Редактирование: Розенберг С. Теория распределения Туган-Барановского и Струве (раздел)

== Постановка проблемы распределения у Струве ==

Важнейшей задачей политической экономии Струве считает правильное установление и расчленение экономических категорий. Но прежде чем изложить свою «систематику» явлений экономической жизни, Струве считает своим долгом критиковать Маркса. Он сознает, что «экономическая теория Маркса, несомненно, стоит в центре всего научного движения современной политической экономии, но в ней уживаются оригинальнейшие мысли с совершенно первобытной методологической путаницей». У Маркса, по мнению Струве, наблюдается некритическое смешение двух точек зрения на явления хозяйственной жизни — механически-натуралистической и социологической, а это лишает Маркса возможности отграничивать хозяйственные категории от социальных.

Заслугой Маркса, — по Струве, — является его критика натурализма вульгарной экономии, а также понимание экономических категорий, как «общественных отношений производства», но он ошибается, рассматривая всю социально-экономическую жизнь сквозь призму социальных категорий. Забегая немного вперед, можно сказать, что грех Маркса заключается в том, что он упорно не хочет различать хозяйственных категорий от социальных (выражаясь в терминах Струве). По мнению Струве, неясно, какие категории Маркс называет «общественными отношениями». «Нельзя не сказать, — говорит он, — что если собрать все вещи, объединяемые им под этим наименованием, то получится странная компания, некоторое, как говорят немцы, Sammelsurium» («К критике некоторых основных проблем и положений политической экономии» — «Жизнь», 1900 г., 6-й том, стр. 267). В «Нищете философии» Маркс, — по мнению Струве, — называет всякий общественно-хозяйственный факт производственным отношением. «Но в таком случае, — негодует Струве, — понятие общественно-производственного отношения становится чрезвычайно неопределенным» (там же). В «Капитале» Маркс оперирует двумя категориями, которые он, — по мнению Струве, — незаконно смешивает: ценность и капитал. А эти категории смешивать нельзя. Ценность есть категория междухозяйственная, общественно производственное отношение людей в обмене —- отношение между покупателем и продавцом, как социально равными членами общества. Капитал, как «экономическая категория», выражает общественное отношение между социально неравными членами общества — капиталистом и рабочим. Кроме того, капитал выражает собою общественное отношение между всеми получателями нетрудового дохода. Итак, категории Маркса должны быть признаны, — по Струве, — неудовлетворительными.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Струве дает свою «оригинальную» систематику явлений социально-экономической жизни и категории политической экономии. Краеугольным камнем его «систематики» является обособление хозяйственных явлений от социальных. Струве различает «истинное хозяйство» и «псевдохозяйство». Понятие хозяйства включает в себя три момента: а) целесообразную деятельность, б) субъекта этой деятельности и в) хозяйственный принцип — наибольшей выгоды с наименьшей тратой сил. Соединяя эти три момента, Струве определяет хозяйство, как «субъективное телеологическое единство рациональной экономической деятельности или хозяйствования» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 5 — 1913 г.). «Народное хозяйство», как лишенную теологического (Скорее всего, ошибка наборщика. По смыслу должно быть ''телеологического'' — ''Оцифр''.) единства, стихийно сложившуюся систему хозяйств, Струве называет «псевдохозяйством». Категории, выражающие отношения, возникающие в истинном хозяйстве, называются хозяйственными категориями; категории, выражающие отношения в «системе взаимодействующих хозяйств» — междухозяйственными; категории, выражающие явления, вытекающие из социального неравенства находящихся во взаимодействии хозяйствующих субъектов, Струве называет социальными. Хозяйственный строй и социальный строй коренным образом отличаются друг от друга; общество, хозяйство которого представляет телеологическое единство, может иметь различную социальную организацию. В таком обществе может существовать, рабство, а также полное равенство; если хозяйство, организованное по типу телеологического единства, назвать коллективизмом, то ясно, по мнению Струве, что он может проявляться, в различных формах социальной организации. «Возможны на одном полюсе классовый коллективизм, основанный на самой грубой эксплуатации, хотя бы и на рабстве, на другом полюсе — абсолютное коммунистическое равенство. Отсюда ясно, как важно различать хозяйственный строй общества (Wirtschaftsverfassung) и его социальный строй (Socialverfassung). Типы социального строя могут быть чрезвычайно разнообразны и, рассуждая совершенно абстрактно, могут сочетаться одинаково удобно с обоими типами хозяйственного строя» («Жизнь», 1900 г., I том, стр. 256, цит. статья). Струве подтверждает это положение примерами: коммунистическое государство иезуитов в Парагвае и Перуанское государство инков.

Основные категории чистого хозяйствования суть потребность, ценность (субъективная) и труд, выражающие собою экономическое отношение хозяйствующего субъекта ко внешнему миру, а также отношение человека к самому себе; первое отношение выражает зависимость человека от объективных сил природы; второе представляют чисто субъективный момент. Хозяйственные категории представляют из себя своеобразное сплетение объективного и субъективного моментов.

Междухозяйственные отношения и категории, их выражающие, возникают из системы взаимодействующих самоопределяющихся хозяйств; основной предпосылкой этих междухозяйственных отношений является социальное неравенство; это хозяйственное общение, абстрагирующее от социального неравенства, Струве называет абстрактной экономической лимитацией, она есть чисто методологическое понятие, получающее, однако, реальное воплощение в «простом товарном производстве». Хотя категории хозяйственные и междухозяйственные составляют «одно методологическое целое» — лучшим доказательством чего является дедукция основной междухозяйственной категории — цены из хозяйственной категории — ценности, — однако, они отличаются глубоко одни от других. Хозяйственные категории выражают отношение человека к природе и к самому себе; междухозяйственные категории выражают отношения взаимодействующих людей; отношения эти обусловливаются субъективными моментами, но междухозяйственные категории выражают их объективирующиеся результаты. «Все междухозяйственные категории выражают, таким образом, всегда явления и отношения объективные, но в то же время человеческие — отношения между людьми» («Хозяйство и цена» — I ч., стр. 25).

Но каким образом объективируются субъективные моменты в человеческих отношениях? Струве отвечает: посредством экономической лимитации. Исходным пунктом всякого хозяйствующего субъекта является его воля, его стремление к более полному удовлетворению своих потребностей с наименьшей затратой сил. Эти стремления различных хозяйствующих субъектов, сталкиваясь и переплетаясь между собою, образуют хозяйственное явление, независимо от сознания его участников — независимое в том смысле, что им «хозяйствующий субъект не мотивируется, а лимитируется, т. е. они наперед определяют те рамки, в которых — при нормальном ходе вещей — может двигаться его хозяйственная деятельность, и те размеры, которых могут достигать ее результаты» («Жизнь», 1900 г., III т., стр. 365, цитир. статья). Цена, например, есть результат столкновения индивидуальных оценок хозяйствующих индивидов. Она входит в их сознание к концу процесса, как нечто постороннее, ограничивающее их свободу, как равнодействующая их единичных стремлений. К концу процесса выявляются такие лимитирующие моменты, как издержки производства, прибыль, процент, но они входят в их сознание, как объективные моменты. Струве различает внутреннюю или стихийную и внешнюю экономическую лимитацию. Лимитация, охарактеризованная нами выше, есть внутренняя; она имеет место только там, где существует свободная игра интересов хозяйствующих субъектов, то есть там, где действует конкуренция. «Экономическая лимитация в том (смысле, который мы имеем в виду выше (т. е. внутренняя — ''С. Р.'') мыслима лишь при определенных социально-юридических условиях, а именно при господстве свободного менового хозяйства («Жизнь», 1900 г., III т., стр. 366). Когда хозяйствующие субъекты ограничиваются в своей деятельности обычаями, законами, вообще, какими-нибудь авторитетом, мы имеем внешнюю, намеренную лимитацию.

Мы уже выше указали на то, что — по Струве — социальная жизнь независима от хозяйственной жизни. Поэтому Струве различает особые социальные категории, выражающие отношения хозяйствующих людей, занимающих различное социальное положение.

«Основной предпосылкой этих категорий (т. е. социальных) являются определенные «производственные отношения», которые можно в наиболее общей форме представить, как классовое расчленение общества» («хозяйство и цена» — I ч. стр. 27). Социальные категории в отличие от междухозяйственных выражают «черты определенной исторической формации». Социальные категории имеют самостоятельное бытие и выполняют отличные от междухозяйственных категорий функции, но в обществах, построенных по типу хозяйственного общения, они облекаются в костюм междухозяйственных категорий, что дает повод к их отожествлению.

Итак, социальные категории принимают форму «экономических категорий» только там, где есть «хозяйственное общение», но в истинном хозяйстве социальные категории выступают в чистом виде. «Во всяком абсолютно чистом «хозяйстве» междухозяйственные категории должны отсутствовать, а наши социальные категории выступать в чистом виде, без экономического костюма» («Хозяйство и цена» — I ч., стр. 33).

Мы уже знаем, что — по Струве — современная хозяйственная жизнь есть система взаимодействующих хозяйств, но не общество-хозяйство.

Связь между самостоятельными хозяйствами осуществляется в процессе обмена, совпадающего с экономической лимитацией. Эта связь принимает форму цены.

Все доходы в развитом меновом хозяйстве составляются из цен. Следовательно, различные слои общества получают свою долю в общественном продукте в форме цены в процессе экономической лимитации. Но каково отношение явлений распределения к явлениям экономической лимитации? «Существует ли механизм общественного распределения независимо от механизма внутренней экономической лимитации, определяется ли первый вторым, или, наоборот, второй первым» («Жизнь, 1900 г., III т., стр. 369, цит. статья). Но прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны выяснить взгляд Струве на производственные отношения.

Хозяйственная жизнь — по Струве — состоит из явлений экономической лимитации, в основе которых лежит определенно сложившаяся социальная организация, регулируемая юридическими принципами. Отношения собственности являются фундаментом всей экономической жизни, и. хотя они облекаются в юридическую форму, содержание их отличается от этой формы, например, собственность на землю и средства, производства вообще. «Таким образом, — говорит Струве, — социальная жизнь может быть рассматриваема с экономической точки зрения еще как совокупность отношения экономического могущества или господства» («Жизнь» — 1900 г., III т., стр. 369). По нашему мнению, Струве под «производственными отношениями» разумеет именно эти социальные отношения. Он заявляет: «Очевидно, что исходным пунктом распределения общественного продукта между отдельными хозяйствами в данный исторический момент являются исторически определенные отношения экономического могущества, отношения производства, т. е. социальные отношения классов». Струве склонен присоединить к понятию «производственных отношений» момент чисто юридический. «Эта конструкция, — говорит он, — оказывается при всей своей простоте и схематичности вовсе не согласованной с первенствующим значением «производственных отношений», которые, если противопоставить их «распределению», являются моментом правовым, а не хозяйственным» («Жизнь» — 1900 г., II т., стр. 379). Итак, Струве представляет себе хозяйственную жизнь таким образом: фундаментом ее являются производственные отношения, на основе и в пределах которых происходят явления экономической лимитации. Процесс распределения общественного продукта (поскольку можно об нем говорить с точки зрения Струве) совершается в процессе обмена, т. е. в форме экономической лимитации.

«Ясно, однако, что в основанном на свободном меновом хозяйстве обществе общественный продукт распределяется между социальными классами лишь в процессе экономической лимитации» («Жизнь» — 1900 г., III т., стр. 375). Само понятие «распределение общественного продукта» неизбежно приводит к противоречию: с одной стороны, распределение общественного продукта происходит в процессе экономической лимитации, а с другой стороны, поскольку оно определяется «производственными отношениями» — предшествует экономической лимитации. Струве разрешает это противоречие просто, утверждая, что вообще распределение «общественного продукта» не существует в современном хозяйственном строе; оно представляет собою методологическую фикцию. Распределение общественного продукта есть ''сложный результат'' основных моментов социально-экономического процесса: 1) производственных отношений и 2) экономической лимитации. Итак, говорить о самостоятельном процессе распределения не приходится. «Таким образом, процесс распределения совокупного общественного продукта между социальными классами, протекающий на основе данных производственных отношений, в форме экономической лимитации, мы можем назвать «псевдораспределением» (Цитир. статья стр. 376).

Почему считает Струве, что современный хозяйственный строй не знает распределения в истинном смысле слова? Ответ на этот вопрос мы должны искать в «систематике» и категориях Струве. Мы уже знаем, что с его точки зрения само понятие «народного хозяйства», как общественного целого, как единства, есть фикция. Капиталистическое хозяйство есть система единичных хозяйств, образующих одно целое только в процессе их взаимодействия.

Раз нет общественного хозяйства, то, следовательно, не может быть речи о совокупном общественном продукте, как о чем-то реальном, заранее данном. Совокупный общественный продукт не существует до процесса деления его; он складывается из цен отдельных доходов, не являющихся долями заранее данного целого. «Представление о делениях есть представление фантастическое, можно сказать, поистине, мифологическое» («Хозяйство и цена» — II ч., стр. 56). Вторая предпосылка схемы распределения — понятие социального класса — тоже не может быть положено в основу теории «распределения», так как не доход определяется классом, а, наоборот, класс определяется доходом; общественное деление не определяет заработную плату, а наоборот: социальная группа «рабочий класс» определяется данным видом дохода — заработной платой. «То же еще более применимо к классу капиталистов-предпринимателей и к отграничению его от класса (Капиталистов — рантье» («Хозяйство и цена», II ч., стр. 60). Итак, общественно-экономический процесс в капиталистическом обществе не знает вовсе явлений распределения, как таковых; он знает только конкретный процесс образования цен, и только цена есть реальная величина. Понятие «общественный продукт» является плодом усилий экономистов преодолеть «атомизм» современного хозяйственного строя. Исходя из этих положений, Струве приходит к следующему выводу: «Проблема распределения, как проблема образования доходов из цен, есть, выражаясь в терминах Виндельбанда, видоизмененных А. А. Чупровым, не номографическая, а идиографическая проблема» («Хозяйство и цена», II ч., стр. 63).

Струве солидаризируется с Дмитриевым, утверждающим, что явления распределения подлежат изучению индуктивной социологии. Следовательно, проблема распределения есть проблема социалистическая, а не экономическая. Явления распределения ничем не связаны с хозяйственными явлениями — явлениями производства и обмена, хотя цена, в форме которой выражаются все доходы, восходит к объективной ценности.

Чем же определяется размер долей различных слоев в общественном продукте? Струве на это отвечает: размер этот определяется соотношением тех реальных сил, которые участвуют с противоположными интересами в процессе экономической лимитации, а также моментом намеренной лимитации, т. е. общественным контролем.

Проблема распределения в постановке Струве отрывается окончательно от понятия ценности; это отмежевание неизбежно вытекает из всей его методологической конструкции, суть которой сводится к разграничению хозяйственных явлений от социальных. Струве утверждает, что понятия ценности при социологическом исследовании хозяйственной жизни «совершенно бесполезно и, даже (более того, вредно… так как экономическая проблема ценности есть совершенно другая проблема, чем проблема присвоения (распределение, эксплуатация)» («Жизнь», 1900 г., IV т., стр. 392, цит. статья).

А Маркс — по мнению Струве — в этом отношении грешит: он смешивает обе эти проблемы, устанавливая реально несуществующую между ними связь. Это смешение у Маркса обусловливается по Струве методологической путаницей, проходящей красной нитью через всю его экономическую систему — путаницей двух точек зрения: натуралистически-метафизической и социологической. В ценности, например, Маркс за явлениями цены ищет их основу, материальную субстанцию.

А Струве решает вопрос просто: никакой связи между ценностью и ценой искать не надо. Рядом с явлением цены никакого другого реального экономического явления не существует. Трудовая теория ценности Маркса объявляется Струве чисто метафизической. По мнению Струве, ценность может иметь только один смысл: это — построенная на эмпирическом базисе статистическая средняя, в соответствии с которой должны строиться меновые пропорции. «Но как они строятся — это questio facti» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 96).

Таким образом освобождает Струве понятие ценности от натуралистически-метафизического балласта. В своей статье «Основная антиномия теории трудовой ценности» Струве поставил себе задачу изгнать механически натуралистический взгляд «из его последнего убежища, куда он укрылся от преследующих его противоречий: из проблемы распределения». Своим построением идиографичеокой теории распределения Струве стремится выполнить эту задачу.

Мы сказали выше, что Струве считает производственные отношения логическим и реальным a priori экономической лимитации. Струве соглашается с Марксом, что производственные отношения определяют отношения распределения, но он утверждает, что явления псевдораспределения в свою очередь влияют на производственные отношения.

«Исторически определенный конкретный процесс экономической лимитации не только воспроизводит, но и преобразует свое социальное a priori — производственные отношения» («Жизнь», 1900 г., т. III, стр. 377). Этому спорному пункту Струве придает большое теоретическое и практическое значение.

Точка зрения, с которой «псевдораспределение» менее существенно, чем производственные отношения, есть — по мнению Струве — точка зрения не экономического, а юридического понимания процесса общественного развития, и, поскольку Маркс придерживался этой точки зрения, он впадал в противоречие с основной идеей материалистического понимания истории.

Надо сказать, что Струве, как критик Маркса, подвигается вперед очень смело, разрывая энергично всякие связи с прошлым канто-марксизмом (Струве в одной из своих статей так и заявляет, что он в прошлом увлекался канто-марксизмом). Если Туган ставит своей задачей только «очищать марксизм от его ненаучных элементов», то Струве решительно кончает с ним навсегда. Если Туган изо всех сил старается доказать, что можно констатировать теорию распределения без ценности (мы уже видели, как ему это удалось), то Струве смело заявляет, что нельзя установить никаких законов распределения.

Остановимся прежде всего на «систематике» Струве. Она опирается на его философскую концепцию, согласно которой общественно-экономический процесс отличается имманентным ему дуализмом. Монистическому гармонизму Струве противопоставляет «единственно возможно научное убеждение в основном и имманентном дуализме этого процесса» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 60). Струве расщепляет единый общественно-экономический процесс на два ряда явлений, существенно отличающихся один от другого; один ряд явлений может быть направляем человеческой волей, поддается рационализации, другой ряд протекает независимо от воли людей. Струве боится единства, он избегает вопроса о причинной зависимости явлений и их закономерности. Поэтому всякую попытку установления причинной взаимозависимости между частями общественного целого Струве квалифицирует, как метафизику.

Как уже известно, Струве дробит общественно-экономический процесс на три ряда явлений и конструирует в соответствии с ними три категории: хозяйственные, междухозяйственные и социальные. Такое дробление не выдерживает никакой критики. На самом деле: что является предметом изучения политической экономии, как науки? Не хозяйствование Робинзона и его отношения к самому себе. Робинзонадами политическая экономия не занимается. Объектом ее исследования является общественно-обусловленное производство, в котором хозяйствующие субъекты, поставленные в определенные условия по отношению к природе и средствам производства, находятся в определенных отношениях друг к другу. Изменение отношений людей к природе означает одновременно и изменение отношений людей друг к другу в производственном процессе. Возникающее вследствие развития производительных сил разделение труда изменяет отношения людей одновременно к природе и друг к другу. Появление машины, пара, электричества влекут за собою коренные изменения в общественных отношениях производства. Рабство, как социальное отношение — отношение господства и подчинения, предполагает определенную степень развития отношений человека к природе, определенную ступень подчинения природы человеку.

Отношения господства и подчинения между капиталистом и рабочим возникают в обстановке хозяйственной, а не чисто социальной. Итак, социальные явления никоим образом не могут быть отделены от хозяйственной деятельности людей, а также не могут быть рассматриваемы вне их связи. Явления чистого хозяйствования, чистые в том смысле, что они не содержат в себе ни одного «социального атома» — это чистейший абсурд.

Само понятие «хозяйство», «хозяйственный» включает в себя социальный момент. Хозяйственная жизнь и социальная жизнь — не два самостоятельных процесса, а лишь два органически связанных момента единого процесса, при чем определяющим моментом является «хозяйство», точнее, производство.

Нам кажется, что Струве, поскольку он говорит об отношении хозяйствующего субъекта к природе и к самому себе, исходит из абстрактного хозяйственного индивида, т. е. хозяйствующего субъекта вне социальной обстановки. Критика Марксом вульгарных экономистов может быть применима и к современному экономисту Струве. «Таким образом, — говорит Маркс, — если речь идет о производстве, то всегда о производстве на определенной общественной ступени развития — о производстве индивидов, живущих в обществе» (Маркс — «Введение к критике политич. экономии», стр. 7 в «Основн. пробл. полит. экономии»). Струве разрывает органически связанные части единого процесса и рассматривает их, как самостоятельные величины. Итак, систематика Струве должна быть признана неудовлетворительной.

Исходя из этих же соображений, должны быть отвергнуты и сконструированные Струве категории. На самом деле, категории политической экономии должны дать нам ключ к изучению конкретных общественных отношений производства, общественных отношений буржуазного общества. Понятно, что в политической экономии нет места для категорий, выражающих отношение человека к самому себе. Такие категории должны искать себе место в психологии.

Струве критикует категории Маркса. Струве негодует на Маркса за то, что он «не сознавал глубокого принципиального различия между различными «экономическими» категориями, между категориями хозяйственными, междухозяйственными и социальными» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 28). Но категории Маркса выражают общественные отношения производства буржуазного общества, поэтому Маркс не мог оперировать такими категориями, как Струве.

Социальные отношения, по Струве, суть отношения господства и подчинения и выражаются социальными категориями, которые не надо смешивать с междухозяйственными категориями. Струве сам же их смешивает: экономическая лимитация или междухозяйственные отношения имеют, по Струве, своим логическим и реальным a priori определенные производственные отношения, которые, как мы видели выше, Струве отождествляет с социальными отношениями. Следовательно, сам Струве путает междухозяйственные категории с социальными категориями.

Струве упрекает Маркса за то, что он смешивает междухозяйственную категорию — ценность — с социальной категорией — капиталом и незаконно выводит последнюю из первой. Ценность — по Струве — есть категория, в которой не выражается никакое классовое отношение. Бухарин спрашивает резонно: «Но как же быть, премудрый Струве, с ценностью рабочей силы. Неужели и здесь «не выражается никакого классового отношения?» Вывод здесь напрашивается один: Струве — хотя и серьезный ученый — запутался в собственном лабиринте строго разграниченных понятий. Надо сказать, что Струве, который очень любит щеголять своими «систематическими и критическими рассуждениями», по существу чужд всякой теории, которая устанавливает законы, управляющие явлениями социально-экономической жизни. Закон ценности Маркса, объявляется им натуралистически-метафизическим, потому что он претендует на закономерное объяснение запутанных и сложных явлений цены, лежащих на поверхности хозяйственной жизни. Зачем нам знать, что лежит под данным явлением, — негодует Струве. Ценность есть цена, за явлением цены ничего искать не надо и найти нельзя. «Ценность, как нечто отличное от цены, от нее независимое, ее определяющее, есть фантом» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 96). Струве договаривается до того, что отрицает возможность «объективной» средней и провозглашает господство права и бухгалтерии в политической экономии. Он так и заявляет: «Нет и не может быть понятия ценности, которое имело бы значение в политической экономии и не имело бы его в праве и бухгалтерии» («Хозяйство и цена», I ч., стр. 99). Научно-теоретическому исследованию Струве противопоставляет эмпирическое, точнее, бухгалтерское. Струве восхваляет римских юристов за их неразличение цены от ценности. «В этой наивности римских юристов обнаруживалась… не слабость, а ''сила их теоретической мысли, которая в этом вопросе держалась строгого эмпиризма'' и не пускалась в поиски за метафизической сущностью цен» («Хозяйство и цена», стр. 98, подчеркнуто нами. — ''С. Р.''). Итак, «строгий эмпиризм» прокламируется высшей силой теоретической мысли. Лозунг Струве гласит: от теоретической экономии — к идиографическому изучению хозяйственной жизни, т. е. от исследования закономерности хозяйственных явлений к их регистрации; другими словами, от теоретической экономии к бухгалтерии. Не случайно Струве обозначил подзаголовок к IV главе «Хозяйство и цена», II ч., как взаимоотношение политической экономии и бухгалтерии.

Струве утверждает, что проблема распределения — это фикция. Он прав, если он разумеет под этим невозможность конструирования самостоятельной проблемы распределения, как проблемы.

Но Струве подчеркивает, что само понятие «общественный продукт» есть метафизическое понятие, ибо нет целого хозяйственного организма; ведь не надо забывать, что наш «систематик» исходит из «данности», из конкретных величин, каковыми являются «подлинные отдельные хозяйства». А это неверно с нашей точки зрения. Несмотря на то, что капиталистическое хозяйство состоит из множества отдельных разрозненных хозяйств, однако, можно и должно говорить об «общественном хозяйстве», как о сложном целом, получающемся из этих отдельных хозяйственных атомов, связанных между собою распределением труда и обменом. И постольку вполне правомерно понятие «общественный продукт».

Но рассуждения об «общественном продукте» неверны, потому что в капиталистическом обществе распределяется не общественный продукт, а общественная ценность, и именно этого Струве не понимает. Он путает продукт с ценностью или потребительную ценность с меновой. На этой путанице основывается вся так называемая «антиномия трудовой теории стоимости». Общественная ценность, как целое, может существовать и существует до превращения ее в конкретные цены. Но Струве этого понять не может, ибо он не представляет себе капиталистическое общество, как производство ценности в особенности. Эта методологическая путаница сближает Струве с автором «социальной теории распределения».