Редактирование: Вайнштейн И. Методология экономической апологетики (раздел)

== II ==

Вульгарный эмпиризм есть философия данности, ограничивающая пределы познания единичным восприятием и единичным фактом, оторванными от своих общих закономерностей. «Согласно воззрения эмпириков, — говорит Гегель, — восприятие есть форма, которою мы должны постигать предметы внешнего мира, и в этом состоит недостаток эмпиризма. Восприятие, как таковое, всегда есть нечто единичное и преходящее; познание, однако, не останавливается на восприятии единичности, оно отыскивает всеобщее и пребывающее, и это составляет переход простого восприятия к опыту»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, т. I, стр. 80.</ref>. Пользуясь формой анализа, эмпиризм разъединяет действительность, оставаясь на ступени такого разделения, которое переходит в ''неразрешимое'' противоречие. Но экономическая апологетика видит в ''этой'' ступени конечный предел познания, которому предписывается умерщвление действительности путем консервирования движущих ее противоречий. «Мертвое не движется, так как оно не устанавливает различий сущности, существенного противоположения или неравенства, поэтому оно не достигает перехода в противоположное, не приходит к имманентному качественному движению, к самодвижению»<ref>''Гегель'', Феноменология духа, стр. 26.</ref>. Отсутствие такой мертвенности, не совместимой с диалектической логикой, Струве вменяет в вину Марксу, который рассматривает противоречия капитализма не мертво и статически, а как изменчивые и переходящие. Противоречие, выражающееся в товарном фетишизме, как овеществлении лиц и олицетворении вещей, нашло в экономическом учении Маркса свою гениальную разгадку, которая явилась разгадкой ее исторического характера. Струве же, исходя из вечного «дуализма» общественного процесса, считает марксово понимание товарного фетишизма произвольным. Основной недостаток этого учения он видит в его ''историчности'', считая этот недостаток результатом социализма Маркса. Струве критикует Маркса с точки зрения ''вульгарной'' экономии, которая «переводит на свой язык представления, мотивы и т. д., скованных капиталистическим производством носителей его, в которых оно отражается лишь в поверхностном виде»<ref>''К. Маркс'', Теории прибавочной стоимости, т. III, стр. 354.</ref>. Марксово понимание товарного фетишизма получило свою четкую формулировку в следующих классических положениях: «Свойство продуктов труда — таких полезных вещей, как сюртук, холст, пшеница, железо и проч. — представлять собою ''стоимости, определенные величины стоимости'' и вообще товары, есть, конечно, такое свойство, которое они получают ''в наших сношениях'', а не от природы, подобно, например, свойству быть тяжелым, удерживать теплоту или питать. Но в сфере ''наших сношений'' эти вещи относятся друг к другу, как ''товары''. Они суть стоимости, они измеримы, как ''величины стоимостей'', и их общее ''свойство быть стоимостью'' ставит их в отношение друг к другу, как стоимости. Равенство, например, 20 аршин холста = 1 сюртуку или 20 аршин холста стоят 1 сюртук, выражает только следующее: 1) разнородные виды труда, необходимые на производство этих вещей, ''считается равным'', как один и тот же ''человеческий'' труд; 2) израсходованное на производство их ''количество'' труда ''измеряется'' на основании определенных социальных законов и 3) портной и ткач вступают в определенное ''общественное отношение производства''. Это есть ''определенное социальное отношение производителей'', в котором они ''приравнивают'' свои различные полезные виды труда друг к другу, как один и тот же ''человеческий труд''. ''Измерение'' величин их труда ''продолжительностью времени израсходования человеческой рабочей силы'' составляет такое же ''определенное социальное отношение производителей''. Но в сфере наших сношений, им ''представляются эти социальные качества их собственного труда'', как ''социально-естественные свойства'', как ''предметные'' определения ''самих продуктов труда''; равенство различных видов человеческого труда им кажутся ''свойством'' продуктов труда, как ''стоимостей''; мера труда посредством общественно-необходимого рабочего времени им представляется, как ''величина стоимости'' продуктов труда; и, наконец, социальное отношение производителей посредством их работ они принимают за ''отношение стоимостей'' или за ''общественное отношение вещей'', т. е. продуктов труда. Именно поэтому продукты труда кажутся им ''товарами'', чувственно-сверхчувственными или ''социальными вещами''»<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. I, изд. 1-е, стр. 669.</ref>.

Приведенная характеристика товарного фетишизма представляет характеристику определенной общественной формы труда, определенного общественного противоречия, раскрытого Марксом в его существенной основе, что вызывает критические нападки Струве, предпочитающего ''увековечение'' этой фразы, удержанной во внешней видимости. Нельзя согласиться с И. Рубиным, который видит в лице Струве противника теории стоимости и одновременно высокого ценителя теории фетишизма Маркса<ref>''И. Рубин'', Очерки по теории стоимости, изд. 3-е, стр. 13.</ref>. Точка зрения Рубина есть точка зрения апологета. Струве не только не дает правильной оценки товарного фетишизма, не только не выказывает никаких признаков ее положительного понимания, но грубейшим образом ее извращает, считая присущую ей историчность извращением и схоластикой. Струве считает, что Маркс совершенно произвольно рассматривал товарный фетишизм исторически, так как иррациональный характер, который он постиг в товарном фетишизме, является ''вечной'' необходимостью. «Своеобразна, как всегда, позиция Маркса в этом вопросе. В фетишизме товарного производства он гениально уловил имманентно-социальное начало экономического процесса, подвластность людей не природе, а «человеческому, слишком человеческому», их собственным творениям. Но для Маркса, как социалиста, указанный фетишизм, историческая категория, которая будет преодолена социализмом. Ему не приходило в голову, что социально-экономический процесс заключает в себе необходимость власти человеческих вещей над людьми, власти, которая не может быть устранена никаким рациональным построением экономических отношений. Эта мысль не приходила в голову социалисту Марксу, ибо она оказывает разлагающее действие на социализм, как догматическое воззрение»<ref>''Струве'', Современный кризис, «Логос», 1911 г., кн. I.</ref>. Марксу не приходило в голову, что товарный фетишизм и иррациональная закономерность не преодолимы никакой человеческой организацией, ибо представляет вечную основу всякого общества, не приходило в голову увековечить капитализм.

Маркс вскрыл товарный фетишизм как историческую категорию, показал отчуждение человека как выражение определенного способа производства. Раскрытием товарного фетишизма как следствием применения материалистической диалектики Маркс положил начало подлинной экономической науке, указав выход из злого отчуждения. Но буржуазный апологет, знающий, что социальный фетишизм, выражающий власть вещей над людьми, неотделим от капиталистического способа производства, провозглашает этот фетишизм вечным законом развития. Струве, отрицающий закономерность, внезапно допускает исключение для «закона», который увековечивает эксплуатацию человека, господство буржуазии над пролетариатом, власть мертвого труда над живым. Конечно, возведение в закон такой власти вещей над людьми Марксу не приходило в голову, так как он раскрыл законы неизбежного крушения такой власти, неизбежного крушения царства отчуждения и фетишизма.

Марксу поэтому не приходило в голову считать экономические категории капитализма вечной необходимостью. Последнее обстоятельство вызывает поучительные замечания со стороны Струве, стремящегося доказать, что власть вещей над людьми есть вечная категория. Струве полагает, что непонимание Марксом этого положения послужило причиной его социалистических «утопий», предполагающих полную рационализацию общественного процесса производства.

Классическая экономия в ограниченных пределах механического мышления смогла усмотреть за вещественным фетишизмом общественные отношения труда, которые она считала вечными и естественными. Маркс на пути материалистической диалектики полностью преодолел ограниченный взгляд классической экономии, раскрыл исторический характер общественных отношений труда, принимающих вещественное выражение, обнажил переходящий характер товарного фетишизма.

Анализируя историю политической экономии, Маркс видит критерий ее внутреннего прогресса в степени приближения к пониманию ''историчности'' этого фетишизма. Разбирая Джонса, Маркс указывает на переплетение в его экономическом мышлении различных мотивов, среди которых характерно проскальзывает правильное нащупывание подлинной сущности капитализма и присущих ему производственных отношений. Он говорит: «Капитал или накопленный запас потом лишь берет на себя функцию авансирования рабочему его заработной платы, после того как он при производстве богатства уже выполнил различные другие функции». Это предложение служит великолепным выражением его противоречия: с одной стороны здесь имеется историческое понимание капитала; с другой стороны оно затемнено экономической ограниченностью, что «запас», как таковой, есть будто бы «капитал». Поэтому «накопленный запас» становится личностью, которая берет на себя функцию авансирования людям заработной платы. Необходимо еще освободиться от экономической ограниченности, которая имеется еще у Джонса, раз капиталистический способ производства рассматривается как определенный исторический способ производства и не представляет уже вечных, естественных производственных отношений»<ref>Теории прибавочной стоимости, т. III, стр. 334.</ref>.

Развитие домарксовой теоретической экономии уже приводит к признанию историчности капиталистического способа производства. Но признание историчности капиталистического способа производства открывает новую перспективу, кладет конец обычному мнению, согласно которому законы капиталистического способа производства являются вечными и естественными. Но апологету ''такая'' перспектива вовсе не улыбается, поощряет всячески реставрировать вульгарную экономию, истины которой он ухитряется преподносить в качестве самоновейших истин, способных пролить свет на глубочайшие тайны политической экономии. Подобную «истину» Струве преподносит в лице «естественного закона» социального дуализма. Развенчав закон стоимости, как фантом, оставив только цену, как понятие реального менового отношения между обмениваемыми благами, Струве переходит к реабилитации «покинутого» «естественного» закона и присущей ему истинности. Откуда вдруг такая реабилитация закона, который должен гармонировать с последовательным эмпиризмом? Откуда вдруг такое признание закона? Дело в том, что «естественный закон» Струве чрезвычайно мало похож на закон, представляет выдумку апологета, склонного возводить свои чаяния в естественные законы. «С развитой нами точки зрения идея «естественного закона» получает новый и особый смысл. Конечно, для научного исследователя все «естественно», и потому мысль о существовании «естественного» рядом с искусственным недопустима. Но наши соображения подвели нас вплотную к другому пониманию «естественного» закона. В краткой форме оно гласит: в едином общественном экономическом процессе есть два ряда явлений в каждый данный момент, или, вернее, в каждом изучаемом данном отрезке времени, существенно отличающиеся один от другого. Один ряд, могущий быть рационализованным, т. е. направленным согласно воле того или иного субъекта, и другой ряд, не могущий быть рационализованным, протекающий стихийно вне соответствия с волей какого-либо субъекта»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, стр. 60–61.</ref>.

Таким образом, обновленный «естественный закон» сводится у Струве к утверждению вечной необходимости двух взаимно безразличных и противоположных начал в общественно экономическом процессе, который исключает возможность осуществления социализма, превращает такую возможность в фантазию.

Закон, подобным образом понятый, оказываемся приемлемым, ибо сконструирован согласно экономической апологетике. Действительно, забыв свои обвинения Маркса в стремлении найти ''законы'' явлений, Струве выступает с открытием основного закона общественного развития. Плохо однако, что закон этот ничего общего не имеет с действительными законами, представляет апологетическую карикатуру на естественный закон, представляет плод эмпирической метафизики, вульгарной разновидности последней. «Эмпиризм имеет с одной стороны, — говорит Гегель, — общий источник с самой метафизикой, для которого подтверждением ее определений (как предпосылок определенного содержания) также служат представления, т. е. содержание, имеющее своим источником опыт. С другой стороны, единичное восприятие отлично от опыта, и эмпиризм возводит содержание восприятия чувства и созерцания в формы всеобщих представлений, положений, законов и т. д. Это происходит, однако, и в том смысле, что этим всеобщее определение (например) не должно иметь несколько другого самостоятельного значения и никакой другой самостоятельной значимости, кроме того значения и той значимости, которая «получается из восприятий, и никакая другая связь не должна находить определения, кроме той, которую можно доказать в явлении. Прочные опоры субъективной стороны эмпирическое сознание имеет в том, что сознание обладает в лице восприятия своей собственной непосредственной данностью и достоверностью»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 79.</ref>. Гегелем охарактеризован традиционный эмпиризм, возводящий содержание восприятий в форму законов, которые в качестве субъективных закономерностей не являются вовсе закономерностями.

Критикуя традиционный эмпиризм за допущение законов, Струве сам допускает «закон», увековечивающий присущие капитализму противоречия, закон неразрешимости противоречия, вернее, непреодолимости капиталистической эксплуатации, обусловливающий утопичность социализма.

Противоречие, как источник движения, не мыслимо для эклектика, который предпочитает ему формальное тождество, умерщвляющее всякое содержание. Гегель говорил, что подобное мышление может в лучшем случае отходить только в отвлеченное отрицание, односторонне удерживать противоречивое одно вне другого в состоянии непримиримой разобщенности. Касаясь этих положений Гегеля, Ленин находит, что в последних охарактеризована «суть антидиалектики».

Суть антидиалектики выступает в струвистском понимании «естественного закона», который сводится к исторически-безразличному сосуществованию рационального и стихийного, протекающих параллельно и никогда не соприкасающихся в своем обособленном существовании, которое делает это противоречие вечным. Струве видит главный недостаток Маркса в историчности его мышления, исключающем вечный и вневременный законы. «Маркс подметил эту особенность общественно-экономических отношений между людьми и указал на них в своем учении о фетишизме товарного производства». Ошибка Маркса — и это имманентная ошибка социализма, передавшаяся отчасти и Миллю — заключалась в том, что он этой черте общественно-экономического процесса, присущей ему как таковому, т. е. его основному дуализму, приписал чисто-исторический характер, признав указанную черту особенностью товарного производства. Но этот дуализм присущ всякому экономическому процессу, как бы ни было организовано общество в хозяйственном отношении, если только и о этом обществе существует в той или иной мере хозяйственное общение. Речь может идти только лишь о той пропорции, которой или той или иной хозяйственной организации в ней представлены элементы естественные и рациональные. И в развитом товарном производстве элемент естественный только гораздо явственнее обнаруживается, чем в других организациях»<ref>Хозяйство и цена, стр. 66.</ref>.

Маркс раскрывал специфические закономерности капитализма, выражающие существенную основу движения данного бытия, показал впервые диалектический закон, абстрактность которого оказывается конкретнее фактов, которые он охватывает, ибо представляет существенную конкретность. Гегель уже боролся против формального закона, опустошающего конкретное содержание действительности. «Что касается содержания, — говорит Гегель, — то здесь нужны не такие законы, которые только спокойно придают просто сущему различию форму всеобщности, а такие, которые непосредственно имеют в этих различиях беспокойство понятия, а вместе с тем необходимость отношения сторон»<ref>''Гегель'', Феноменология духа, стр 126.</ref>. Гегель в идеалистической форме указывает, что диалектически понятый закон выражает общее как сущность изменений, которые не исчезают в этой сущности, но выражают ее наполненность и разнообразие. «Общий закон изменения формы движения гораздо конкретнее, — говорит Энгельс, — чем каждый отдельный конкретный пример этого»<ref>''Энгельс'', Диалектика природы, стр. 199.</ref>.

Совершенно не касаясь природы закона, Струве противопоставляет бессодержательную метафизическую абстракцию законам марксовой экономики, полагая подобными абстракциями доказать утопичность и неосуществимость социализма. Струве с беспечностью софиста ни одним звуком не пытается ближе рассмотреть природу закона, которая представляет предмет глубочайшего теоретического интереса. Гегелевское понимание закона представляет иллюстрацию к этому положению, так как представляет усилие раскрыть всю глубину и содержательность этого понятия. Гегель именно старается вскрыть противоречивость закона, обнаружить противоречивость самой сущности. «Существенный мир есть далее не только общее основание являющегося мира, но его существенное основание»<ref>''Гегель'', Наука логики, ч. 2, стр. 98.</ref>. Мир закономерностей есть существенная основа его собственной противоположности, являющегося мира, представляя отрицание последнего в качестве ''существенной'' полноты содержания. Но царство законов есть не только основа являющегося мира, но переход и становление, противоречивое движение сущности. Характеризуя таким образом царство законов, Гегель хочет подчеркнуть, что закономерность не противостоит миру явлений, в качестве его неподвижного основания, но представляет, так сказать, ''движущуюся существенность'', имманентную миру явлений. «Или иначе, если рассматривать закон только для себя; то стороны его содержания взаимно безразличны; но равным образом они сняты через свое тождество, стало быть устойчивость каждой из них есть неустойчивость ее самой. Это положение одной из них в другой есть отрицательное единство, и каждая из них есть не только положение себя, но и также другой, или каждая сама есть это отрицательное единство. То положительное тождество, которое они имеют в законе, как таковом, есть лишь внутреннее единство, требующее доказательства и опосредования, так как это отрицательное единство еще не положено в них. Но поскольку различные стороны закона теперь определены, как различные в их отрицательном единстве, или как такие, из коих каждое содержит свое другое в себе самом, вместе с тем, как самостоятельное, отталкивает от себя это самое инобытие, то тождество закона есть теперь также положенное и реальное. Таким образом, закон тем самым приобрел также недостававший момент отрицательной формы своих сторон, момент, который ранее того принадлежал еще явлению»<ref>''Гегель'', Наука логики, ч. 2, стр. 97.</ref>. Приведенные рассуждения Гегеля представляют попытку преодолеть статичность закона, понять самый закон в движении. Ленин отмечает живую мысль, проникающую гегелевское положение о законе. «Понятие закона есть одна из ступеней познания человеком единства и связи, взаимозависимости и цельности мирового процесса. «Обламывание» и «вывертывание» слов и понятий, которому здесь предается Гегель, — есть борьба с абсолютизированием понятий закона, с упрощением его, с фетишизированием его»<ref>Ленинский сборник IX, стр. 145.</ref>.

Определив сначала закон, как покоящийся образ являющегося мира, Гегель не успокаивается, ибо существенное, выражающее природу закона, не может противоречить беспокойному явлению, которое законом отражается. Углубляя интерпретацию закона, Гегель поэтому говорит, что «отрицательное единство» закона снимает взаимное безразличие противоположных сторон, ибо устойчивость каждой из них становится ее собственной неустойчивостью. Таким образом, охватывая диалектику явлений, закон становится целым, существенной полнотой явления, охватывающей существенные и несущественные стороны последнего. Охват законом явления выражается в охвате сущности его изменений, что Гегель называет существенной отрицательностью.

Гегелевское понимание закона представляет не досужие потуги, а глубокие теоретические усилия понять ''диалектику'' закона, которая метафизическому мышлению может казаться безумием.

«Естественный закон» Струве иллюстрирует пример непревзойденной вульгарности. Связь сознательности и стихийности принимает различный характер в зависимости от исторически-данной формы социального антагонизма.

Антагонизм стихийности и сознательности в пределах монополистического капитализма достигает максимальной остроты, так как усиление рационального начала обостряет в этих пределах момент анархии. Но пролетарская революция, обобществляя средства производства, делает исторический шаг к преодолению этого противоречия в сторону вытеснения стихийного начала из области социального бытия. «Естественный закон» высится над всяким историческим бытием, в качестве неразрешимого противоречия, лишенного всякой двигательной силы, которая присуща противоречию.

Некоторые современные философы выдвигают особую логику ''неразрешимого'' противоречия, которую они именуют «трагической диалектикой» в противоположность оптимистической диалектике Гегеля. Струве в известной степени предвосхитил подобную «диалектику», вернее: софистику, которую он положил в основу своей концепции вечного дуализма.

Энгельс рассматривает противоречие стихийности и сознательности, как характерное противоречие капиталистической системы, когда организация становится орудием анархии. «С расширением же производства для сбыта и именно с выступлением на историческую арену капитализма, законы товарного производства, до тех пор как бы погруженные в дремоту, стали действовать с большей силой и ясностью. Старые связи были разрушены, старые рамки разбиты, и производители все более и более обращались в разъединенных и независимых товаропроизводителей. Анархия общественного производства выступила наружу и принимала все большие и большие размеры. А между тем главнейшее орудие, с помощью которого капитализм усиливал анархию в общественном производстве, представляло собой прямую противоположность анархии: оно состояло в усилении общественной организации производства в каждом отдельном промышленном предприятии»<ref>''Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 257.</ref>.

Присущее капитализму противоречие стихийности и организованности является выражением присущего ему коренного противоречия общественного характера производства и частного характера присвоения. Соответственно обострению последнего растет также первое противоречие, достигающее максимальной остроты в эпоху монополистического капитализма.

Монополистические объединения капиталистов, представляя регулирующие центры производства, представляют одновременно очаги обостряющейся анархии, что было отмечено Энгельсом на заре империализма: Энгельс говорил о превращении в трестах конкуренции в монополию, а беспланового производства капиталистического общества в плановое производство вторгающегося социализма. «Но в новой своей форме эксплуатация настолько бросается в глаза, что она должна рухнуть. Ни один народ не согласился бы долго мириться с производством, регулируемым трестами, с неприкрытой эксплуатацией всего общества маленькой бандой купоновладельцев»<ref>Там же, стр. 262.</ref>. Противоречие стихийности и сознательности принимает в указанную капиталистическую фазу угрожающий характер, обнажая в сильнейшей степени эксплуатацию маленькой горсточкой миллионных масс.

Струве ставит себе задачей затемнить этот характер, привить рабочему иллюзию вечной необходимости капиталистической эксплуатации, возлагая надежду на благотворное действие своей теоретической концепции на рабочие массы, в смысле привития такой иллюзии. Признание Струве весьма ценно и показывает ''практическую'' суть экономической апологетики. Струве прямо говорит, что практическая задача, которую преследует идея естественного закона, заключается в примирении рабочего с капиталистической эксплуатацией, что «то теоретическое настроение, которое соответствует пониманию основного имманентного дуализма, если оно сообщается широким кругам, способно вообще оказать полезное влияние на их практическую деятельность, ориентируя их актуальность в таком направлении, в каком возможны важные реальные успехи»<ref>''Струве'', Современный кризис, «Логос», кн. I, 1911 г.</ref>. Эклектическая софистика прямо проповедуется в интересах усыпления рабочих масс, прямо преподносится в качестве противоядия революционным тенденциям пролетариата.

Струве допускает безраздельный рост рационализации только во взаимоотношении человека и природы, но совершенно исключает из производственных отношений, совершенно не понимая, что подлинное господство над природой станет возможным только тогда, когда человек будет господствовать над собственными отношениями, преодолеет стихийные закономерности в собственном бытии. Последнее же недопустимо для апологета капитализма, допускающего только господство капитала над трудом. «Отношения человека, или, общее и точнее, человеческих субъектов к природе, отличается от нашего «естественного» ряда тем, что они принципиально поддаются полной рационализации. Самую природу человек, конечно, не может рационализировать, но свои отношения к природе он может рационализировать до конца. Таким образом, отношения человека к природе в нашем смысле суть нечто, как это ни звучит странно, такое, в чем нет ни грана «естественного». Природа может противостоять человеку, как нечто «данное», от него не зависимое, но в принципе и фактически эта данность, т. е. степень независимости природы от человека, поддается учету — ничего загадочного не представляет; поскольку же природа не только дана человеку, но и зависит от него, она для него вполне обозрима и не только не представляет ничего загадочного, но, наоборот, всецело подчиняется его контролю, есть покорное звено в его хозяйственном плане. Поэтому-то отношения человеческих субъектов к природе принципиально поддаются рационализации, ибо и «иррациональное» в них есть некоторое известное и постоянное «данное», которое может быть легко и просто вдвинуто в рациональный план»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, ч. 1, стр. 64.</ref>.

Техническая рационализация в условиях капитализма не исключает господства капитала над трудом, но служит могущественным орудием его эксплуатации. Рациональное начало, как средство эксплуатации, выражается в растущей технической мощи капитала и вполне естественно, с точки зрения естественного закона, увековечивающего эту эксплуатацию.

Струве отличается абсолютной беззаботностью в отношении исторического развития, совершенно оставляет в стороне историческое проявление связи стихийного и рационального.

Монополистический капитализм уже знает значительный рост рационального момента в общественных отношениях, который на капиталистической основе продолжает служить источником обостряющейся иррациональности, ибо упирается в противоречие общественного производства и частного присвоения. Рациональный момент в пределах капитализма не только не устраняет стихийности, но развивает ее до высшей точки.

Струве, в целях увековечивания этого противоречия, исключает всякий исторический подход в понимании действительности, ибо такой подход подрывает почву всяких попыток увековечивания капитализма. Отношение человека к природе совершенно отрывается Струве от исторических данных отношений людей, растворяется в безразличном отношении к вещи. Оторвав отношения людей от отношения к природе, Струве допускает рационализирующее начало только между человеком и природой, что означает, что взаимные отношения людей, отношения эксплуатации и угнетения вечны в своей стихийной основе и не доступны никакому изменению, Струве категорически отвергает всякое историческое понимание действительности, так как признание буржуазного способа производства исторически несовместимо с его увековечиванием. «Однако, — говорит Маркс, — с того момента, когда буржуазный способ производства и соответствующие ему отношения производства и распределения признаются историческими, наступает конец ошибочному мнению, что они представляют будто бы естественные законы производства, и открывается перспектива нового общества, новой экономической общественной формации, для которой капиталистический способ производства служит лишь переходной формой»<ref>''К. Маркс'', Теории прибавочной стоимости, т. III, стр. 335.</ref>. Марксова диалектика изучает переходы и связи в развитии действительности, изучает противоречие в его движении. Ленин поэтому замечает, характеризуя единство противоположности, что оно означает «переход каждого отдельного определения качества черты стороны свойства в каждую другую, в свою противоположность»<ref>Ленинский сборник IX.</ref>.

Единство стихийности и сознательности представляет исторически развивающееся и исторически разрешающееся противоречие. Монополистический капитализм по сравнению с классическим капитализмом представляет ''новую'' модификацию этого противоречия, получившего еще более острую форму. «Закон» Струве, увековечивающий это противоречие, ставит себе целью обосновать неподвижность капиталистических противоречий, разрешение которых может быть только одновременным уничтожением капитализма.

Струве обвиняет Маркса в… «низвержении» разума и находит такое «низвержение» показателем… реакционности Маркса, теория которого оказывается переводом на язык «позитивизма, атеизма и радикализма» формул французской теократической школы. Маркс, возмущается Струве, дает отставку разуму. Струве связывает такую отставку с приматом бытия над сознанием, отстаиваемым теорией Маркса, связывает ее с материализмом Маркса. Струве грубо отождествляет механический и диалектический материализм, полагая, что последний изгоняет разум через растворение его в движении молекул. Однако диалектический материализм представляет в действительности единственную науку о законах мышления и не только не дает отставки разуму, но единственно исследует внутреннюю необходимость мышления, имманентную последовательность его категорий, с точки зрения соответствия последних развивающейся действительности. Важно не просто восхвалять разум, а показать развитие последнего в его исторической необходимости. Именно с такой точки зрения рассматривал Гегель «царство разума», философское изображение которого означает его изображение в его собственной имманентной последовательности. Согласно Струве разум несовместим с социализмом, который, мол, лишен разумных оснований. «Дав отставку разуму, Маркс остался революционером и социалистом и стремился исторически оправдать и обосновать социализм. Социализм для него такой же продукт сверх-разумных, сверх-индивидуальных сил истории, каким совсем другие общественные формы (монархия, церковь) были для реакционеров. Так же, как последние исторически хотели оправдать существующее, так Маркс хотел исторически оправдать новое и грядущее»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, ч. I, стр. 55.</ref>. Разум в представлении Струве есть метафизическая категория, лишенная всякого историзма. Превращение разума в историческую категорию кажется апологету уничтожением разума.

Гегель говорил, что уразумение историчности мышления составляет одну из главных сторон логики. «Уразумение того, — говорил Гегель, — что диалектика составляет природу самого мышления, что в качестве рассудку оно должно впадать в отрицание самого себя — в противоречие, уразумение этого составляет одну из главных сторон логики»<ref>''Гегель'', Логика, стр. 28.</ref>. Гегель также говорил, что все предстает пред судом диалектики, которая есть универсальная власть, разрушающая все устойчивое и прочное, заставляя его перейти в свою противоположность. Но апологет признает только один вид разума, увековечивающего капитализм и потому лишенного всякого движения. «Разумное в своем превращении в историческую категорию обесцененно, как таковое, как разумное. В этом основное противоречие социализма, опирающегося на социологическое воззрение Маркса»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена.</ref>.

Струве разделяет логическое от исторического пропастью, находит, что историческое понимание логического есть понимание разума, как неразумного, и равнозначно его полному аннулированию. «Разумное само стало исторической категорией, оно поставлено таким образом в одну линию, в один непрерывный ряд с неразумным. И тем сближено и сравнено с ним»<ref>Хозяйство и цена, т. I, стр. 56.</ref>.

Разрыв между историческим и логическим является характерной чертой вульгарной метафизики, которая имеет в лице Струве своего законченного идеолога.

Струве совершенно не понимает, что рационализация общественного процесса неразрывно связана с процессом обобществления производства, опирается на это обобществление, которое уже в пределах капитализма является предпосылкой рационализации производства и преодоления стихийности. Струве же допускает рациональное в качестве надысторической абстракции, витающей над стихийным развитием, никогда его не касаясь.

Беда естественного закона, как всякого метафизического закона состоит в его полной оторванности от исторического развития и свойственных ему закономерностей. Вместо таких закономерностей — фикция естественного закона, который никакого отношения не имеет к реальному содержанию действительности. Энгельс отмечает несовместимость организации внутри капиталистической фабрики с существующей рядом анархией производства, которая становится осязательной для самих капиталистов, благодаря совершающейся во время кризисов насильственной концентрации капиталов, путем разорения многих крупных и несравненно большего количества мелких капиталистов. Обобществление больших масс произведенных средств диктуется капиталистам крахами промышленности. Энгельс, предвосхищая монополистическую фазу капитализма, говорил, что развитие обобществления производства принимает уже большие размеры при капитализме, когда объединяются все крупные производства в один трест с целью регулирования производства, когда определяют общую сумму производства, распределяют ее между собой и навязывают наперед установленную продажную цену. «А так как эти тресты при первой заминке в торговле распадаются, то они тем самым вызывают еще большую концентрацию производства. Соответствующая отрасль промышленности превращается в одно единственное колоссальное акционерное общество, внутренняя конкуренция уступает место внутренней монополии этого общества»<ref>''Энгельс'', Анти-Дюринг, стр. 262.</ref>. Рациональное начало, приобретая значительную силу в монополистическую фазу капитализма, не устраняет анархии, но обостряет ее в максимальной степени, так как основа анархии производства — капитализм — продолжает существовать. Противоречие между стихийностью и сознательностью капитализм не может разрешить. «Превращение производительных сил в государственную собственность не разрешает противоречий капитализма, но оно заключает в себе формальное средство — возможность их разрешения. Это разрешение может состоять лишь в фактическом признании общественной природы современных производительных сил, следовательно, в приведении способов производства, присвоения и обмена в соответствии с общественным характером средств производства. А этого можно достигнуть только прямым и открытым переходом в общественную собственность производительных сил, переросших всякий другой способ применения их к делу. Общественный характер средств производства и его продуктов, проявляющийся теперь с разрушительной силой слепого закона природы, обрушивающийся против самих производителей, периодически нарушающий ход производства и обмена, будет тогда сознательно проведен в жизнь производителями и превратится из причины неурядицы и сильнейших катастроф в сильнейший рычаг производства… Когда с современными производительными силами станут обращаться сообразно с их узнанной, наконец, природой, общественная анархия в производстве заменится общественным производством, организованным по плану, рассчитанному на удовлетворение потребностей как целого общества, так и каждого его члена. Тогда капиталистический способ присвоения, при котором продукт порабощает сперва производителя, а затем и самого присвоителя, уступит место новому способу присвоения, основанному на самой природе современных средств производства: с одной стороны, прямому общественному присвоению продуктов, в качестве средств для поддержания и расширения средств производства, а, с другой, прямому индивидуальному присвоению их, в качестве средств существования и наслаждения<ref>Там же, стр. 264–265.</ref>.

Противоречие стихийности и сознательности подвержено переходам. Переход средств производства в общественную собственность переводит это противоречие на новую ступень, когда рационализация производства рассчитана на удовлетворение потребностей целого общества и каждого его члена. Усиление рационального начала в новых условиях имеет своей конечной целью превращение производительных сил в руках производителей из демонических повелителей в покорных слуг. Говорить же о полной рационализации вне всяких переходов и ступеней составляет жалкую софистику, которая не может претендовать на гибкость, даже субъективного свойства.

Постановка Струве ярко выявляет методологические основы всякой апологетики, сводящейся к внешнему удержанию противоположных определений без взаимного соприкосновения, что увековечивает эти противоположности, лишающиеся всякой жизни, борьбы и движения.

Подобная «методология» представляет теоретический фундамент всякой апологетики в ее различных вариантах. Струве эту методологию обнаруживает довольно четко и последовательно, если такая последовательность имеет место в эклектических системах. Реакционная апологетика, направленная всеми помыслами на доказательство невозможности социализма, имеет в эклектической логике свою методологическую базу, которая является базой всякой софистики.

Софистика «естественного закона» обнаруживает свою интимную близость к надклассовому объективизму, который в свое время Струве выдвигал против материализма. Ленинская характеристика этого объективизма оказалась пророческой, так как она усмотрела в последнем пролог к буржуазной апологетике. Доказывание необходимости процесса без вскрытия присущих ему противоречий явилось преддверием к «системе воззрений», направленной уже на ''обоснование вечной необходимости наемного рабства''. Абстрактный объективизм Струве означал формально-логическое выхолащивание противоречий действительности, которое уже тогда встретило соответствующую оценку Ленина, который, ''подчеркивая'' партийность философии, вскрывал апологетические тенденции, скрывавшиеся под маской беспартийного объективизма. «Объективист говорит о необходимости данного исторического процесса, материалист констатирует с точностью данную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею антагонистические отношения. Объективист, доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения. Объективист говорит о «непреодолимых исторических тенденциях», материалист говорит о том классе, который заведует данным экономическим порядком, создавая какие-то формы противодействия других классов. Таким образом, материалисты, с одной стороны, последовательнее объективиста и глубже, полнее проводят свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выявляет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость. В данном случае, например, материалист не удовлетворился бы констатированием непреодолимых исторических тенденций, а указал бы на существование известных классов, определяющих содержание данного порядка и исключающих возможность выхода вне выступления самих производителей. С другой стороны, материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке событий прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы»<ref>''Ленин'', Экономическое содержание народничества, стр. 65.</ref>.

Материалистическая диалектика, служившая Марксу логическим орудием исследования, включает одновременно ''партийность'', так как выступает явно в качестве философии революционного рабочего класса и направлена на низвержение существующего капиталистического мира. Беспартийный объективизм, возвышающийся над классовыми противоречиями, представлял в мышлении Струве скрытое выражение такой системы воззрений, которая в качестве прямой апологетики направлена против революционного пролетариата в защиту капиталистической эксплуатации.

Вскрывая классовую основу струвистской концепции, Ленин квалифицирует ее как «союз науки, промышленности и власти».

Русская буржуазия, превратившись в контрреволюционную силу, призвала науку на служение ее классовым целям, что наука должна была осуществлять в первую голову на уничтожении марксова учения. Экономическая концепция Струве с оголтелым цинизмом выполняла это назначение, что и выдвинуло его в первые ряды идеологов реакционной буржуазии. Процесс такого единения науки и эксплуатации Ленин характеризует как процесс европеизации русской буржуазии, наука которой стала настолько независима от правительства, что ее воззрения совершенно объективно стали совпадать с интересами вождей торговли и промышленности. В наше время, когда все так далеко шагнуло вперед, заслужить репутацию солидного ученого и получить официально признание своих трудов. — это значит показать невозможность социализма посредством парочки «по-кантиански» выведенных определений, это значит уничтожить марксизм, разъяснив читателям и слушателям, что его не стоит даже опровергать, и сославшись на тысячи имен и названий книг европейских профессоров; это значит выкинуть за борт всякие научные законы о чистке места законам религиозным; это значит нагромоздить горы высоко ученого хлама и сора для забивания голов учащейся молодежи»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. XVII, стр. 278–279.</ref>. Классовая характеристика, данная Лениным «науке» Струве, приобретает особую актуальность в нашу эпоху, когда с подобным цинизмом социал-демократическая теория, выполняя задания буржуазии, всячески изощряется на уничтожении революционных основ марксова учения и реставрации кантианства, дюрингианства и всяких других «корифеев» буржуазной науки, авторитет которых призывается для уничтожения законов науки и обоснования законов религии. «Уничтожение» научных законов, особенно вскрытых Марксом его экономическим анализом капитализма, настоятельно необходимо буржуазии, ибо, уничтожая эти законы, она уничтожает непреклонного вестника ее собственной гибели. «Экономическая действительность с бьющей в глаза наглядностью показывает нам классовое деление общества, как основу хозяйственного строения и капитализма и феодализма. Внимание науки с самого появления на свет политической экономии устремлено ''на объяснение'' этого классового деления. Вся классическая и политическая экономия сделала ряд шагов по этому пути. Маркс сделал еще шаг дальше. И современная буржуазия так испугана этим шагом, так обеспокоена законами современной хозяйственной эволюции, такими очевидными, слишком внушительными, что буржуи и их идеологи готовы выкинуть всех классиков и всякие законы, лишь бы сдать в архив юриспруденции… всякие там… социальные неравенства»<ref>Там же, стр. 272.</ref>.