Редактирование: Брегель Э. Об одной неудачной вылазке (раздел)

== II ==

Наш анализ критических построений Штейнберга мы поведем в порядке, обратном тому, в котором мы их излагали, и начнем со сравнительно второстепенных его замечаний с тем, чтобы уже впоследствии перейти к основным.

Правильно ли, прежде всего, что Маркс не проводит ясного различия между денежным капиталом, как особой функциональной формой промышленного капитала и ссудным капиталом?

Это утверждение Штейнберга представляется нам безусловно ошибочным. В самом начале своего анализа ссудного капитала, в 21-й главе III тома «Капитала», Маркс совершенно ясно и недвусмысленно проводит то различие, о котором сейчас идет речь. Выяснив особое обращение капитала, приносящего проценты, Маркс возвращается к изложенному им во втором томе учению о кругообороте и различных формах капитала, и делает это именно с той целью, чтобы отграничить ссудный денежный капитал от просто денежного капитала. Признак, отличающий ссудный капитал от денежной формы промышленного капитала, Маркс находит в том, что при ссуде деньги ''непосредственно'' передаются, как капитал, как самовозрастающая ценность, тогда как при купле-продаже они непосредственно функционируют лишь в качестве средств обращения и только ''косвенно'', посредством отнесения к производительному капиталу, превращенной формой которого они являются, обнаруживают свой характер, как капитала.

Приведем пару подтверждающих это цитат. «Ни в один из отдельных моментов метаморфоза, рассматриваемых сами по себе, капиталист не продает покупателю товара, как ''капитала'', хотя для него товар представляет капитал, и не отчуждает продавцу деньги, как капитал. В обоих случаях он отчуждает товар просто как товар и деньги просто как деньги, как покупательное средство товаров»<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. III, ч. 1, пер. Базарова и Степанова М. 1907 г., стр. 319; курсив автора.</ref>. «То обстоятельство, что деньги являются здесь в то же время денежным капиталом, формой капитала, не вытекает из акта купли, из той действительной функции, которую он совершает как деньги, а из связи этого акта с общим движением капитала, потому что этот акт, который совершает капитал как деньги, служит введением к капиталистическому процессу производства»<ref>Там же.</ref>. «Но иначе обстоит дело с капиталом, приносящим проценты, и как раз в этом-то и заключается специфический его характер… это не только капитал для того, кто отчуждает деньги, но и третьему лицу они передаются как капитал, как стоимость, обладающая той потребительной стоимостью, что она создает прибавочную стоимость»<ref>Там же, стр. 320.</ref>.

Трудно яснее, чем это сделано в приведенных словах Маркса, выразить различие между денежным капиталом, как простой формой промышленного капитала, и ссудным капиталом. Тем не менее Штейнберг, зная и даже излагая эти места, ухитряется утверждать, что Маркс «нигде не говорит об этом различии»<ref>''Stеinberg'', цит. соч., стр. 26.</ref>. Что же касается ссылки Штейнберга на некоторые места 28-й главы III тома «Капитала», то приходится только удивляться, насколько невнимательно относится он к взглядам критикуемого им автора. В самом деле, в этой главе Маркс подвергает рассмотрению и критике воззрения Тука и Фуллартона. Эти авторы действительно противопоставляли средства обращения капиталу. Маркс же, напротив, критикует их, указывает, что они «беспорядочно смешивают различия между средствами обращения, как деньгами, денежным капиталом вообще, и капиталом, приносящим проценты»<ref>''К. Маркс'', цит. соч., стр. 417.</ref>, и доказывает, что в действительности имеет место «различие ''денежной формы дохода от денежной формы капитала'', а не различие средств обращения от капитала»<ref>''К. Маркс'', цит. соч., стр. 419; курсив автора.</ref>. Таким образом, если Маркс где-либо и применяет термины «средства обращения» и «капитал», как обозначение различных и друг друга исключающих явлений, то это может означать лишь условное пользование терминологией критикуемых им экономистов, со взглядами которых он по существу несогласен, а отнюдь не отказ от признания капиталом денег, функционирующих в кругообороте промышленного капитала, как это утверждает Штейнберг.

Но если в этом вопросе замечания Штейнберга нужно признать в высшей степени неудачными, то еще хуже обстоит дело с его попыткой найти внутреннее противоречие в самой трактовке категории ссудного капитала у Маркса. Здесь просто приходится поражаться, как можно до такой степени не понять критикуемые положения, чтобы перевернуть их, поставив их прямо на голову и совершенно исказив весь их смысл.

Маркс различает действительный кругооборот ссуженного капитала <math display="inline">Д—Т... П… Т\prime—Д\prime</math>, который происходит в руках заемщика, от отношений между заемщиком и кредитором, т. е. от самой ссуды и ее возвращения <math display="inline">Д — Д + д</math>. Он указывает, что действительное возрастание ценности авансированная денежная сумма претерпевает лишь вследствие превращения ее в руках должника в элементы производительного капитала, и что по отношению к этому процессу сделки ссуды и возврата ссуды являются лишь посторонними моментами.

… «Первая подготовляет действительный процесс, вторая есть акт, дополняющий тот же процесс. Следовательно, точка исхода и точка возврата — отдача и возвращение ссуженного капитала — представляются произвольными движениями, совершающимися при посредстве юридических сделок, происходящими до и после действительного движения капитала и не имеющими никакого отношения к самому этому движению. Для последнего было бы безразлично, если бы капитал с самого начала принадлежал промышленному капиталисту и потому возвращался бы только к нему, как его собственность»<ref>''К. Маркс'', цит. соч., стр. 324.</ref>.

Можно ли, спрашивается, на основании приведенных слов устанавливать наличие у Маркса двух противоположных пониманий кредита — как экономического явления, с одной стороны, и как чисто-юридической сделки, с другой? Можно ли, далее, в словах, что для кредитора деньги делаются капиталом вследствие простой передачи их должнику, видеть отрыв понятия ссудного капитала от процесса производства, противоречащий остальной концепции Маркса? Нам представляется, что подобный вывод может быть лишь продуктом полнейшего непонимания и даже прямого извращения взглядов Маркса.

Говоря вообще, для того, чтобы капитал мог проделывать свой кругооборот, вовсе не требуется, чтобы он был ссужен. Применяет ли капитал сам его владелец или же другое лицо — заемщик, — от этого характер его кругооборота не изменяется. В обоих случаях действительный процесс движения капитала начинается с покупки за деньги средств производства и рабочей силы и кончается продажей произведенных товаров, т. е. реализацией в денежной форме авансированного капитала и прибавочной ценности. ''По отношению к этому кругообороту капитала, рассматриваемому изолированно'', ссуда и является чем-то внешним, посторонним. Но это никоим образом не означает, что кредит и кредитные отношения есть вообще область юридических сделок, а не экономическое явление. Ибо, если с точки зрения абстрактного понятия о кругообороте капитала ссуда капитала есть нечто внешнее и постороннее, то с точки зрения тех конкретных условий, в которых многочисленные индивидуальные капиталы совершают свой оборот, выделение свободного денежного капитала и его превращение в ссудный капитал есть вполне закономерное и экономически необходимое явление. Но ведь Маркс, как известно, немало внимания уделил специально выяснению этой закономерности. Говоря о ссуде и о возврате ссуженного как о «произвольных движениях, совершающихся при посредстве юридических сделок», Маркс имеет лишь в виду, что эти действия лежат за пределами кругооборота ''данного'' капитала, но отнюдь не думает, что они не связана с кругооборотом ''капитала вообще'' и не имеют экономического основания.

Это можно иллюстрировать на конкретном примере. Допустим, что капиталист <math display="inline">А</math> взял у капиталиста <math display="inline">В</math> в ссуду <math display="inline">1</math> млн. руб. из <math display="inline">5%</math> годовых и что средняя норма прибыли равняется <math display="inline">20%</math>. Действительный кругооборот этого капитала происходит в руках <math display="inline">А</math> и заключается в превращении <math display="inline">1</math> млн. руб. денег в средства производства и рабочую силу на такую же сумму, возрастании ценности в результате производства до <math display="inline">1,2</math> млн. руб. и обратном превращении товаров, вышедших из производства и равных по своей ценности <math display="inline">1,2</math> млн. руб., в такую же сумму денег. С точки зрения кругооборота этого миллиона рублей передача денег в ссуду от <math display="inline">В</math> к <math display="inline">А</math> и возвращение их по истечении срока ссуды с процентами к <math display="inline">В</math> являются случайными или произвольными операциями. Но иначе обстоит дело, если мы свяжем кругооборот этого миллиона с кругооборотом всего капитала <math display="inline">А</math> и <math display="inline">В</math>. Тогда окажется, например, что в силу тех конкретных условий, в которых происходит производство и обращение товаров, из <math display="inline">10</math> млн. руб. капитала у <math display="inline">В</math> <math display="inline">1</math> млн. руб. высвобождается сроком на <math display="inline">1</math> год, в то время как у <math display="inline">А</math> в то же самое время должно происходить связывание капитала. Следовательно, если рассматривать ''сцепление'' кругооборотов различных индивидуальных капиталов, то кредит оказывается необходимым их результатом и условием.

Но если неправильно упрекать Маркса в обособлении производства от кредита, то еще более странно обвинять его в отрыве кредита и ссудного капитала от производства. Правда, мы находим у Маркса следующие слова: «Движение, характерное для капитала вообще, — возвращение денег к капиталисту, возвращение капитала к его исходной точке, — для капитала, приносящего проценты, приобретает чисто внешнюю форму, оторванную от того действительного движения, формой которого оно служит»<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. III, ч. I, стр. 325.</ref>. Но, ведь, речь здесь идет именно о ''формальной'' оторванности, а не о независимости ''по существу'', что совершенно недвусмысленно следует из дальнейших пояснений. Так, например, говоря далее об отданном в ссуду капитале, Маркс замечает: «''Его действительное превращение'' в капитал совершается лишь в руках <math display="inline">В</math>. Но ''для'' <math display="inline">А</math> он уже сделался капиталом, вследствие простой передачи другому лицу <math display="inline">В</math>»<ref>Там же; курсив мой. ''Э. Б.''</ref>. Разве здесь не ясно, что субъективные представления кредитора имеют по Марксу объективную основу в реальном движении капитала в руках должника? Но, ведь, это движение имеет, в свою очередь, центральным своим пунктом процесс производства. Как же в таком случае можно утверждать, что по Марксу «этот процесс может вообще отпасть»<ref>''Steinberg'', цит. соч., стр. 33.</ref>? А несколькими строками дальше Маркс еще более резко подчеркивает, что самостоятельность ссудного капитала — лишь мнимая и что корнями своими он уходит в реальные процессы капиталистического производства и обращения. «Время возвращения зависит от хода процесса воспроизводства; по отношению к капиталу, приносящему проценты, его возвращение, как капитала, зависит, ''как представляется'', от простого соглашения между кредитором и заемщиком… Конечно, фактически сделки эти определяются действительными возвращениями капитала. Но это не проявляется в самой сделке»<ref>''К. Маркс'', цит. соч., стр. 325; курсив автора. Правда, немедленно вслед за приведенными выше словами, Маркс добавляет: «На практике дело также отнюдь не всегда так происходит. Если действительный возврат не произошел вовремя, то заемщику приходится искать иного вспомогательного источника для выполнения своих обязательств по отношению к кредитору». Но нетрудно убедиться в том, что он здесь имеет в виду не условия гладкого хода воспроизводства, но явления нарушенного равновесия в индивидуальном или общественном масштабе. При капиталистическом кредите, рассматриваемом в условиях равновесия производственной системы, правилом является то, что ссуженная сумма применяется производительно, приносит должнику прибыль, и часть этой прибыли идет на уплату процентов по займу. А раз подобное положение вещей является нормальным, то оно заранее предполагается в каждой отдельной кредитной сделке, хотя результаты последней и могут расходиться с обычными. Наличие такого расхождения не меняет общего принципа о зависимости движения ссудного капитала от действительного процесса кругооборота капитала. Или, как это дальше выражает Маркс, «простая ''форма'' капитала — деньги, которые затрачиваются в виде суммы <math display="inline">А</math> и через известный промежуток времени возвращаются обратно в виде суммы <math display="inline">А + \frac{1}{х}А</math> без какого бы то ни было иного посредствующего звена кроме этого промежутка времени — есть лишь иррациональная форма действительного движения капитала» (там же, стр. 325—326; курсив Маркса).</ref>. Однако все эти разъяснения нисколько не останавливают Штейнберга, обуреваемого стремлением во что бы то ни стало отыскать у Маркса внутренние противоречия.

Наконец, совсем комично звучит, когда Штейнберг приписывает Марксу понятие о ссудном капитале, как о какой-то вещи в себе, непосредственно обладающей способностью умножать свою ценность. Обвинять Маркса, разоблачившего фетишистские представления о товаре, деньгах, капитале, ссудном капитале и т. д., в этих самых представлениях, — значит абсолютно ничего не понять в марксовой методологии. Штейнберг попросту не различает, когда Маркс говорит от своего собственного имени и когда он говорит от имени капиталиста, неизбежно пропитанного фетишистскими взглядами. С равным основанием можно было бы, опираясь на известные слова Маркса в первой главе I тома «Капитала» о том, как «душа товара вещает устами экономиста», объявляющего меновую ценность свойством вещи, утверждать, что сам Маркс считает ценность естественным качеством продуктов. Нужно, по меньшей мере, совсем не обладать чувством юмора, чтобы смешивать Маркса с тем самым «доктором Прайсом», чьи представления о капитале, как о «самодеятельном автомате» или «простом самоувеличивающемся числе»<ref>''К. Маркс'', там же, стр. 373.</ref>, Маркс так жестоко высмеял.

На этом мы можем покончить с теми моментами, которым сам Штейнберг как будто придает второстепенное значение, и перейти к основной магистрали его критических рассуждений. Первое место здесь занимает его критика Марксова учения о кругообороте капитала. Остановимся поэтому прежде всего на ней.

При рассмотрении аргументации Штейнберга бросается в глаза общность его методологических позиций с воззрениями модного ныне на Западе «социального направления» в политической экономии. Центральное возражение Штейнберга против Марксова понятия кругооборота капитала покоится на резком разграничении, которое он проводит между производством, как чисто-техническим процессом, и обменом, как специфически-социальным явлением. Но то же самое характерно, например, для всей методологической установки Амонна, который именно отношения ''обмена'' считает социальными отношениями, ''производственную'' же деятельность противопоставляет этим отношениям в качестве чисто-технического момента, с которым они ни в какой необходимой связи не находятся<ref>См. ''Alfred Amonn'', Objekt und Grundbegriffe der theoretischen Nationalökonomie, 2 Auflage, Leipzig und Wien 1927, S. 238—240, 271 и мн. др.</ref>. В частности, те, приведенные нами выше места, где Штейнберг упрекает Маркса в том, что тот своим учением о кругообороте капитала ставит в один ряд столь разнородные явления, как производство и обмен, — эти места из Штейнберга невольно приводят на память следующие слова Амонна:

«Между ценностной суммой и количеством труда чисто-логически нет ни малейшего отношения. Оба — вещи принципиально различного рода, цена (die Preissumme) есть специфически социальная, количество труда — чисто-техническая категория и нет никакого пути для того, чтобы сравнить между собою сумму цены и количество труда»<ref>''Amonn'', цит. соч., стр. 318. Подобные высказывания можно встретить и у ''Штольцмана'', который недоуменно вопрошает, как это Маркс, отрицающий выведение ценности из факторов производства, «''делает исключение'' для ''труда'', одного из этих производственных факторов», и как это он, низвергнувший всех фетишей, «мог соорудить ему (труду. ''Э. Б.'') алтарь, как величайшему и единственному фетишу, поскольку он исключительно за ним признал честь и славу создания ценности». — R. Stоlzmann, Die Kritik des Objektivismus und seine Verschmelzung mit dem Subjektivismus zur social-organischen Einheit», — Jahrbücher für Nationalökonomie, III Folge, 49 Band, S. 153.</ref>.

Рассмотрение и критика общеметодологических воззрений представителей «социальной» школы не входят в задачи настоящей статьи. Поэтому мы ограничимся сделанным только что указанием о близости Штейнберга к ним, а в дальнейшем попытаемся конкретно показать на его примере, к каким ошибочным выводам приводит основной порок, характерный для всего этого направления — непонимание действительной связи между производством и общественными отношениями людей.

Штейнберг, как мы видим, утверждает, что с объективной точки зрения никакого кругооборота капитала не существует, но имеются два ''особых и независимых'' друг от друга движения — движение ''благ'', как хозяйственно-''технический'' процесс, и движение ''денег'', как ''социальный процесс''. Единственным основанием, на котором это его утверждение базируется, является ссылка на то, что производственный процесс, как таковой, не требует необходимо денег, и что последние обусловлены процессом обмена.

Ошибка Штейнберга заключается в том, что он мыслит производство совершенно отвлеченно от тех общественных отношений, в рамках которых оно происходит, а потому превращает его в исключительно-технический процесс. Замечая, что производство, вообще говоря, может быть и при отсутствии обмена и денег, он лишь указывает на возможность такого производства, которое не было бы производством товаров. Но странно было бы выдвигать это положение, являющееся для марксистов трюизмом, против Маркса. Когда речь идет о кругообороте капитала, то, ведь, вопрос ставится не о производстве вообще, но именно о товарном, ''капиталистическом'' производстве. Но разве можно по отношению ''к последнему'' считать обмен на деньги чем-то посторонним и несущественным. Если мы говорим о товарном хозяйстве, то нельзя производство и обмен изолировать друг от друга, как два самостоятельных и независимых ряда явлений. Товарное производство есть производство ''для обмена'', т. е. обмен входит необходимым элементом в характеристику самого производства. Понятие товарного производства уже ''предполагает'' существование обмена, а следовательно, — поскольку имеется в виду развитой обмен, — и денег. Таким образом, движения благ и денег являются здесь не двумя изолированными процессами, но внутренне связанными и необходимо следующими друг за другом ''моментами единого процесса воспроизводства''. Раз товар есть продукт, произведенный ''для продажи'', продажа же означает обмен на ''деньги'', то совершенно несостоятельным оказывается утверждение Штейнберга, что между товарами и деньгами нет никакого необходимого отношения. Ясно, что на место ''товара'' Штейнберг подставляет ''продукт'', иными словами, он незаконно отвлекается от тех общественных отношений, при которых продукты производятся, и которые придают им форму товаров. Если ''продукт и деньги'' — категории различных измерений, то ''товар и деньги'' — категории, внутренне между собою связанные и выражающие один и тот же тип производственных отношений людей.

Производство не есть чисто-технический процесс. Всякое производство происходит в известной общественной среде, характеризуется определенной формой социальных отношений между участвующими в нем людьми. Штейнберг абстрагирует производство от этих отношений и потому лишает продукт товарного производства его социальной — товарной — формы. В результате производство превращается в совокупность технических актов, лишенных социального значения, социальная же характеристика становится исключительной монополией обмена и денег. Нужно ли еще дальше доказывать всю искусственность и произвольность этого ''разрыва между производством и обращением''?

В противоположность мнению Штейнберга, в кругообороте <math display="inline">Д — Т… П... Т\prime — Д\prime</math> все моменты необходимо связаны друг с другом и вытекают друг из друга. <math display="inline">П</math> (производство) может следовать только после <math display="inline">Д — Т</math>, так как мы имеем дело не с производством вообще, не с абстракцией производства, но с производством в определенных общественных условиях, в условиях ''менового'' общества, в котором элементы производства могут быть получены лишь в результате их ''покупки'' на рынке. С другой стороны, за производством неизбежно должен следовать акт <math display="inline">Т\prime — Д\prime</math> продажа производственных продуктов, так как без предварительного превращения капитала и прибавочной ценности из товарной формы в денежную невозможно ни возобновление процесса производства, ни личное потребление капиталиста. Выходит таким образом, что производство и обращение, изолируемые Штейнбергом друг от друга, выступают как звенья одного процесса, ''процесса капиталистического воспроизводства''. Любопытно, отменить, что Штейнберг, делающий Марксу комплимент за то, что тот рассматривает весь хозяйственный процесс динамически и как одно целое, попадает в забавное противоречие с самим собой, ибо он-то как раз это целое разрывает на части, считая, что никакого единства между производством и обращением не существует.

Устанавливая выше действительную связь между различными моментами кругооборота капитала, мы остановились лишь на том, что, определенная последовательность этих моментов обусловливается ''товарным'' характером производства. Но если единство производства и обращения есть особенность ''товарного'' хозяйства вообще, то, с другой стороны, выражение этого единства в понятии кругооборота ''капитала'' вытекает из ''капиталистического'' характера современного товарного хозяйства. Различные моменты воспроизводства характеризуются Марксом, как различные формы ''капитала'' — денежный, производительный и товарный капитал, именно потому, что целью всего процесса является возрастание авансированной ценности, получение ''прибавочной ценности''. Однако, полагает Штейнберг, неправильно становиться на точку зрения капиталиста, стремящегося лишь к получению прибыли. Он не понимает, что отдельный капиталист есть для Маркса лишь персонификация капиталистического строя общества, и что прибыль не есть лишь факт субъективного сознания этого капиталиста, но является основной объективной особенностью капиталистического хозяйства. Но если это так, если прибыль является руководящим началом всего капиталистического производства, то и группировка различных явлений (деньги, средства производства, готовые товары) под углом зрения прибавочной ценности есть отражение объективной капиталистической действительности, а не просто субъективных взглядов капиталиста. Штейнберг же, отвлекаясь от общественных отношений производства, тем самым отвлекается и от капиталистического характера общества, от прибавочной ценности, как основной особенности этого общества.

Но Штейнберг пытается найти и внутреннее противоречие у Маркса, ссылаясь на проводимое Марксом различие между реальными и формальными метаморфозами. Здесь перед нами налицо яркий образчик метафизического образа мышления. Штейнберг не понимает, каким образом ''единство'' и ''различия'' могут иметь место ''одновременно''. Если единство, так уж не должно быть никаких различий, — думает он. А если есть различия (а то, что эти различия между денежным и производительным капиталом, обращением и производством, действительно существуют, — это Маркс выразительно подчеркивает), то не может быть единства, а следовательно, нельзя говорить ни о каком-то едином кругообороте капитала.

Между тем для Маркса единство и различия не являются понятиями, взаимно друг друга исключающими. Он указывает, с одной стороны, что на различных стадиях своего движения капитал выполняет ''различные'' функции. «Изменение величины стоимости принадлежит исключительно метаморфозу <math display="inline">П</math>, производственному процессу, который таким образом является реальным метаморфозом капитала, в противоположность простому метаморфозу формы, совершающемуся в сфере обращения»<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. II, пер. Базарова и Степанова, М. 1907 г., стр. 25</ref>. Но в то же самое время он показывает и на ту ''связь'', которая существует между всеми этими стадиями и которая именно и делает их ''различными'' стадиями ''одного'' процесса — процесса кругооборота капитала. Связь эта заключается именно в ''направлении'' всех этих движений к единой цели — ''получению прибавочной ценности'', что по Штейнбергу несущественно и имеет лишь субъективное значение для капиталиста, по Марксу же является центральным пунктом всей капиталистической системы. «…Для формулы <math display="inline">Д... Д\prime</math> характерно, с одной стороны, то обстоятельство, что капитальная стоимость составляет исходный пункт, а возросшая капитальная стоимость — возвратный пункт, так что авансирование капитальной стоимости является средством, возросшая капитальная стоимость — целью всей операции, с другой стороны, то обстоятельство, что это отношение выражено в денежной форме, самостоятельной форме стоимости, а потому денежный капитал получает выражение, как деньги, рождающие деньги. ''Создание прибавочной стоимости'' стоимостью выражено не только, как ''альфа и омега процесса'', но выражено прямо в блестящей денежной форме»<ref>''К. Маркс'', цит. соч., стр. 30; курсив мой. ''Э. Б.''</ref>.

Итак, критика Штейнбергом Марксова учения о кругообороте капитала оказывается, как видим, несостоятельной. Нам остается еще рассмотреть аргумент, который он держит в запасе на случай, если предшествующие выводы будут признаны недостаточными. Допустим даже, — говорит Штейнберг, что какой-то кругооборот ценностей действительно существует. Но почему это — кругооборот ''капитала''? Ведь, капитал — это то, что дает прибавочную ценность, прибавочная же ценность создается лишь в производстве и след., понятие «''денежный капитал''» внутренне противоречиво, ибо деньги прибавочной ценности не создают.

Это возражение Штейнберга вытекает из его непонимания того принципа, который положен в основу понятия «капитал» у Маркса. Категории «капитал» и «прибавочная ценность», действительно, теснейшим образом между собою связаны. Но Штейнберг понимает эту связь весьма плоско в том смысле, что капиталом называется ''источник'' прибавочной ценности. Если бы дело обстояло так, то несостоятельным оказалось бы не только понятие денежного капитала, но и понятие производительного капитала. Ведь одним из элементов производительного капитала являются средства производства; средства производства же по Марксу не создают прибавочной ценности. Если под капиталом понимать источник прибавочной ценности, то пришлось бы признать внутренне противоречивым и понятие «постоянный капитал».

На самом деле понятия о капитале и об источнике прибавочной ценности отнюдь не покрывают друг друга. Источником прибавочной ценности по Марксу является не капитал, а прибавочный труд наемных рабочих. Капиталом же Маркс называет ''всю ту сумму ценностей, которая необходима для того, чтобы привести в движение этот действительный источник прибавочной ценности''. Но раз так, то и средства производства, и деньги оказываются капиталом, поскольку они выступают в качестве ''условия'' образования прибавочной ценности. Если процесс создания прибавочной ценности имеет своей предпосылкой наличие денег, превращаемых в элементы производства, путем покупки средств производства и рабочей силы, то, след., деньги эти являются в данном случае (когда они действительно затрачиваются для извлечения прибавочной ценности) формой ''капитала''.

Что касается того методологического фундамента, который Штейнберг подводит под свое противопоставление денег капиталу и который заключается в разграничении типов общественных отношений, находящих свое выражение в категориях денег и капитала, то здесь мы еще раз сталкиваемся с примером его чисто-метафизического мышления. Деньги, утверждает Штейнберг, выражают отношения общественной связи производителей, ''но не'' отношения классового господства. Он не понимает того, каким образом деньги одновременно могут выражать ''и те, и другие'' отношения. Между тем как понять это вовсе не так трудно. В качестве орудий обращения товаров деньги являются средством осуществления общественных связей между членами менового общества. Но, далее, нужно учесть, ''кого именно'' они связывают. Если бы мы имели дело с простым товарным хозяйством, то деньги выступали бы в качестве связи между независимыми товаропроизводителями. В капиталистическом же обществе они связывают также между собою ''капиталистов и рабочих''. Но деньги, затрачиваемые на наем рабочих и на приобретение средств производства, к которым труд этих рабочих прилагается, — эти деньги выражают уже не только отношения ''связи'', но и отношения классового господства и ''эксплуатации''. Они являются не просто деньгами, но именно ''денежным капиталом'': они являются ''деньгами'', поскольку рассматриваются их функции в процессе обращения, они суть ''капитал'', поскольку само это обращение служит подготовительным или заключительным звеном в деле извлечения прибавочной ценности.

Классовое господство, — говорит Штейнберг, — означает обладание орудиями труда, а не деньгами. Но при этом он, опять-таки, игнорирует ту ''особую историческую форму'' этого господства, которая имеет место в капиталистическом обществе. Исключительное обладание орудиями труда является материальной основой классового господства при ''любой'' форме классового общества. При ''капиталистической'' же форме общества, когда эксплуатация осуществляется через посредство обмена, а не путем прямого подчинения, классовое господство предполагает также и обладание ''деньгами'', как необходимым исходным пунктом всего движения капитала.

Наконец, настоящее Testimonium pauperitatis подписывает себе Штейнберг, когда он в своем отрицании понятия денежного капитала апеллирует к капиталистической практике. Он, который обвинял Маркса в защите точки зрения капиталиста-предпринимателя, сам для подкрепления своей позиции не находит ничего лучшего, как стать на точку зрения капиталиста-рантье, признающего деньги капиталом лишь в том случае, если они отдаются в ссуду. Правда, он ссылается на то, что, якобы, не отданные в ссуду деньги ''никем'' не рассматриваются, как капитал. Но тут уж он становится в прямое противоречие с той самой практикой, от имени которой он берется говорить. В самом деле, где Штейнберг нашел такого предпринимателя, который свою кассовую наличность (хотя бы она и не приносила ему процентов) не включал бы в свой капитал<ref>Если Штейнберг вообще отрицает характер капитала за деньгами, то у других экономистов мы, напротив, можем встретить противоположную крайность — отрицание всякого принципиального различия между денежным и производительным капиталом. Так, напр., ''Мизес'' говорит следующее: «Составную часть предпринимательского капитала (des Betriebskapitals) каждого предприятия образует также и сохраняемый им кассовый резерв. Если оно видит себя по какой-либо причине вынужденным увеличить свой кассовый резерв, то это следует рассматривать как увеличение капитала предприятия. Если оно в этих целях ищет кредита, то это нельзя никоим образом оценивать иначе, чем требование на кредит, основывающееся на любой иной причине, напр., ради установления машинного оборудования или т. п.» (''Ludwig von Mises'', Theorie des Geldes und der Umlaufsmittel, 2 Auflage, München und Leipzig 1924, S. 321). С точки зрения Маркса, и тот и другой взгляд ошибочны. Отрицание характера капитала за деньгами ошибочно потому, что игнорирует те специфические социальные отношения, в рамках которых функционируют деньги и которые делают эти деньги формой капитала. Признание денежного и производительного капитала явлениями равнозначущими неправильно потому, что игнорирует процесс производства, как действительную сферу возрастания капитальной ценности. Первая точка зрения забывает об ''единстве'' денежного и производительного капитала, вторая — о ''различиях'' между ними.</ref>? Больше того. Он явно противоречит и самому себе, ибо только недавно он утверждал, что лишь, становясь на позицию капиталиста, можно подводить деньги под понятие капитала. Несчастный капиталист ловкостью рук Штейнберга превращается в двуликого Януса, одновременно и признающего, и отрицающего характеристику денег, как капитала.