Редактирование: Атлас З. Новейший психологизм в политической экономии (раздел)

== II. Принцип «хозяйственного действия» ==

Модернизированная трактовка старого, уже покрытого плесенью, классического «экономического принципа» составляет базис теоретической системы Роберта Лифманна. На основе этого принципа Лифманн выводит и свой универсальный закон экономической науки «менохозяйственного предельного дохода».

Поскольку с точки зрения Лифманна основная задача экономической теории сводится к объяснению менового оборота из хозяйственных действий отдельных лиц, постольку необходимо точно установить, «когда возникают хозяйственные явления» [# 130] или, иными словами, нужно ответить на вопрос о «сущности хозяйственного».

«Рассматривая сначала, — говорит Лифманн, — как следствие как цель человеческого действия получение возможно большего ощущения наслаждения (следовательно, психическое понятие) и как средство издержки, ощущение неприятности, напряжения но не массу продуктов, я получаю масштаб того, сколько средств я должен затратить» (том I, стр. 278).

В чем же заключается особенность «экономического принципа», в чем его сущность?

Поскольку противопоставляются друг другу не цель и средство, но полезность и издержки, ощущение приятности и неприятности, постольку и ''проблема экономического'', а не технического ''максимума'' заключается в получении наибольшего наслаждения, пользы с наименьшими издержками, «хозяйственное действие — формулирует Лифманн — возникает вообще только там, где сравниваются полезность и издержки, т. е. где может быть установлен доход (выручка)» (том I, стр. 282).

Хозяйственно-индивидуальная задача и заключается поэтому в том, чтобы при стремлении к удовлетворению потребностей получить Максимум наслаждения с минимумом издержек, т. е. в результате сравнения ощущений приятности и неприятности достигнуть ''наибольшего результата'', «''дохода''» ''в чисто психическом понимании этого термина''.

В основе хозяйствования лежит принцип ''планомерности''. Об отдельном действии можно сказать, является ли оно хозяйственным только в связи с другими действиями, т. е. в связи со всем хозяйственным планом. Но «планообразной предусмотрительностью» (planmässiger Vorsorge) понятие «хозяйствования» еще недостаточно охарактеризовано: хозяйственная задача заключается в распределении издержек, соответствующих не данным, но ''необходимым п''олезностям для удовлетворения различных, самих по себе не ограниченных, но с растущим удовлетворением падающих в своей силе потребностей. «Хозяйствование — это есть установление ''системы пропорциональности'' между различными полезностями и их издержками по принципу максимума» (стр. 667).

Ограниченность благ, ''принцип редкости также представляет из себя нечто психическое'', ибо сущность его не в ограниченности предметов внешнего мира, но в ограниченных возможностях приобретения, следовательно этот принцип возникает у самих людей при применении издержек.

При выполнении хозяйственной задачи решающим является отношение между издержками и полезностями, т. е. между каждой затраченной единицей издержек и полученной единицей полезности. Это ''отношение Лифманн называет'' «''доходом''», «''выгодой''» ''в широком смысле слова'' (Ertrag). В промысловом хозяйстве вместо психического сравнения издержек и полезностей удовлетворяются противопоставлением ''массы денег'', но это не меняет существа понятия дохода (?).

Нельзя из данного запаса благ выводить ценность, ибо экономическая проблема и заключается в том, чтобы ответить на вопрос, «''в каком объеме'' я должен применить еще неизвестные сами по себе издержки, в последнем счете трудовые затраты [# 131] для удовлетворения неограниченных, но по интенсивности все более убывающих потребностей» (том I, стр. 321).

Эта проблема индивидуального хозяйствования и есть вместе с тем проблема ''предложения'', которая и должна ответить на вопрос о том, какие должны, быть применены издержки в меновом хозяйстве.

В результате анализа «хозяйственного поведения» Лифманн рассматривает вопрос о соотношении техники и хозяйства, упрекая все направления политической экономии в смешении этих двух точек зрения.

Из этого смешения хозяйства и производства<ref>Целый ряд немецких критиков Лифманна, как, например, Диль, Оппенгеймер и др., считают этот упрек Лифманна господствующим теориям вполне основательным, хотя и несколько преувеличенным. Указанные критики считают большой заслугой Лифманна то, что он резко отделил экономику от материального процесса производства, технику от хозяйства (См. Oppenheimer,«Zeitschrift für Politik», 1919, В. XI, S.S. 475—507). С этим мнением совершенно не согласен Цвидинек. Мы считаем недопустимой полную абстракцию от технических моментов. Не говоря уже о том, что уровень развития техники определяет собой всю экономическую структуру, полная изоляция техники от экономики закрывает нам путь к анализу регулятора капиталистического хозяйства — закона ценности, так как для определения цен производства нужно знать различия в органическом составе капиталов, а эти различия прежде всего вытекают из технического состава капиталов. Поэтому нельзя согласиться с такой оценкой Диля: «Я могу выставить, как основную заслугу лифманновских трудов, то, что в них всюду постоянно подчеркивается необходимость строгого разграничения хозяйственного и технического анализа» (Karl Diehl, Theoretische Nationalökonomie, 1 Bd., S. 328). В этом пункте с Лифманном расходится и П. Струве. Задаваясь вопросом о том, «не следует ли из политической экономии совершенно устранить самое понятие производства, как это делает в сущности Лифманн» (Хозяйство и цена, II часть, стр. 4), Струве отрицательно отвечает на этот вопрос, полагая, что нельзя уничтожать «реальные основы связи между естественной проблемой создания продукта и экономической проблемой образования ценностей», так как «величина ценности независима от массы благ», а, наоборот, ’нормальным случаем указанной зависимости является прямая, положительная зависимость величины ценностей от массы благ» (там же, стр. 6). Показывая далее, что несколько единиц блага всегда представляют для субъекта бóльшую ценность, чем одна единица, Струве замечает: «Все это могло бы показаться банальностью, если бы мы не видели на примере Лифманна, как далеко зашел субъективизм и психологизм в отрицании естественного аспекта производства» (там же, стр. 7). Дальше следуют специфические для творчества Струве оригинальности, вроде серьезной ссылки на Бентама о том, что производительность капитала вытекает из физической производительности животных, что ценность может благодаря одним только вегетативным процессам расти без дополнительной затраты труда и т. п.», апологетический вздор, представляющий из себя не более чем вульгаризацию физиократической доктрины. Мы думаем, что расхождение между Струве и Лифманном в этом вопросе во всяком случае не в пользу Струве, который развивает теорию, уже давно ставшую анахронизмом и опровергнутую еще Адамом Смитом.</ref> возникла абсолютно ложная проблема ценности: тратя понапрасну силы на борьбу вокруг проблемы ценности, ни последователи классической школы, ни субъективное направление не могут прогрессировать в разрешении основных проблем политической экономии — цены и доходов. «Чистая техника» есть всегда только средство, ничего не говорящее о применении рационального принципа; только с введением хозяйственного понятия издержек (Kosten) «чистая техника» превращается в «экономическую технику» и дает возможность сравнения издержек и полезностей.

[# 132] Таковы в общих чертах взгляды Р. Лифманна на сущность «хозяйственного» или «хозяйственного действия»<ref>Более подробное изложение лифманновской методологии и его основного принципа «хозяйственного поведения» читатель найдет в труде проф. С. Солнцева «Введение в политическую экономию».</ref>.

Что же внес Лифманн нового в старое-престарое понятие «хозяйственного принципа»? Ровным счетом ничего! Но Лифманн не только не внес ничего нового в это понятие, но в то же время и ''извратил его''. По Лифманну ''сначала'' имеются ''определенные потребности'', а затем уже для их удовлетворения применяются издержки; эти последние, как ощущение неприятности, сравниваются с тем наслаждением, которое доставляет удовлетворение потребности, и в этом чисто-психическом акте и заключается сущность «хозяйственного действия», измеряемого «доходом», как некой психической оценкой полученного наслаждения в сравнении с затраченными усилиями.

Но мы спросим Лифманна: откуда человек знает, что у него есть потребность в ''определенных'' благах? Кажется совершенно очевидным, что психический акт «желания» неотделим и обусловлен наличием ''желаемого объекта''. Мы не можем желать чего-то несуществующего: наше желание определяется уже существующими объектами, причем появление новых объектов под влиянием «потребностей», «желания» (например, мода) всегда исходит из ''комбинации у''же ''существующих элементов материального мира''.

Кроме того, потребность, желание, чтобы сделаться, так сказать, «экономически осязаемым», т. е. именно ''эмпирически познаваемым'', должно стать ''количественно-определенным''; в этой количественной определенности и заключается важнейший момент хозяйствования. Рабочему нужно питаться. Он знает из опыта, что ему нужно 2 фунта хлеба и ½ фунта мяса в день. Его желание направлено на определенный объект, в определенном количестве. Точно так же, директор банка, «желая» получить «наслаждение» от виллы, выражает это желание указанием на цену, определенное месторасположение этой виллы (что также известно ему из опыта), указывает на необходимое ему число комнат, размер сада и т. д. Таким образом «желание», «потребность» связаны всегда с желаемыми и потребляемыми объектами в ''определенном количестве''. Именно благодаря этой качественной и количественной определенности потребностей становится возможным сравнение и учет потребностей, их бесконечная растяжимость от широчайших и интенсивнейших потребностей миллионеров до примитивнейших и однообразнейших потребностей сельских батраков и безработных.

Далее, каким образом в процессе «хозяйствования» можно сравнивать ощущения «приятности и неприятности», «полезности и издержек», ''если момент издержек и неприятности количественно не определен''? Очевидно, сравнение невозможно; хозяйственный акт сравнения мыслим только в отношении количественно-определенных предметов внешнего мира. Ощущения неприятности и жертвы возникают только в связи с конкретно выраженными объектами жертвы.

Наконец и «планосообразная предусмотрительность», характерная по Лифманну для понятия «хозяйственного действия», не [# 133] может базироваться на неустойчивых и изменчивых психических ощущениях приятности и неприятности, но исключительно на ''материально-количественном учете'' и предусмотридельности. Без этого было бы немыслимо индивидуальное «планирование».

Если издержки и полезность обязательно должны быть материально-количественно выражены, то и результат сравнения, доход (Ertrag), не может быть чисто психическим, оторванным от материальной субстанции понятием, но опять-таки отражением в психике человека материального акта хозяйствования, т. е. выражением ''избытка полученной суммы благ над затраченной суммой благ'' (''или денег'', ''как их заместителей''), и именно по этим суммам можно судить о степени выгодности или невыгодности в каждом отдельном случае затраты труда и капитала. ''Если доход'' — ''это психическое понятие'', ''то каким образом мы можем сказать'', ''что он больше или меньше и именно в столько-то раз''? Очевидно, измерение и сравнение доходов были бы абсолютно невозможными, если бы доход представлял из себя нечто исключительное психическое и субъективное.

Следовательно, попытка ревизии и нового чисто-психического обоснования понятия «хозяйствования» Лифманну совершенно не удалась и завела его в дебри субъективного идеализма, бросила в объятия чистейшей метафизики. Его ''понимание'' «''хозяйственного''» ''стоит в решительном противоречии с его же методологическим требованием эмпиризма'', ''соответствия научного представления опыту''.

Вместе о тем необходимо отметить, что психическую трактовку хозяйственного принципа (но. без обобщающего понятия дохода) можно встретить в более или менее ясной форме и совершенно независимо от Госсена и Лифманна у многих старых и новых авторов.

С другой стороны, и его синтезирующее этот принцип понятие ''дохода'' под другими названиями и в несколько видоизмененном методологическом «соусе» можно также встретить у многих авторов. Достаточно указать на оригинального американского интерпретатора теории предельной полезности — Зелигмана, который изобрел остроумное понятие «''прибавочной полезности''», на наш взгляд целиком совпадающее с лифманновским ''доходом'', который по существу есть не что иное, как избыточная или прибавочная полезность. «Избыток полезности над стоимостью, — говорит Зелигман, — есть прибавочная полезность. При этом совершенно несущественно, называем ли мы ее прибавочной полезностью производителя или прибавочной полезностью потребителя»<ref>Зелигман, Основы политической экономии, перевод со второго американского издания, Спб. 1908, стр. 172.</ref>. Или, например, такая формула того же автора: «В качестве потребителя я рассчитываю на прибавочное удовлетворение… Однако эта специфическая прибавочная полезность, потребителя не имеет никакого практического значения. ''В действительной жизни всякое пользование или потребление предполагает приобретение'', ''т. е. затрату известной стоимости''… ''Реальное значение имеет только избыток удовлетворения над стоимостью''»<ref>Там же, стр. 173.</ref>.

[# 134] Подчеркнутые нами фразы с полной очевидностью говорят о том, что «прибавочная полезность» Зелигмана ''целиком совпадает с'' «''доходом''» ''Лифманна'', поскольку характерные особенности обоих ''понятий тождественны'', и различие здесь — это, несомненно, чисто терминологическое. Зелигман, так же, как и Лифманн, подвергает решительной и вполне положительной ревизии чисто потребительский идеал хозяйствования австрийской школы, пытаясь эту фикцию заменить более реальным идеалом и на место стопроцентного потребителя поставить хозяйствующего индивида, который не только потребляет, но кроме того и добывает средства потребления, систематически восстанавливая уничтожаемые запасы.

О сущности этой ревизии мы уже говорили выше в связи с методологией Лифманна. Лифманновское понятие «хозяйствования», как мы показали, не выдерживает ''индивидуалистической'' же критики, на почве которой мы до сих пор стояли. Та же судьба неизбежно должна постигнуть и всех других психологических интерпретаторов «хозяйствования», и в частности все приведенные выше определения.

Некоторые критики Лифманна также усиленно напирают на это слабое место его теории. Так Цвидинек<ref>«Über den Subjektiwismus in der Preislehre» in «Archiv für Sozialwissenschaft und Socialpolitik», 38 Bd., 1919, S.S. 1—52.</ref> полагает, что этот принцип, как голое сравнение жертвы и пользы индивидом, не представляет из себя ничего ''специфически-экономического'', но принадлежит просто к области «рассудка» (Vernunft) и в этой своей форме был использован при построении экономической теории как Рикардо, так и многими новейшими экономистами. Цвидинек далее подчеркивает, что лифманновская характеристика хозяйственного действия сама ''не дает твердого разграничения хозяйственного и технического действия'': при последнем всегда предполагается определенная затрата, жертва в целях получения определенного желаемого результата, т. е. налицо имеется как раз то, что Лифманн приписывает мыслящему субъекту в его хозяйственных поступках. И вообще, с точки зрения этого критика, вся область «чистой экономики» представляет из себя сумму «технических преодолений». Наконец, Цвидинек доказывает (и вполне убедительно), что и в индивидуальных рамках не может быть одного психического процесса хозяйствования, но ''все издержки и все полезности'' обязательно должны быть ''количественно и материально'' выражены.

Аммон, так же, как и Цвидинек, полагает, что в лифманновском определении «хозяйствования» нет ничего оригинального в сравнении с прежними определениями. Критик констатирует неопределенность понятия «хозяйствования» и его конститутивных элементов — издержек и полезности в различных местах лифманновских «Основ».

Аммон критикует понятие издержек, как неприятности, и пользы, как удовольствия, полагая, что полезность выражает лишь некоторую неоформленную потребность и в этом своем виде полезность не может быть противопоставлена издержкам. Поэтому с точки зрения Аммона противопоставления «Полезности как [# 135] ощущения наслаждения издержкам, как ощущению неприятности, вовсе не существует»<ref>Alf. Ammon, цит. соч., стр. 381.</ref>.

Из других критиков отметим только Эсcлена<ref>J. Esslen, «Nutzen und Kosten, als Grundlage neuer Wirtschaftstheorie» in «Schmollers Jahrbuch», 1918, S.S. 245—297.</ref>, который, развивая мысль Цвидинека, полагает, что «хозяйствование» в лифманновском смысле присуще всякой вообще рациональной деятельности и что этот принцип, не говоря уже о Смите и Госсене, имеется в развитом виде у Джевонса, Сакса и Маршалла. Эсслен полагает, что лифманновская «полезность» есть лишь другое название ''субъективной ценности'', а издержки должны представлять из себя (если Лифманн хочет, чтобы его система не противоречила опыту) не что иное, как ''потеря полезности'', и таким образом оба элемента «хозяйствования» могут быть сведены к субъективной ценности.

Мы не будем останавливаться на других критиках, так как они по существу не прибавляют ничего нового к изложенным выше критическим замечаниям Цвидинека, Аммона и Эсслена.

Важно подчеркнуть, что замена Лифманном соизмеримости ощущений их сравнимостью уже означает огромный шаг к капитуляции психологической теории. Если допустить одну только сравнимость ощущений, то нужно будет признать, что в хозяйственную деятельность индивида вмешивается нечто извне, по заставляет хозяйствующего придавать определенное и вполне точное выражение своим расценкам, что точность расценок не является поэтому продуктом индивидуальной воли, но результатом какого-то ''внешнего процесса''. Поэтому не в субъективных ощущениях, но в этой внешней по отношению к индивиду среде нужно искать ключ к анализу ценообразования. Наоборот, эти субъективные ощущения вращаются вокруг уже данного стержня, вокруг объективной величины, которая дана субъекту в его хозяйственных поступках. Следовательно, индивидуальное хозяйствование происходит на основе ''уже существующего объективного хозяйственного распорядка'', который непрерывным током связан со всеми составляющими его элементами, но не может рассматриваться, как продукт того или иного элемента или сложения массы элементов. Поэтому, если исходить из психической трактовки хозяйственного действия и в то же время не настаивать на явно недоказуемой гипотезе соизмеримости ощущений, то обязательно нужно прийти ''к признанию действия факторов'', ''стоящих над индивидуальной хозяйственной волей''. Отсюда для объяснения сущности явлений методологически правильнее исходить из определяющего, но не определяемого фактора, из объективных экономических явлений, но не из субъективных хозяйственных переживаний.

Мы пытались доказать ''эмпирическую нереальность'' психической трактовки экономического принципа.

Однако даже при правильной, т. е. материалистической, трактовке «хозяйственного действия» мы методологически не вправе начинать анализ экономических явлений с этого пункта, поскольку данный принцип не представляет из себя ничего [# 136] специфического, но относится вообще ко всякой деятельности человека, и в этом совершенно прав Эселен.

Еще Бентам говорил: «Природа подчинила человека власти удовольствия и страдания»<ref>Иеремия Бентам, Принципы, пер. Гершензона, 1896 г.</ref>, но противопоставление этих двух субъективных ощущений, данных нам. от природы, ничего не в состоянии объяснить в отношении сущности законов тех специальных сфер, в которых этот принцип проявляется (экономической, научной, художественной и пр.). Нужно обратиться непосредственно к изучению этих сфер, чтобы уразуметь их жизнь, но не повторять тысячу и один раз, как это делает Лифманн, что все люди страдают и наслаждаются и вечно стремятся к тому, чтобы второе было больше первого. Кто же в этом может сомневаться? Это все равно, что говорить, вроде Булгакова, что «хозяйство — есть выражение борьбы этих двух метафизических начал — жизни и смерти, свободы и необходимости, механизма и организма»; но хозяйствование по Булгакову ограничено, ибо «способно ли оно поднять мятеж против самого этого князя (смерти)?.. способно ли хозяйство изгнать из мира смерть и победою над ней преодолеть то, что составляет ее собственное условие?!!»<ref>Булгаков, Философия хозяйства, стр. 149.</ref>. Нет, конечно, никогда не способно! Но что из этого: при чем тут цена, деньги, прибыль, рента и т. д.?

Если бы Лифманн хотел заниматься, подобно Булгакову, мистикой и в этом стиле философствовать по поводу метафизического бытия хозяйствования, то тогда было бы понятно, если бы он в основу своей системы положил этот универсальный рационалистический принцип. Но ведь Лифманн постоянно заявляет себя злейшим врагом метафизики и сторонником строжайшего эмпиризма. А раз так, значит осью экономической системы не должен служить этот метафизический принцип. Одно из двух: либо эмпиризм, либо метафизика. Но если эмпиризм — тогда нужно убрать из фундамента системы общерационалистический принцип и, следовательно, перестроить все здание, начиная о «базиса» и кончая «надстройкой». Но Лифманн не желает реконструировать свою систему и предпочитает сидеть между двух стульев — сугубым эмпиризмом и крайней метафизикой! Мы увидим, сколь неловко будет себя чувствовать Лифманн в этой межпланетной сфере — между потусторонним миром и нашей грешной землей!

Не спасает Лифманна и введение понятия «планосообразности», как конституирующего принцип «хозяйственного действия». Значение этого момента для хозяйственного принципа подчеркивает еще более рельефно «экономист-энергетик» Лудасси, который приходит к выводу, что «существенный признак хозяйственности заключается ''исключительно'' в целесообразности» (подчеркнуто нами) и что поэтому «моменты хозяйственного, экономического и целесообразности тождественны»<ref>J. Gans Ludassy, Die Wirtschaftliche Energie, S.S. 363, 370, 388.</ref>. Здесь совершенно отчетливо, так же, как и у Лифманна, стирается грань между хозяйственной и нехозяйственной деятельностью, между расчетами материалов капиталистом-производственником и расчетом красок творцом-художником.

[# 137] С другой стороны, мы думаем, что именно этот момент «хозяйственного действия» является роковым как для определения принципа, так и для того назначения, которому должен служить этот принцип, т. е. для построения всей экономической системы.

Одно положение Лифманна гласит, что законы менового хозяйства и индивидуального хозяйства тождественны. Другое положение: индивидуальный хозяйственный принцип характеризуется моментом планосообразности. Сопоставьте оба положения, и вы увидите, что они несовместимы, второе исключает первое, или наоборот. Характеризуется ли современное меновое хозяйство, как система, ''планосообразностью''? Никакое, даже самое архи-буржуазное «опытное» и вполне субъективное представление не имеет право ответить утвердительно, поскольку никто не управляет сознательно «менохозяйственным механизмом», никто не строит планов для всей системы, ибо вообще здесь отсутствует субъект ''планосообразной деятельности''. ''Кризисы'' дают вполне осязаемое представление отсутствия планосообразности в «менохозяйственном механизме». А раз так, значит индивидуальное хозяйство и «менохозяйственный механизм» не только не тождественны по своему основному регулирующему принципу, но ''диаметрально п''ротивоположны. Таким образом признание за хозяйственным принципом в качестве обязательного признака момента планосообразности (что совершенно верно), отрицает возможность регулирования этим принципом ''непланосообразной системы'', именно «менохозяйственного механизма». Хотя на этот момент буржуазная критика не обратила внимания, поскольку некоторые из них являются представителями «социально-органического метода» и исходят из «социально-''телеологической''» точки зрения, мы считаем, что именно здесь происходит решительный прорыв всей системы Лифманна: ''исходный принцип совершенно отрывается от анализируемого объекта''.

Но здесь, впрочем, возможно с его стороны одно возражение: хотя «менохозяйственный механизм» и не имеет ''сознательной п''ланосообразности, но он фактически, поскольку в нем налицо система пропорциональности элементов», подчинен ''стихийно осуществляемой'' «''планосообразности''»<ref>Правильнее говорить не об «объективной планосообразности», но «активной закономерности», ибо понятие «планосообразности» предполагает наличие субъекта планосообразности.</ref>. Но ведь в этом-то и коренное различие между индивидуальным хозяйством и социальным. В первом налицо сознательно регулирующая воля, во втором ее нет. Поэтому проблема и заключается в том, чтобы объяснить, каким образом, несмотря на отсутствие сознательного регулятора, осуществляется некоторая, правда, весьма несовершенная ''объективная'' «''планосообразность''». Планосообразность этого типа именно является ''бессознательной'', стихийной и объективной, и в этом вся специфичность социально-хозяйственной системы: нельзя подставлять на место субъектной планосообразности бессубъектную, ибо оба элемента не только ''качественно'' отличны, но ''качественно противоположны''. Не может быть идентичности индивидуального и социального хозяйства, поскольку качественная особен[# 138]ность одного ''противоположна'' другому, и поэтому и регулирующий принцип индивидуального хозяйства не может являться регулирующим принципом социального хозяйства.

Мы подошли к последнему моменту критики принципа «хозяйствования» — его универсальности. Универсальность, надисторичность «хозяйственного принципа» понимают и сами субъективисты. Так Е. Филиппович подчеркивает, что «это есть ''лежащий в природе человека принцип'', опирающийся, хотя не на одно только материальное основание, но проявляющийся в хозяйственной сфере с такой решительностью, что получил прямо название хозяйственного или экономического принципа»<ref>Е. Филиппович, Основания политической экономии, пер. с немецкого, 1901 г., стр. 2.</ref>. Филиппович, так сказать, сознает, что этот принцип специфичен не для одной только экономической сферы; однако он вместе с тем считает, что «хозяйственный интерес оказывается единственным регулятором обмена и находит свое выражение в ценах»<ref>Там же, стр. 173.</ref>. Вместе с тем Филиппович, повидимому, сознает, что более тщательный анализ содержания этого основного экономического закона может доказать неприемлемость его в качестве базиса теоретической системы, и поэтому он в одном своем академическом докладе еще в 1886 г. категорически заявил, что «экономическая теория исходит из факта, что люди преследуют хозяйственные цели хозяйственным путем, и ее задача исчерпывается наблюдением вызванных этим явлений. Какие мотивы стоят за этими хозяйственными действиями — безразлично»<ref>Über Aufgabe und Methode der politischen Okonomie, 1886.</ref>.

Закрывать глаза на сущность того явления, которое признается решающим для всей теории — это единственный выход из затруднительного положения экономиста-субъективиста. Лифманн же не пожелал пользоваться этим недостойным приемом, и в изложенной нами главе дал более детальный анализ содержания этого принципа. Наш разбор этого принципа показал, что он отнюдь не специфичен «хозяйственности», но имеет в этой области лишь ''частный случай своего применения''.

В этом пункте наша критика совпадает с возражениями Карла Диля, который вполне резонно упрекает Лифманна в ''неисторичности'', полагая, что совершенно отличен метод хозяйствования («распределения издержек и полезности») средневекового феодала и современного частно-капиталистического предпринимателя, и что поэтому без такого социального ограничения и различий общественной обусловленности хозяйственных действий нельзя прийти к учению о народном хозяйстве. Если исходить только из экономического принципа, т. е. универсального понятия, то нужно построить и соответствующую этому принципу систему, т. е. внеисторическую систему. Между тем Лифманн исходит из определенной социальной формы хозяйствования, именно «менохозяйственной» или «денежной». Поэтому Лифманн и здесь допускает методологическую ошибку: для объяснения сущности специфических законов данной исторической эпохи он берет ''надисторический'', столь же универсальный, сколь и бессодержательный принцип. Если одно явление состоит из «a, b, c», а другое из «a, d, e», то очевидно, что особенность второго явления в сравнении с первым должна заключаться в [# 139] «d» и «e», но не в «a», как особенность первого в «b и с», но не в «a», как общем элементе, дающем представление о сходстве, но не об отличии и специфичности данного явления. Поэтому методологически совершенно неправильно брать за основу теоретического анализа менового хозяйства элементы, которые присущи ''всякому'' хозяйствованию и даже всякой рациональной деятельности вообще.

Этим мы заканчиваем нашу критику лифманновского основного принципа «хозяйственного действия». Мы пытались доказать, что этот принцип, во-первых, неправильно трактуется Лифманном с субъективной же точки зрения, во-вторых, и из этой неправильной трактовки вытекает необходимость неиндивидуалистического объяснения экономических феноменов и, в-третьих, что даже при правильной его трактовке он ни в коем случае не может дать ключа к познанию специфичности нашего объекта исследования менохозяйственной организации.