Билимович, — «К вопросу о расценке хоз. благ», прим, к стр. 9.</ref>. Здесь математик забывает, что он должен быть немного экономистом и помнить, что простейшее должно быть также и типичным и соответствовать объекту исследования, ибо явление искусственно изолируется с тем, чтобы получить его в чистом виде.

На методологический грех субъективной школы давно указал не кто иной, как Штаммлер, в своей ненависти к марксизму не уступающий Бем-Баверку.

«Рассмотрение изолированного человека и социальной жизни безусловно недопустимы; нельзя одновременно иметь в виду и то и другое; нельзя создать общие для обоих видов исследования положения». «Кто желает проследить и уяснить процесс изменений социальной жизни в ее единстве, тот должен исходить из рассмотрения этого своего особого объекта и имеет своим назначением принципиально отвлечься от побуждений совершенно изолированного индивидуума»<ref>Штаммлер, — «Хозяйство и право», 160, пер. с нем. Давыдова.</ref>.

В самом деле, субъективная школа утверждает, что конечная цель всякого производства сводится к удовлетворению непосредственных потребностей человека, невзирая на формы производства и независимо от того, распоряжается ли хозяйствующий субъект непосредственно хозяйственными благами для удовлетворения своих потребностей или находится в экономической зависимости от владельца средств производства, т. е. безотносительно к тому, является ли объектом исследования капиталистическое или изолированное хозяйство. Меж тем совершенно ясно, что хозяйственная деятельность определяется иначе, когда хозяйствующий субъект является собственником условий труда, т. е. сам владеет производительными средствами, и иначе, когда они противополагаются ему, как обособленная сила, для объединения с которой он должен продавать свою рабочую силу на основе «свободного» соглашения с капиталистом.

Не напоминает ли, однако, постановка вопроса у австрийцев взгляд просветителей XVIII века, объяснявших историю человечества природой человека, а последнюю ходом истории, взгляд, приводивший их к таким же неизбежным порочным кругам, как и наших экономистов, и представляющий, как в свое время отметил Плеханов, профессиональную болезнь метафизиков всех времен.

Весьма характерно, что эта болезнь захватила, за исключением Кенэ, и физиократов, тогдашних экономистов, стоявших в одних рядах с философами просветительной эпохи. Вместе с «просветителями» они видели в обществе только разрозненных товаропроизводителей, разъединенных частной собственностью, не замечая, что разделение труда превращает общество в единый трудовой коллектив. По существу, они, а за ними и австрийцы, переносят на общество точку зрения естествоиспытателя, рассматривая его (общество), как механическое взаимодействие индивидуумов, из совокупности которых складывается их orde naturel.

С изложенным интересно сопоставить следующие слова Бем-Баверка, сказанные им в рецензии на книгу Менгера «Исследования и т. д.»: «Задача новой школы (субъективной) есть смещение исторического и органического методов, как господствующих методов теоретического исследования в социальных науках… и… восстановление точного атомистического направления<ref>Цит. по книге Бухарина — «Полит. экономия рантье», 38.</ref>. Что это, как не возврат к давно уже превзойденной стадии развития общественных учений, рассматривавших человеческое общество, как союз автономных личностей, основанный на добровольном соглашении. Прав, таким образом, Зомбарт, указавший, что исторические зачатки субъективного направления коренятся в естественно-правовом учении о меновом обществе<ref>К критике экономической системы К. Маркса, — «Научн. Обозр.», 1898, 3—4.</ref>.

Здесь кстати будет заметить, что взгляд на общество, как на простой агрегат индивидуумов, породил другую ветвь психологического направления — математическую школу, наивно рассчитывающую математическими формулами заполнить недостаточность логических предпосылок и тем избежать необходимости экономического анализа изучаемых явлений. Теоретики этого течения не могут понять, что с помощью одной только формальной логики немыслимо охватить динамику общественного процесса, который вообще не укладывается в строгие математические законы. В общественных науках обычно речь идет не о точных законах, а о тенденциях, вскрываемых с помощью абстрактно-аналитического метода; метод же «математиков» имеет ограниченное значение при исследовании социальных явлений, так как «их формулы суть простое повторение на языке цифр известных тенденций, обнаруживаемых обыкновенным абстрактным анализом»<ref>Миклашевский, — «Деньги», введение.</ref>. Эту слепую веру в магическую силу формул мы видим у Шапошникова, русского представителя математической школы, когда на поставленный австрийцам упрек в неизбежности порочных кругов в их учении, он отвечает снова указанием на возможность логического решения при отправлении от индивидуального к социальному, стоит только… применить достаточное число уравнений<ref>См. его рецензию на книгу Бухарина, — «Полит. экономия рантье» в Научн. Изв., № 1.</ref>. Впрочем, действительная ценность этой школы определяется уже одним тем, что она умудряется примирить применение математических формул с субъективными оценками и мотивами, что тем не менее не мешает тому же Шапошникову уверять, что только «математики» являются истинными маргиналистами<ref>Ibid.</ref>.

Сравнение австрийцев с теоретиками, «века разума» можно продолжить и в другом отношении.

«Просветители» в своих построениях отправлялись от абстрактного человека, человека вне времени и пространства, и, поэтому, имели пристрастие к робинзонадам. При внимательном же рассмотрении оказывалось, что их гипотетический Робинзон обладал всеми качествами представителя тогдашнего третьего сословия, собиравшегося ликвидировать историческое наследие в лице стеснявших его развитие исторических пережитков. «Это — робинзонады, пишет о них Маркс, которые отнюдь не являются, как воображают историки культуры, только реакцией против чрезмерной утонченности и возвратом к якобы согласной с природой жизни… Все это видимость и только эстетическая видимость больших и малых робинзонад. Здесь мы видим скорее предвосхищение буржуазного общества, которое зародилось в XVI в. и в XVIII приблизилось гигантскими шагами к своей зрелости… Это не исторический результат, а исходный пункт истории<ref>«Введение к критике полит. экономии», 9, изд. Моск. Раб.</ref>.

Австрийцы целиком сохранили точку зрения абстрактного индивида, «человеческой природы вообще» или иначе — homo oekonomicus, вместе с приверженностью к робинзонадам с тем только отличием, что их Робинзон, по меткому замечанию Каутского, не трудится и предметы своего потребления находит, подобно древним израильтянам, упавшими с неба.

Маркс едко высмеял склонность экономистов к робинзонадам, отнеся ее к безвкусным выдумкам XVIII в.<ref>Ср. Введение к критике, 9.</ref>. «Человек есть в буквальном смысле zoon politicon, пишет он, не только общительное животное, но и до такой степени животное общественное, что только в обществе и может обособляться, как самостоятельная единица. Производство обособленных личностей вне общества, как редкая возможность для цивилизованного человека, случайно заброшенного в необитаемую местность и динамически уже в себе самом носящего общественные силы — такая же бессмыслица, как развитие языка вне ''совместно'' (курсив Маркса) живущих друг с другом говорящих индивидов»<ref>Ibid, 10.</ref>.

В действительности, изолированные люди — нелепая химера: всегда человек жил не только среди природы, но и принадлежал к определенной социальной среде — орде, семье, роду, общине и т. п., через посредство которых он воздействовал на природу. Живя в обществе, личность развивается в непрерывном взаимодействии с общественной средой и подчиняется ее законам. «Общественные отношения господствуют над людьми, хотя являются одновременно продуктами людей, как холст, сукно и пр.»<ref>Маркс, — «Нищета философии», XXIII, пер. В. Засулич.</ref>.

Теоретики субъективной школы, в соответствии со своими метафизическими взглядами, противопоставляют развитие индивида развитию общества. Они не видят, что история совершается не помимо людей, а через людей, сознание которых определяется их общественным положением; сами австрийцы дают тому немало доказательств.

Вот первый случайно попавшийся пример. «Зачастую человек, пишет Бем-Баверк, отправляющийся утром на биржу с целью ''продать'' акции, при внезапном повышении курса, мигом превращается в ''покупателя'' этих вещей»<ref>Б.-Баверк, — «Основы теории ценности хозяйствен. благ», пер. Сашина, стр. 76. Курсив Бема.</ref>. Возьмем другое доказательство из нашей современной экономической действительности. Субъективно-психологический метод совершенно бессилен объяснить переживаемый нами этап экономической политики, сводящейся к воздействию на рыночные отношения на почве рынка и средствами рынка. Как раз постигший наше хозяйство осенний и зимний кризис 1923—24 г. и трудности борьбы с ним наглядно показывают, какие препятствия стихийно-развивающаяся экономическая жизнь воздвигает сознательному ее регулированию даже со стороны государства, обладающего основными элементами производства, не говоря уже об отдельном, индивиде, на котором «субъективисты» строят свою теорию.

Субъективные оценки индивидов не могут выйти из объективных рамок общественных условий. Капиталистический строй, несмотря на расцвет в нем индивидуализма, также не может избежать действия этого закона. Каждый капиталист стремится, по крайней мере, к средней норме прибыли, каждый рабочий добивается заработной платы не ниже своего цеха, каждый агент менового общества руководствуется в своих расчетах рыночной ценой. Углубление процессов обобществления характеризует прогрессивную роль капитализма по сравнению с предшествовавшими общественными формами. Вот что пишет об этом Гильфердинг: «Капиталистический способ производства — и в этом его историческое значение, которое позволяет видеть в нем преддверие социалистического общества, — более чем какой-либо из прежних способов производства, делает человека общественным существом, т. е. он ставит его индивидуальное существование в зависимость от общественных условий, в которых человек находится. Он делает это в антагонистичной форме, создавая два больших класса, при чем общественный труд становится функцией одного, а пользование продуктами труда — функцией другого класса<ref>Гильфердинг, — «Бем.-Баверк, как критик Маркса», Госизд. 1920 г., стр. 65. В стремлении современного хозяйствующего субъекта — капиталиста — вырваться из сферы действия экономических законов как раз и заложена причина кризисов в капиталистическом обществе.</ref>. Точно также правильна мысль другого немецкого экономиста, что «ценность… действует на хозяйствующего субъекта, как освобожденное от индивидуального сознания отношение между людьми и вещами и диктует ему с силой, которой он не может противостать, хозяйственное поведение. Область, где человек прибегает к субъективным оценкам, не рынок»<ref>Perlmutter — Menger u. die oesterr. Schule der Nat.-Oek., 28.</ref>.

Ставя во главу угла независимую личность, представители психологической теории провозглашают свободную от общественного процесса волю хозяйствующего субъекта, повторяя заблуждение тех, кто рассматривает человека только как причину, но никогда как следствие; про них и их человека можно сказать словами Гете: «er meint zu schieben und ist geschoben».

Происхождение этой методологической ошибки прекрасно выяснено у Плеханова: «Когда людям кажется, что данные общественные отношения созданы их свободной волей, то тут повторяется та вечная иллюзия, благодаря которой «люди не сознают себя как следствие». «Всякая данная система отношений создана волею людей, но воля людей направляется на создание этой системы, по причинам от людей независящим. Прежде чем стать причиной, воля является следствием и задача социологии, как ''науки'', заключается в том, чтобы понять как ''следствие'' ту волю общественного человека, которая направляется на создание данной системы общественных отношений»<ref>Плеханов. «Несколько слов в защиту экон. матер. «Об. за 20 лет». Курсив Плеханова.</ref>.

В силу этого психологическому учению свойственно заблуждение, которое в логике называется методом объяснения idem per idem<ref>Приведенное положение Плеханова, по-нашему, является объяснением ошибки, в которую впал т. Марецкий, приписавший австрийцам, как специфическую особенность их экономических категорий, телеологический тип связей вместо каузального. (См. 1 Сб. работ семинариев Института Красной Профессуры, ст. т. Марецкого — «Теория ценности австрийской школы). Смешение следствия или цели с причиной представляет распространенную ошибку, которая легко возникает на основе непрерывности капиталистического процесса производства. На это указывает Маркс (см. гл. «Кажущаяся роль конкуренции», Капитал, 3, II ч.).</ref>. Беря за отправную точку, при анализе капиталистического общества, хозяйствующего субъекта вне исторических условий, в противоположность Марксу, берущему типичное общественное отношение — связь капиталиста и рабочего на рынке в форме самостоятельных производителей — представители субъективной школы упускают из виду, что этот их тощий персонаж, абстрагированный от своих общественных определений и превращенный в какой-то метафизический абсолют наподобие «автономной» личности идеалистов, на деле выглядит иначе. При близком рассмотрении легко убедиться, что он не изолированный «атом», каким его сконструировала их бесплодная фантазия, а член исторически определенной общественной организации, внутри которой он несет определенную социальную функцию, обусловливающую его мотивацию. В своих общественных отправлениях он выступает не как человек вообще, который действует в соответствии с общечеловеческими свойствами своей природы, не как бесплотный homo oekonomicus, но как человек противостоящий в своем общественном качестве, в свойственной ему классовой сущности другим людям.

Здесь теоретики предельной полезности следуют примеру классиков, в частности Рикардо, с тем отличием, что английский экономист заставлял первобытных рыбаков и охотников прибегать для расценки своих орудий к расчетным таблицам, бывшим в употреблении на лондонской бирже в 1817 г.<ref>«Капитал», I, примеч. 34.</ref>, тогда как австрийцы заставляют агента капиталистического общества действовать подобно первобытному зверолову или рыбаку.

Увлеченные процессом абстрагирования и изолирования, австрийцы забывают свой собственный совет, что можно отвлечься от таких особенностей, которые несущественны для изучаемого явления<ref>«И в чисто гипотетическом предположении, поучает Бем-Баверк, можно отвлекаться только от таких условий действительности, которые для рассматриваемого вопроса не имеют особенно важного значения». «Капитал и прибыль», пер. с нем. Форберта, 451.</ref>, и достигают результата прямо противоположного своим ожиданиям: перед ними оказывается абстракция не только не существующая, но прямо-таки немыслимая. Их обманутое воображение просто не замечает, что оно оперирует в действительности над человеком менового общества, который таит в своей подсознательной области связь с коллективом, от которого он искусственно отторгнут, и мстит за пренебрежительное отношение к его особенностям тем, что часто приводит своих творцов в логический тупик.

Впрочем, австрийская школа в лице Бема в конце концов спохватилась, что их изолирующая абстракция перехватила через край. Бем высказал это в своем отзыве о книге Штольцмана Die soziale Kategorie: «Я так же, как и Штольцман, убежден в том, что фактический строй проявляющихся во вне отношений цены и дохода должен быть объяснен совместными взаимно-переплетающимися влияниями чисто-хозяйственных и социальных факторов силы… Эта глава социальной экономии еще не написана удовлетворительным образом. Теория (предельной полезности ''Л. Э.'') должна быть и будет готова ответить на это»<ref>Цит. по Железнову. «Главные направления в разработке теории зарплаты», примеч. к. стр. 395.</ref>.

Выход из логического тупика Орженцкий, приверженец предельной полезности, полагает найти в том, что он вместо изолированного субъекта отправным пунктом берет индивидуума менового общества<ref>См. его «Учение об экономическом явлении».</ref>. Ошибка русского субъективиста, очевидно, состоит в игнорировании общественного содержания хозяйствующего субъекта, что вытекает из свойственного ему и его иностранным учителям смешения частного хозяйства, как интегральной части капиталистического хозяйства, с изолированным. В результате, метод изучения общественных явлений путем восхождения от изолированного к общественному, как у австрийских теоретиков, и от индивидуального к социальному, как предполагает Орженцкий, приводит сторонников субъективного направления к жалким результатам. Отсюда сам собою напрашивается вывод, что субъектом экономического исследования, как того требует Маркс, должно быть общество, конкретное, современное буржуазное общество, а не автономный хозяйствующий индивид с его индивидуальными оценками<ref>«При теоретическом методе политической экономии субъект, т. е. общество должно постоянно витать в нашем представлении, как предпосылка». Введение к критике, 25.</ref>.

Подведем словами т. Бухарина итог проанализированному нами различию двух методов изучения экономической жизни. «Маркс исследует закономерность ''результатов'' индивидуальных воль, не занимаясь исследованием их самих; он исследует закономерность ''общественных явлений безотносительно к их связи с явлениями из области индивидуального сознания''». И далее. «Субъективизм австрийской школы, намеренное изолирование хозяйствующего субъекта, абстракция от социальных связей с неизбежностью приводят к логическому краху всей системы; последняя оказывается столь же мало удовлетворительной, как старая теория издержек производства, беспомощно вертевшаяся в заколдованном кругу<ref>Бухарин, — «Полит. экономия рантье», 42—3, курс, автора.</ref>.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Отвергнув общественные условия, как объективную границу человеческой деятельности, австрийцы, однако, не провозглашают свободной воли хозяйствующего субъекта вообще и указывают несколько простейших естественных категорий или сил, по терминологии Бем-Баверка, определяющих поведение индивида. Одна из них выражена в соблазнительном по простоте основном положении, возвещенном тем же Б.-Баверком. «Самым могущественным мотивом — и, пожалуй, единственным, действие которого обладает такой степенью всеобщности и силы, что в результате его, наперекор всем противодействующим, получаются вполне ясные законы, — является забота о благополучии нашем собственном, отчасти же о благополучии других лиц, с которыми нас связывают хозяйственные узы»<ref>Бем-Баверк, — «Основы теории ценн. хозяйств, благ», 117.</ref>. Здесь субъективный теоретик совсем не замечает, что он, в сущности, говорит о физиологических явлениях, которые интересны для естествоиспытателя и мало должны занимать экономиста. В порыве безудержного генерализирования и упрощения он нашел простейшую категорию, из которой, по его мнению, развивается вся общественная ткань. Беда только в том, что с таким трудом найденный основной принцип общественного развития, в силу своей всеобщности, отказывается служить при исследовании ''исторически-определенной общественной формации''.

Та же судьба постигает и другую вечную категорию. Как известно, Б.-Баверк вводит в политическую экономию еще одну всеобщую категорию — время, действие которой создает различную оценку настоящих и будущих благ, при чем усердие апологета заходит так далеко, что даже естественный бег времени монополизируется исключительно в пользу капиталиста. В соответствии с этим, капитал — не общественное отношение, выражаемое в вещи, а «совокупность продуктов, которые служат как средство добывания благ»<ref>См. Бем-Баверк, — «Капитал и прибыль», II, I ч., 587.</ref>, свойство, присущее вещам как таковым.

Оценку подобного способа «объяснения» экономических категорий мы находим у Маркса. «Капитал есть накопленный труд, служащий средством для нового производства. Так говорят экономисты. Что такое чернокожий раб? — Человек черной расы. Одно объяснение стоит другого. Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Бумагопрядильная машина есть машина для прядения из хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом<ref>Маркс, — «Наемный труд и капитал», изд. «Красная Новь», 1922, 45.</ref>.

Несмотря на это, Бем-Баверк не перестает твердить, что политическая экономия должна служить объяснению явлений капиталистической действительности. Критикуя Маркса, он требует от его теории трудовой стоимости полного соответствия даже отдельной меновой сделке. В полемике с Дитцелем он указывает, что в споре о правильности той или другой теории ценности «res nosta agitur»; «от науки требуют, чтобы она представила нам истинное зеркало действительности, и это мы, теоретики предельной полезности, всегда, стремились сделать… Настоящее место действия нашей теории — вся социальная экономическая действительность. Наша теория ценности не стоила бы ни гроша, если бы не была в состоянии показать, что она отвечает целиком живой действительности»<ref>В.-Bawerk, — Wert., Kosten u. Grenznutzen, Jharb. für Nat.-Oek., Ill Bd, 1892 г.</ref>.

Рядом с этим насмешкой над собственными взглядами является уверение, что его теория прибыли приложима и к социалистическому строю, где он, вполне последовательно со своей точки зрения, ожидает прибыли на, капитал.

Таким же характером отличается утверждение Визера, что хозяйственная ценность, под которой он понимает субъективную оценку благ, присуща не только меновому хозяйству, но равно домашнему хозяйству вполне изолированного индивидуума, как и социалистическому строю. Поэтому, он говорит не о ценности, а о естественной ценности, naturlicher Wert<ref>См. Wieser — Grundriss der Social-Oekonomie.</ref>. Точно так же поступают «субъективисты» и с рентой, приписывая ее происхождение естественным, а не общественным условиям; словом, почти все важнейшие категории капиталистического хозяйства оказываются в их представлении действительными для всех исторических периодов. Совершенно естественным, поэтому, является следующий общий вывод Менгера: «Экономический характер благ, категорически утверждает он, ни в коем случае не предполагает человеческого хозяйства в его общественной форме. Если надобность в благе изолированно-хозяйствующего субъекта превышает доступное его распоряжению количество, то подобные блага будут для него экономическими благами»<ref>Основы полит. экон., общая часть. 60, пер. с нем. О. Тиктина. и И. Абесгауза, под ред. Орженцкого.</ref>.

С указанной точки зрения характерен подход субъективной школы к анализу меновых отношений. Беря обмен, не как явление, в котором получает свое выражение определенная исторически-преходящая форма распределения, соответствующая данным отношениям производства и характеризующая общественный строй, но как изолированный акт, она тем самым отрезает себе путь к открытию законов общественного развития. Количественные отношения меновых пропорций она выводит из качественного различия душевных элементов участников меновой сделки. Ясно, что добраться до общественных законов тут совершенно немыслимо, к тому же здесь легко впасть в отмеченный нами выше логический круг, так как психологический «материал», над которым орудуют австрийцы есть материал менового общества<ref>См. Богданов, — «Обмен и техника». Сб. Оч. реал. мировоззр.</ref>. С другой стороны, теоретики субъективной школы, в соответствии со своими частнохозяйственными воззрениями, по существу индивидуализируют меновые операции. С их точки зрения каждая меновая сделка, в силу своего индивидуального характера, есть неповторяемый случай, частный акт, ничего общего не имеющий с такими же явлениями во всем меновом обществе. Поэтому, для них представляет познавательную ценность обмен, продиктованный актами великодушия<ref>Основы и т. д.</ref>, меновая сделка, объектом которой является золотой самородок, и т. п.<ref>«Капитал и прибыль», II ч.</ref>. Больше того. Законы, которые управляют подобными сделками, выдвигаются ими в опровержение трудовой теории.

Маркс, напротив, игнорирует подобные случаи, мало общего имеющие с общественным процессом производства и обращения. Для него — частный акт обмена есть форма общественной связи. Поэтому, «закон ценности у него указывает не только труд, который при данных технических условиях следует затратить на производство данной товарной единицы, но он характеризует вместе с тем и общественную структуру<ref>См. пред. Каутского к книге Будина., — «Теор. система марксизма».</ref>.

Маркс исходит из ''сходства'', типичности меновых явлений, благодаря чему доходит до обнаружения общественного закона, управляющего капиталистическими отношениями, на основе которого он объясняет отдельные явления на поверхности хозяйственной жизни; австрийцы — из ''различия'' этих явлений, рассчитывая из анализа индивидуального обмена вывести законы капиталистического хозяйства, на деле же достигают, в лучшем случае, понимания отдельных «казусов». В итоге выходит, что австрийцы забывают свой собственный совет, который гласит так: «Это смертный методологический грех, если кто в научном исследовании игнорирует именно то, что следует объяснить»<ref>Б.-Баверк, — «Критика теории Маркса», 90, пер. Георгиевского.</ref>. Именно в этот грех и впадают австрийцы, так как с помощью выдвинутых ими неизменных естественных категорий им никогда не удастся понять differentia specifica капиталистического хозяйства. Ведь, если Менгер разъясняет, что «сущность точного направления в области этических (социальных) явлений, состоит в том, что мы сводим человеческие феномены к их первоначальным и простейшим конститутивным признакам<ref>«Исследования» и т. д.</ref>, то все-таки не следует абстрагироваться до бесчувствия и помнить, что абстракция должна служить для «мысленного воспроизводства конкретного».

Из описанного подхода к экономической действительности вытекает для теоретиков субъективного учения весьма неожиданный вывод. Несмотря на то, что они любят всячески толковать о «нашей науке» и даже ополчились против «историков» за их пренебрежительное отношение к политической экономии, как теоретической дисциплине, они сами не подняли ее на высоту науки. Больше того. Своими основными посылками они в корне отрицают ее.

С одной стороны, поставив в центре своего исследования различные оценки хозяйствующих субъектов, подчиненных своим частным индивидуальным законам, они устранили для политической экономии, как науки, всякую опору, ибо субъективные оценки в духе психологической школы исключают закономерность, а без закономерности существование науки невозможно. С другой, базирование на естественных категориях и на психологических расчетах изолированного индивида отняло у экономической науки ее исторический и общественный характер. Но политическая экономия является наукой о социальной структуре, достигшей определенной исторической ступени, о производственных отношениях буржуазного общества, которые реализуются посредством движения хозяйственных благ<ref>Социальный характер политической экономии отстаивает и Штаммлер. «Исходным пунктом политической экономии является, в действительности, не понятие хозяйства in abstracto, — т. е. не понятие о потребностях людей и об удовлетворяющих эти потребности благах, — а понятие ''социальной жизни''». Хозяйство и право, 164, пер. с нем. Давыдова, курс. Штаммлера.</ref>. В организованном обществе — первобытном или коммунистическом, — внутренние связи ясны и прозрачны и легко регулируются общественной властью. Здесь нет типичного раздвоения, свойственного товарному производству, и потому тут нет почвы и нет нужды в специфической науке — политической экономии. Это как раз и есть тот случай, о котором Маркс говорит, что наука бывает излишня, если форма проявления и сущность вещей совпадают.

Что же мы видим у австрийцев? С одной стороны, самое усердное генерализирование, в котором исчезает сама действительность; с другой, — главнейшие проблемы экономической науки сводятся в их трактовке к вечным экономическим категориям, свойственным всем осуществленным и будущим формам хозяйства. Политическая экономия изображается, как наука об измерении человеческой потребности, и ее главнейшая задача сводится к обнаружению, как меновая ценность измеряет эту потребность<ref>См. Steffen-Gebrauchswert, u. Tauschwert, Der socialist-Akademiker, 1896 г.</ref>. Этим путем стираются различия между разными эпохами и «исподтишка подсовываются буржуазные отношения в качестве непреложных естественных законов общества in abstracto»<ref>К. Маркс — Введение к Критике, 12.</ref>.

В результате, политическая экономия трактуется преимущественно как наука об обмене — каталактика<ref>«Лица, способствующие обмену, такие же производители, как земледельцы и фабриканты» Менгер, — Основы пол. эк., 167).</ref>. Это — обмен, который, как некий талисман, гарантирует всем его участникам, по уверению Бема и др., приятный выигрыш. Как не вспомнить при этом поверхностного гармонизатора Бастиа, который провозглашал в своих Harmonies économiques, что «обмен — это политическая экономия». Недаром Плеханов где-то назвал Бем-Баверка современным Бастиа!

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Забота хозяйствующего субъекта о своем благополучии ставит во главу угла потребление. Отправляясь от него, австрийцы не сворачивают со своего методологического пути. Потребление, как это понимается психологической школой, есть акт чисто-индивидуальный, субъекгивный. Потребитель имеет дело с продуктом, а не товаром, представляющим общественную категорию. Таким путем теоретики предельной полезности, с другого конца, абстрагируются от общественных отношений.

Значение потребления и его место в теоретической концепции психологической школы подробно обосновано Менгером. Хозяйством он называет деятельность людей, направленную к применению наиболее целесообразным образом для удовлетворения потребностей как количества предметов потребления, так и количества средств производства, доступных распоряжению хозяйствующего субъекта<ref>Основн. пол. эк., 52.</ref>. Вообще «в практической жизни, — авторитетно заявляет он дальше, — никто не задается вопросом, какова история происхождения блага, но при обсуждении его ценности каждый имеет в виду лишь те услуги, которые оно окажет и которых нужно было бы лишиться при отсутствии его в распоряжении»<ref>Ibid, 18.</ref>. Крупнейший теоретик психологической школы странным образом не замечает, что конструируемое им «хозяйствование» an und für sich лежит за пределами политической экономии.

То же самое мы находим в известном произведении Бем-Баверка — «Основы теории ценности хозяйственных благ». Главнейшие события разыгрываются здесь в области потребления, именно сюда сходятся все нити сложной, запутанной капиталистической действительности. За тонкими расчетами действующих лиц, оперирующих над грудами «хозяйственных благ», не видно действительного фактора происхождения этих благ — общественного труда — производительной деятельности людей. В другом месте («Капитал и прибыль», I ч., 554—5) Бем дает образную картину взаимоотношения различных моментов хозяйственного процесса — производства, обмена, распределения и потребления, — весьма характерную для экономических взглядов австрийцев. «Поток благ, — живописует венский профессор, — имеет своим источником производство благ, устье — окончательное распределение дохода, предназначенное для удовлетворения потребностей; среднее же течение этого потока представляет собою ту промежуточную стадию между появлением и окончательным распределением благ, в которой они в хозяйственном обмене переходят из рук в руки и, благодаря оценке людей, приобретают ценность».

Визер, в свою очередь, отправляется от презумпции, что «запасы имеются налицо без производства», что, однако, не мешает ему в другом месте опереться на прямо противоположное допущение. Можно подумать, что перед нами не кипучая жизнь капиталистического общества с его непотухающими фабричными трубами, а библейские времена с их манной небесной.

И у наших отечественных субъективистов та же картина. «Возникновение продукта и возникновение его свойства ценности суть два следствия двух различных причин… Труд — причина появления продукта. Но ценность возникает лишь в силу того, что продукт поставлен в посредственное и непосредственное отношение к потребителю<ref>Орженцкий, — «Учение о ценности, у классиков и канонистов», 74.</ref>.

После указаний критики (например, Дитцеля) Бем-Баверк, хотя и разъяснил, что теоретики предельной полезности учитывают труд, как технический фактор, независимо от его общественной формы, тем не менее для нас существенным остается то обстоятельство, что теория могла быть развита, и обоснована вне отношения к производству. Впрочем, это совершенно естественно для идеологов деградирующих классов и выразителей интересов социальных слоев, объективным ходом исторического процесса все больше выталкиваемых за пределы производственной жизни. Экономическая функция буржуазии, сводящаяся не к «производству ценностей», а к их распределению определяет «мотивацию» ее теоретических представителей.

В связи с точкой зрения австрийцев на потребление уже на данной стадии нашего исследования возникают сомнения. Как правильно утверждает теория предельной полезности, блага служат для потребления и вызывают, благодаря этому, интерес со стороны хозяйствующего субъекта. Но потребность имеет свойство возобновляться после своего удовлетворения, а блага свойством саморазмножения не обладают. Поэтому, чтобы удовлетворение потребностей не остановилось, общество должно озаботиться возобновлением запаса, что не может быть достигнуто обменом, а лишь производством. Если же взять общество в какой-нибудь определенный момент, при данном запасе благ, как это любят делать австрийцы, то распределение благ будет обусловлено общественными отношениями, при которых избытку на одном полюсе соответствует недостаток на другом, а сами общественные отношения изменяются с изменением производительных сил. В силу этих соображений, основное положение всей теории о зависимости субъекта и его потребностей от наличного запаса благ оказывается производным явлением.

Маркс, в полном согласии со своими историческими взглядами, исходит, в противоположность австрийской школе, из труда, как основного фактора общественной жизни, следовательно, из примата производства над потреблением.

<blockquote>«Первая теоретическая разработка современного способа производства — меркантильная система, — пишет он, — необходимо исходила из поверхностных явлений процесса обращения… Действительная наука современной экономии начинается лишь с того времени, когда теоретическое исследование переходит от процесса обращения к процессу производства»<ref>Капитал, III, I ч., 321, пер. Базарова и Степанова.</ref>.
</blockquote>
Во «Введении», представляющем собой руководство по марксистской методологии, он говорит: «Предмет настоящего исследования — это прежде всего материальное производство… Производство является, таким образом, исходной точкой, потребление — конечной». Подвергши глубокому диалектическому анализу зависимость между различными сторонами хозяйственного процесса, он продолжает: «Результат, к которому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление — одно и то же, но что все они образуют собой части целого, различия внутри единства». И далее. «Определенная форма производства обусловливает собой, таким образом, определенные формы потребления, распределения и обмена и определенные отношения этих различных моментов друг к другу».

От правильного решения вопроса о взаимоотношении производства и потребления зависит, что будет положено в основу ценности: труд или потребность. Это вскрывает вместе с тем происхождение австрийской внепроизводственной теории ценности.

Мы находим немало исторических иллюстраций к приведенным здесь мыслям. Приведем несколько примеров в подтверждение справедливости высказанных соображений. Развитие производительных сил порождает новые потребности. «Разве потребность в нотариусах не предполагает собою такого гражданского права, в котором выражается лишь определенное развитие собственности, т. е. производства»<ref>К. Маркс, — «Нищета философии», 1918 г., стр. 45.</ref>. Проведение железных дорог создало потребность в езде по железным дорогам, до этого конечно, неизвестную. Электрификация, в свою очередь, изгонит из употребления лучину и керосин.

С другой стороны, новая потребность развивается и упрочивается, когда уже созрели материальные условия ее разрешения. История человеческого гения насчитывает множество открытий и изобретений, оказавшихся преждевременными, даже стоивших жизни нетерпеливым изобретателям только потому, что развитие производительных сил внутри существующей общественной формации еще не достигло того уровня, при котором эти открытия и изобретения могли бы осуществиться.

Таким образом, Маркс придает огромное значение развитию производства, росту производительных сил. Как раз в этом — самое уязвимое место теории предельной полезности, базирующейся на отношении субъекта к наличному запасу, происхождение которого не интересует субъективного теоретика. ''Поэтому, австрийцы беспомощны пред лицом динамики, т. е. там, где речь идет об общественных процессах''<ref>См. Бухарин, — «Политическая экономия рантье», 59.</ref>.

Такие признания раздаются со стороны самих представителей психологической школы. Так, Шумпетер с поразительной беззаботностью признается: «Наша теория, поскольку она прочно обоснована, не объясняет важнейших явлений современной хозяйственной жизни… К сожалению, мы не можем обнадеживать читателя относительно будущего развития нашей науки в этом направлении»<ref>J. Schumpeter, — Das Wesen u. der Hauptinhalt der theor. N.-Oek., стp. 518.</ref>. В согласии с этим заявлением Шумпетер развивает в той же книге мысль о необходимости двух принципиально различных теорий для статики и динамики, для периода хозяйственного равновесия и периода хозяйственного развития, не замечая, что такое деление единой экономической науки искусственно, ибо статика лишь отправный пункт, мысленный факт, конструируемый для целей научного познания динамических процессов<ref>Визер правильно указывают в уже цитированной нами рецензии на книгу Шумпетера, что последний понимает статику так, как ее понимают в естественных науках, т. е. в духе механико-математической аналогии. Заметим также, что и понятие динамики у Шумпетера метафизическое. Это — движение без прогресса наподобие колебания маятника. Вообще концепция Шумпетера есть reductio ad absurdum теории предельной полезности с методологической точки зрения. Ряд важнейших хозяйственных явлений (процент, предпринимательская прибыль, кризисы и т. п.), которые можно понять только с точки зрения развития, не могут быть объяснены этой теорией; те же, которые субъективное учение, по его представлению, в состоянии объяснить, как ценность и цены, предполагают статику, т. е. отсутствие производства, являющегося наиболее характерной чертой нашего динамического общества.</ref>.

Теперь демаркационная линия между двумя интересующими нас мирами для нас совершенно ясна. Один мир — мир труда и неустанного развития. Другой — мир застоя и опасливой оглядки на будущее. Здесь труд — есть беспокойство и заботы, вытекающие из пользования благами жизни.

Ясно вместе с тем, что теория предельной полезности с ее поисками окончательного разрешения экономических процессов в переживаниях потребителя слишком ненадежна, чтобы вести нас по лабиринту капиталистической действительности. Нельзя даже признать справедливой претензию рассматривать ее, как психологический ключ к поведению агентов рынка, ибо, смешав психологию с. политической экономией, она не могла не прийти к поверхностным рассуждениям в области обоих наук.