Редактирование: Гурвич Э. Кантианские прорехи в методологии Рубина (раздел)

== 2. О диалектике, взаимодействии и причинности ==

Возражая против обвинения в отрыве формы от содержания Рубин выставляет два доказательства: во-первых, признание им, поскольку речь идет о связи между этими категориями, — причинной обусловленности, во-вторых, — признание «взаимодействия». «Конечная цель нашей науки, — пишет он, — заключается именно в том, чтобы открыть тесную «причинную связь» между материальным процессом производства и его общественной формою»<ref>«Ответ критикам», Очерки, стр. 332.</ref>. И в другом месте: «Политическая экономия имеет предметом своего изучения свойственные капиталистическому хозяйству производственные отношения людей в их ''взаимодействии'' с производительными силами общества»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 10. Курсив наш.</ref>.

Момент ''причинности'' и для последователей Рубина (выступлю ли они устно или в печати) играет главнейшую роль в решении вопроса о соотношении между формой и содержанием; ими он выставляется как ''основной козырь'' в их руках.

«Что означает отрыв социальной формы от материального процесса производства? Отказ рассматривать производительные силы, как движущую причину развития производственных отношений. Производительные силы не то же самое, что производственные отношения людей, ''но первые причинно обусловливают последние''»<ref>«Большевик» № 3, стр. 66. Курсив наш.</ref>. Те же авторы, защищая Рубина от обвинения в «отрыве», пишут: «Быть может, он (Рубин. ''Э. Г.''), проводя это различие, отрывает социальную форму от материального содержания, отказывается ставить их в ''причинно-обусловленную'' связь?»<ref>Там же, стр. 67.</ref>. И, наконец, что особенно интересно — апологеты «рубинизма» отмежевываются от буржуазного «социального» направления только по этой линии: «Основной порок этих экономистов (Штольцмана, Петри и др. ''Э. Г.'') состоит в том, что они отказываются поставить в ''причинную'' связь социальные или более непосредственно определяемые экономические явления с материальным производством»<ref>Там же, стр. 66. Курсив наш.</ref>.

В своей наивности наши марксисты даже не подозревают, что Петри, которого и Рубин и его сторонники признают неокантианцем, так же как и сам Рубин, формально признает ''причинную зависимость'' производственных отношений от техники, что, конечно, нисколько не мешает ему оставаться идеалистом. «Техника, — пишет Петри, — остается последним определяющим фактором, с развитием которого связано развитие общества и развитие общественных отношений производства, поскольку при этом речь идет о «необходимых, от воли людей независимых» производственных отношениях»<ref>''Петри'', Социальное содержание теории ценности Маркса, стр. 34. Моск. Раб., 1918 г.</ref>. Читатель видит, что по линии признания ''причинной'' связи между производственными отношениями и «техникой» от идеализма отмежеваться невозможно. Между тем, как мы видим по Рубину, сущность связи между ''формой и содержанием определяется и исчерпывается причинной обусловленностью'' формы ее содержанием.

Рубин, а за ним и его ученики часто оперируют именем Гегеля, Критиков же они «без всяких» относят к Канту. Однако, как действительно стоит вопрос о форме и содержании у ''Гегеля''? Определяет ли Гегель связь между ними только как причинную зависимость формы от содержания?

Нет, Гегель как раз ''отвергает'' голую причинность как основу для ''определения'' взаимоотношения между формой и содержанием: «… форма и материя определенны, та и другая, не как положенные одна другою, не как основания одна другой»<ref>''Гегель'', Наука логики, кн. 2-я, стр. 51.</ref>. Гегель различает троякое отношение для анализа сущности и его определений: а) субстанциональное отношение, б) причинное отношение и в) взаимодействие. Наиболее богатым по своему содержанию, наиболее существенным он считает субстанциональное отношение. Субстанция определяется им «как ''абсолютная мощь'' и вместе с тем как ''богатство всякого содержания''»<ref>''Его же'', Энциклопедия, стр. 252., ч. I, Гиз. 1929.</ref>. В субстанциональности находит свое наиболее полное и наиболее существенное выражение соотношение формы и содержания, как переход друг в друга. «Субстанциональность есть абсолютная деятельность формы и могущество необходимости, и всякое содержание есть лишь момент, который принадлежит только этому процессу, есть абсолютное ''превращение друг в друга формы и содержания''»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 253. Курсив наш.</ref>. Далее Гегель указывает, что «отношение субстанциональное переходит в отношение каузальности»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 16. Курсив наш.</ref>. Поэтому понятно, что в своем определении соотношения между формой и содержанием Гегель выясняет именно основное субстанциональное отношение. По Гегелю «материя есть собственная ''основа'', или субстрат формы»<ref>''Гегель'', Наука логики, кн. 2-я, стр. 51.</ref>, внутренне присущая (inwohnende) своей сущности: «Нельзя спрашивать, каким образом форма приходит к сущности, ибо первая есть лишь видимость последней в себе самой, присущая (inwohnende) ей собственная рефлексия»<ref>Там же, стр. 50.</ref>.

Ленин в своем, опубликованном недавно, конспекте книги Гегеля «Наука логики», выписывая последнюю цитату Гегеля, подчеркивает слово «присущая» латинским «sic!» и сопровождает ее следующим комментарием: «Форма существенна. Сущность формирована так или иначе в зависимости и от сущности»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 135.</ref>.

Следовательно, по Гегелю и Ленину сама форма ''определяется'', как таковая, сущностью. Нет формы вне сущности. Форма мыслима лишь как ''существенная'' форма.

Совершенно очевидно, что, по Гегелю, соотношение содержания и его формы ''ни в коем случае не может быть исчерпано отношением причины к следствию''. Это соотношение более сложного порядка, неизмеримо ''более тесное и подвижное''. Гегель рассматривает форму как одно из ''определений'' содержания и, наоборот, содержание — как одно из определений формы: «Форма содержит внутри себя устойчивое существование или материю, как одно из своих определений»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 223.</ref>… благодаря форме содержание превращается в данность…<ref>Там же, стр. 55.</ref>.

Диалектическая постановка вопроса требует понимания ''внутренней'' связанности обоих моментов, невозможности их самостоятельного существования, понимания их реального единства. С одной стороны, «материя, как таковая, не обладает самостоятельным существованием и, с другой — форма не привходит в материю извне, а как целостность носит принцип материи внутри самой себя. Обе они суть в себе одно и то же. Это их единство, будучи ''положено'', есть вообще ''соотношение'' между формой и материей, которые, тем не менее, так же и различны»<ref>Там же, стр. 219. Курсив автора.</ref>. Однако это есть единство не только в статике, но и в развитии: «То, что является деятельностью формы, есть далее, в той же мере ''собственное движение материи''… и то, и другое, действие формы и движение материи, есть одно и то же…<ref>''Гегель'', Наука логики, кн. 2-я, стр. 53—54. Курсив автора. См. также IX Ленинский сборник, стр. 135.</ref>.

Но быть может такое «смешение формы и содержания» следует относить за счет ''идеализма'' Гегеля, который, как известно, и был целиком отброшен Марксом?

Обратимся к самому Марксу.

«Всякое производство, — читаем мы, — есть присвоение индивидом благ природы внутри определенной общественной формы и посредством ее»<ref>''Маркс'', К критике, стр. 13.</ref>. Следовательно, материальное производство — содержание — мыслимо лишь ''внутри'' определенной общественной формы, т. е. ею определяется и неразрывно с нею связано. Отсюда между прочим видно, насколько не мирится с диалектикой рубинское понимание производства, как технического и только технического процесса. То же и о единстве движения обоих моментов: «Еще большая несообразность предполагать… что капиталистический способ производства мог бы идти без капиталистического производства»<ref>«Капитал», т. III, ч. I, стр. 363, 1923, Гиз.</ref>.

Итак, совершенно очевидно, что приведенное гегелевское толкование соотношения формы и содержания принято Марксом и Лениным и составляет неотъемлемую основу марксистской идеологии.

Но, как мы видели, во всех определениях взаимоотношения формы и содержания — у Гегеля и Маркса вопрос о причинности и о взаимодействии, составляющих единственное определение связи, согласно рубинской методологии, отнюдь не выдвигается на первое место. Случайно ли это? Не вина ли здесь автора этих строк, «пристрастно» подобравшего цитаты?

Мы, к счастью, избавлены от возможности подобных подозрений, ибо Гегель и согласившийся с ним по данному вопросу исчерпывающе осветили вопрос о причинности и взаимодействии и об их методологическом значении. Благодаря этому мы имеем возможность установить, что причинность и взаимодействие отнюдь не ''случайно'' не подчеркиваются у Гегеля, Маркса и Ленина ''при определении соотношения формы и содержания'', совершенно так же ''не случайно'' они составляют у Рубика излюбленный и единственный мотив,

Гегель считает причинную связь недостаточной, неудовлетворительной, бессодержательной: «Так, например, — пишет он, — движущийся камень есть причина: его движение есть некоторое обладаемое им определение, вне которого он содержит в себе еще многие другие определения — цвета, внешнего вида и т. д., которые не входят в состав его причинности»<ref>Гегель, Наука логики, кн. 2-я стр. 146.</ref>. Ленин, комментируя этот пример, пишет: «Каузальность, обычно нами понимаемая, есть лишь ''малая частичка'' всемирной связи»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 162. Курсив наш.</ref>.

Гегель приписывает увлечение причинностью ограниченности обычного рассудка: «Насколько рассудок упорно не приемлет субстанциальности, настолько же ему, напротив, привычна причинность, т. е. отношение причины и действия. Когда дело идет о том, чтобы понять некоторое содержание как необходимое, то рассудочная рефлексия видит свою задачу в сведении этого содержания главным образом к причинному отношению»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 256.</ref>.

А ведь с какой гордостью возвещают сторонники Рубина о причинности, как о громадном «завоевании» третьего издания «Очерков». Причинность, по-видимому, и должна была служить здесь якорем спасения рубинской концепции.

Не лучше обстоит дело и с взаимодействием. Гегель, определяя его как «причинное отношение, положенное в его полном развитии», пишет далее, что «к этому-то отношению обыкновенно и прибегает рефлексия, когда она убеждается в неудовлетворительности рассмотрения вещей с точки зрения причинности вследствие выше указанного бесконечного прогресса»…<ref>Там же, стр. 259.</ref>. Но рассмотрение какого-либо содержания только с точки зрения взаимодействия Гегель считает бессодержательным, ибо «мы тогда имеем дело с сухим фактом, и требование опосредствования, которое является главным мотивом применения отношения причинности, снова остается неудовлетворенным»<ref>Там же.</ref>.

В пояснение изложенных суждений о взаимодействии и причинности Гегель приводит следующий пример: «Если мы, например, рассматриваем нравы спартанского народа как действие государственного устройства и, наоборот, их государственное устройство как действие нравов, то этот способ рассмотрения может быть и правилен, однако… мы не поняли ни государственного устройства, ни нравов этого народа»<ref>Там же, стр. 260.</ref>.

Здесь Гегель с необыкновенной ясностью подчеркивает неудовлетворительность ограниченно-причинного объяснения и ''противопоставляет'' ему основное требование диалектического метода — всестороннее рассмотрение, связь, опосредствование, протестуя против сухого разорванного изучения отдельных сторон явления — пусть и причинно обусловленных, — которое делает невозможным понимание ни одной из них.

Рубин, как известно, убедил своих сторонников в своей «верности», диалектическому методу, выдвигая в качестве «углубленно» марксистского именно тот метод, который здесь отвергает Гегель. «''Конечная цель науки'', — пишет Рубин, — заключается в том, чтобы понять капиталистическое хозяйство как единство или известную систему производительных сил и производственных отношений людей. Но чтобы прийти к этой конечной цели, наука должна предварительно, при помощи абстракции, выделить в едином капиталистическом хозяйстве две различных его стороны: техническую и социально-экономическую, материально-технический процесс производства и его общественную форму, материальные производительные силы и общественные производственные отношения людей. Каждая из этих двух сторон единого процесса хозяйства делается ''предметом особой науки''<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 10. Последний курсив наш.</ref>.

Гр. Деборин вторит Рубину. «Мы категорически утверждаем, — пишет он — что всестороннее исследование и понимание связи между производительными силами и производственными отношениями может быть достигнуто только на основе их ''раздельного'' изучения и именно посредством такого изучения… Диалектическое исследование и производит ''расщепление'' производительных сил и производственных отношений, равно как и противоположных сторон всякого иного единства, подвергает их изолированному изучению…<ref>См. упомянутую статью в «Под знаменем марксизма». Курсив наш.</ref>.

Читатель, вероятно, с удивлением констатирует, что Рубин идет гораздо дальше предположенного Гегелем случая: он не ограничивается раздельным изучением двух сторон предмета, он предлагает, окончательно разбив его, передать каждую из сторон в ведение особой науки. Правда, Рубин освящает это разделение ссылкой на подчеркнутую им «конечную цель». Не останавливаясь на вопросе о «конечной цели», чтобы не отклоняться от основной нашей темы, отметим только, что 1) вопреки Гегелю, утверждавшему невозможность понимания ни причины, ни следствия при самостоятельном, разорванном анализе их, Рубин «от имени Гегеля» предлагает навеки разлучить следствие — социальную форму — с ее причиной — материальным производством, поместив каждую из них в особую отрасль науки; 2) что согласно Гегелю ограничение изучения явлений в их причинной обусловленности и взаимодействии ''недостаточно'' для понимания их, и такое ограничение не ''удовлетворяет'' требованиям диалектического метода.

Но не является ли это положение идеалистической «отрыжкой» Гегеля? Нет. И об этом свидетельствует Ленин, который в своем «конспекте», выписывая целый ряд гегелевских положений, аналогичных приведенным, подчеркивает именно их ''диалектичность'' и выражает свою полную с ними солидарность. Так, в одном месте, он отмечает: «Гегель подчеркивает недостаточность и пустоту ''голого'' понятия «взаимодействие»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 167. Курсив автора.</ref>. В другом месте Ленин дает оценку гегелевскому пониманию причинности: «Гегель… в 1 000 раз глубже и богаче понимает каузальность, чем тьма «ученых ныне»<ref>Там же, стр. 163.</ref>. И наконец ставит перед собою вопрос о том, почему собственно Гегель уделял столь мало внимания причинности? Над ответом мы предлагаем серьезно подумать рубинцам. «Когда читаешь Гегеля о каузальности, то кажется на первый взгляд странным, почему он так сравнительно мало остановился на этой излюбленной кантианцами теме. Почему? Да потому, что для него каузальность есть лишь ''одно'' из определений универсальной связи, которую он гораздо глубже и всесторонне охватил уже раньше ''во всем'' своем изложении, ''всегда'' и с самого начала подчеркивая эту связь, взаимопереходы etc., etc.»<ref>IX Ленинский сборник, стр. 167.</ref>.

Поистине de te tabula narratur!

Оказывается, что решающий боевой козырь рубинцев, призванный бить «механистов» и «ревизионистов», критикующих «Очерки», является не более и не менее как «излюбленной кантианцами темой» и, следовательно, козырем давным-давно битым.

Итак, трактовка связи между формой и содержанием как причинной обусловленности первого вторым или как отношения взаимодействия не только не является доказательством верности диалектическому методу, но, наоборот, вскрывая ''кантианские прорехи'' «Очерков», обнаруживает их разрыв с этим методом.