Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

== II. Закат классической экономии ==

Английские экономисты классической школы явились певцами триумфального шествия промышленного капитализма, в результате создавших эпоху технических изобретений ''Уатта, Гаргривса, Аркрайта и Кромптона'', изобретений, которые со времени ''Тойнби'' с полным основанием именуются «промышленной революцией» («Industrial Revolution»).

Правда, этот триумф уже с первых своих шагов был омрачен открытой борьбой рабочих, ссылавшихся на устарелый закон, запрещавший употребление машин, и, например, в результате беспорядков в Вильтшире и Соммертшире в 1802 году машины не были введены в суконном производстве этих округов. С другой стороны, в том же году появились «Женевские письма» ''Сен-Симона''; в 1808 году опубликован первый труд ''Фурье'', хотя основание его теории, как считает ''Ф. Энгельс'', относится к 1799 году; наконец, 1 января 1800 года ''Роберт Оуэн'', родоначальник кооперативного движения, взял на себя руководство фабрикой в Нью-Ланарке и приступил к осуществлению стяжавших ему историческую славу смелых социальных экспериментов.

Однако ни революционный протест против машин, как овеществленной формы новых социальных отношений, ни социально-утопические идеи и эксперименты Сен-Симона, Фурье и Оуэна не в силах были задержать той революции в социальных производственных отношениях, которая была неизбежным следствием технического переворота. «Если, следовательно, — говорит Ф. Энгельс, — около 1800 года соответствующие новому общественному строю конфликты только еще зарождались, то это еще более справедливо относительно средств их разрешения»<ref>''Ф. Энгельс'', Анти-Дюринг, 1923 г., стр. 229.</ref>.

Капитализм явился мощным рычагом развития производительных сил, и момент «возмущения» производительных сил производственными отношениями был еще впереди. Новая форма производственных отношений капитализм — определила собой появление и, по мере роста капитализма, развитие и укрепление новой экономической доктрины, называемой «классической школой».

Все характерные черты учений ''Кенэ, Смита, Рикардо'', которые резко отличали их от предшествующих и последующих экономических учений, общеизвестны, и мы ограничимся поэтому лишь тем, что оттеним те моменты, которые для контраста необходимы нам при анализе новейших экономических течений.

Если раньше в эпоху торгового капитализма ''единственной формой капиталистической прибыли была торговая прибыль'', которая не имела ''непосредственной связи'' с промышленностью, а следовательно, и ''с трудом'', то теперь, со второй половины XVIII века, положение резко изменилось.

Раньше при общей слабости торговых связей, при отсутствии удовлетворительных путей сообщения и необходимости совершать, рискованные и длительные торговые походы в восточные страны, товары в этом капиталистическом обороте были в буквальном смысле ''редки'', в установлении величины их ''ценности'' труд не мог играть той регулирующей роли, которая выпала на него в развитом меновом хозяйстве — промышленном капитализме.

Центром внимания идеологов торгового капитализма — меркантилистов была торговля, следовательно, ''обращение, и не было, с буржуазной точки зрения, никакого противоречия между учением о возникновении прибыли из обращения и действительностью''.

''Точка зрения обращения'' (и потребления) ''заменяется у классиков последовательной производственной точкой зрения'', точкой зрения, прямо вытекавшей, из того мощного роста производства, который имел место во второй половине XVIII и первой половине XIX веков.

Также и точка зрения ''монополий'' и всевозможных регламентаций хозяйственной жизни заменяется идеей ''свободной конкуренции'' и полного невмешательства государства в экономические отношения. Но свободный «экономический человек» («homo есоnomicus»), как проявление высшей идеи «вечного разума», на самом деле был никем иным, как «средним бюргером того времени, превратившимся в буржуа, и его «природа» заключалась в том, что он производил продукты ''фабричным способом'' и торговал на почве господствовавших тогда исторически определенных отношений» (Энгельс).

Ставшая столь прозрачной, очевидной из самого «опыта» практика-капиталиста, связь ''прибыли и ценности с производством и трудом'' обусловила создание классической теории ценности и распределения ''Петти — Смита — Рикардо''. Сокращение количества труда с введением крупного технически-дифференцированного, сначала ручного, затем машинного производства, давало возможность ''снижать цены товаров, расширять их сбыт, вытеснять с рынка продукцию ремесленников и кустарей'' и, наконец, ''увеличивать массу прибыли''. Но это было возможно только при уничтожении всевозможных цеховых рогаток, как, например, закона об ученичестве, торговых монополий, хлебных пошлин и пр., которые задерживали процесс промышленно-капиталистического развития; то, что теории в качестве «незыблемых» и «естественных» принципов провозглашали классики, — на практике осуществила английская промышленная буржуазия в 1820—1850 гг.

С теорией ценности и распределения классиков тесно связано их учение ''о рынках и кризисах''. Общеизвестен теоретический турнир между ''Мальтусом—Сисмонди'', с одной стороны, ''Рикардо'' ''—'' ''Сэем'', с другой стороны. По поводу этой дискуссии мы должны заметить только, что ''здесь спор шел отнюдь не между идеологами промышленной буржуазии'', но в данном случае столкнулись интересы ''различных классовых группировок''. И ''Мальтус и Сисмонди'', которые доказывали невозможность «чистого» капиталистического общества, невозможность реализации прибавочной стоимости и, следовательно, неизбежность ''перманентного кризиса капитализма,'' выражали интересы классовой экономической политики, ''противоположные промышленной буржуазии''. Их пессимизм — неверие в возможность прогрессивного капиталистического развития — являлся лишь теоретическим выражением вполне определенной ''классовой экономической политики'', у Мальтуса — ''землевладельцев'', у Сисмонди — ''мелкой буржуазии'', самостоятельных мелких производителей, безжалостно растаптываемых «железной пятой» капитализма.

Сисмонди на континенте выступил с критикой «английского» промышленного капитализма и в мрачных красках нарисовал связанные с ним социальные бедствия. Это была вполне «континентальная» критика, ибо, как отмечает ''Туган-Барановский'', положение ткачей на континенте, и в частности на родине Сисмонди — Швейцарии, где земледелие еще не было оторвано от ткачества, было несравненно лучшим, чем положение ручных ткачей в Англии. Но эта мелкобуржуазная критика капитализма в данном пункте целиком с лэндлордовской критикой Мальтуса<ref>«В сущности, Рикардо и Мальтус, с полным основанием говорит Туган-Барановский, — явились выразителями двух соперничающих общественных классов. Мальтус, сочинения которого в высшей степени тенденциозны и всегда преследовали определенную политическую цель, выступил в защиту землевладельческого класса от тех нареканий в бесполезности, которым землевладельцы подвергались со стороны Адама Смита и его учеников. Такое отношение к общественной роли и значению земельной аристократии со стороны А. Смита вполне гармонировало с революционным характером той эпохи, во время которой А. Смит писал». (''Туган-Барановский'', Периодические промышленные кризисы, изд. «Книга», 1923 г., стр. 168).</ref>.

Итак, оппозиция классикам в ''экономической теории'' была ''классовой оппозицией''. Спор, конечно, решился не теорией, но ''практикой'', а именно мощным развитием промышленного капитализма. Победила теория прогрессивного класса, экономическая политика которого давала широчайший простор развитию производительных сил. Этим классом была промышленная буржуазия, а ее идеологами ''Смит — Сэй — Рикардо — Джемс Милль''. Они оптимисты, для них нет социальных границ развитию производства; все наличные производительные силы могут быть ''полностью'' использованы, ибо та чисто ''социального порядка'' граница, которою выдвигали ''Мальтус — Сисмонди — Чомерс — Моффат'', а именно ''спрос'', расширяется в том же объеме, в каком возрастает производство. Отсюда доктрина тождества спроса-предложения, замена ''обращения'' простым товарным ''обменом''. «Производство никогда не может быть слишком быстрым по сравнению со спросом. Производство является причиной и единственной причиной спроса. Оно никогда не создает предложения, не создавая спроса в то же самое время и в том же самом объеме» (Джемс Милль).

Единство спроса и предложения они подменяют их тождеством, следовательно, отождествляют товарное ''обращение'' (распадение <math display="inline">Т—Т</math> на <math display="inline">Т—Д</math> и <math display="inline">Д—Т</math>) с простым товарным обменом (<math display="inline">Т—Т</math>). Отсюда — ''невозможность кризисов'', их случайность, объясняемая не ''избытком'', но исключительно ''недостаточностью'' производства отдельных продуктов.

Однако эта теоретическая ошибка имела под собой объективную экономическую почву. Капитализм еще находился, так сказать, в стадии формирования, и противоречия, присущие его развитию, еще не успели реализоваться в отчетливой, осязательной форме. Правда, и до Рикардо, «Principles» которого вышли первым изданием в 1817 году, и до Джемса Милля и Сэя, которые писали в течение первых двух десятилетий XIX века, уже имели место кризисы, но это были кризисы особого порядка, ибо они были вызваны чрезвычайными, по терминологии ''Бунятяна'', ''экзогенными факторами''. Таковы, например, кризис 1719 года в результате финансовых операций Джона Ло; английский кризис 1721 года, закончившийся крушением «Компании Южного Моря»; кризисы 1793 г. и 1810 г., вызванные наполеоновскими войнами. Факторы, нарушавшие равновесие экономической системы, шли ''извне'', и, следовательно, они не могли ни подтвердить, ни опровергнуть той «естественной закономерности», которую, исходя из ложной теории воспроизводства Смита — разложения общественного продукта на <math display="inline">V</math> (переменный капитал) и <math display="inline">М</math> (прибавочная стоимость) и игнорирования <math display="inline">С</math> (постоянного капитала), проповедывали Рикардо — Сэй — Джемс Милль.

В этот ''начальный период'' развития промышленного капитализма если и были действительно какие-нибудь препятствия для развития производства, то это были пережитки устаревших экономических отношений — феодализма и цехового строя с его многочисленными регламентациями и монополиями.

Английский промышленный капиталист, вооруженный могучим средством экономической борьбы — ''техническими изобретениями'', — требовал только одного — ''свободы производства и сбыта'', ибо на первых порах расширявшееся производство, связанное с резким понижением издержек производства и резким понижением цен (однако менее резким, чем издержки, что увеличивало прибыль), ''было вполне конкурентоспособным''; поэтому принципы свободной конкуренции и уничтожения монополий (старого образца), провозглашенные классиками и научно обоснованные в их теории ценности и воспроизводства, являлись правильным отражением требований ''экономической политики'' промышленной буржуазии Англии.

Монополия и монопольная цена осуждаются как ''порок''. «Монопольная цена, — говорит примыкающий к классикам ''Шторх'', самая высшая, какая только может быть…; иногда монополия проистекает из самих законов природы, но гораздо чаще она следствие порочных постановлений людей»<ref>''Генрих Шторх'', Курс политической экономии, перев. с французского, 1881 г., стр. 38 (1-e изд. «Курса» вышло в 1815 г.).</ref> (подчеркнуто нами. ''З. А.''). С другой стороны, политическая экономия дает капиталистам ''директиву'': все силы на ''расширение производства'', ибо в этом одинаково ''совпадают частные интересы'' отдельных капиталистов и ''интересы всего общества''. «Надо сказать так, — говорит Сэй: — нельзя продать потому, что мало других продуктов». Иными словами: хозяйственные затруднения возникают не из того, что слишком много произведено, но оттого, что слишком мало производится: «чем больше производителей и чем многочисленнее производства, тем легче, разнообразнее и обширнее сбыт продуктов».

Итак, политическая экономия классиков представляла собой яркий образец единства их экономической теории и экономической политики<ref>Правда, здесь нам могут возразить, что хотя Сэя мы причисляли к одному направлению с Рикардо, но между ними при единстве взглядов на воспроизводство были существеннейшие расхождения в теории ценности. У Сэя же есть намеки на психологически-потребительскую точку зрения в теории ценности, но только намеки, ибо Сэй, выдвигая потребительский момент, не порывал связи с производством. Не имея возможности рассматривать здесь этот частный вопрос, заметим только, что вообще «…никогда не бывает абсолютно целостного “способа представления”» (''Н. Бухарин''. Теория исторического материализма, стр. 273). Поэтому разногласия между Сэем и Рикардо в теории ценности ни на йоту не затрагивают нашей характеристики общего «теоретического стиля» классической экономии как производственной, фридтредерской и апологетической.</ref>.

Классическая экономия выступала не только в качестве ''критика'' феодализма и меркантильной системы и ''апологета'' промышленного капитализма, но она выдвигала и вполне определенные принципы ''экономической политики'', которые соответствовали буржуазной практике, и именно этим объясняется огромный ее успех: «В конце концов, — говорит Hibbins, — учения экономистов были осуществлены на практике деловыми людьми». Это произошло в первой половине XIX века: триумфом фритредерства была отмена хлебных пошлин в 1846 году.

Но не успел еще английский капитализм окрепнуть в результате фритредерской политики и производственного энтузиазма английских промышленников, как уже начали расшатываться его устои. В 1825 г., при полном отсутствии каких бы то ни было «экзогенных факторов» и при энергичной идеализации экономистами нового экономического строя, разразился совершенно неожиданно промышленный кризис, и с тех пор, как известно, кризисы периодически стали возобновляться. И именно кризисам обязано выступление ''Сисмонди'', который уже осознал противоречия труда и капитала, «и благодаря этому он начинает ''новую эпоху в политической'' экономии» (Маркс)<ref>«Теории прибавочной ценности», т. III, стр. 215.</ref>. ''Ротбертус'' определенно подчеркивает, что именно кризис 1818—1819 гг. превратил ''Сисмонди'' «из рьянейшего сторонника смитовской системы в ее решительного противника<ref>''Робертус-Ягецов''. «Социальное письмо к фон-Кирхману», стр.18.</ref>. Наряду с Сисмонди также в 20-х годах критиками капитализма, на основе рикардовой теории ценности, выступают ''Равенстон'' и ''Годскин''<ref>См. «Теории», т. III, стр. 214—262.</ref>. Но нас не интересуют сейчас экономические воззрения критиков капитализма, ибо нашей задачей является выяснение дальнейших этапов развития политической экономии, как идеологии промышленной буржуазии.

Не подлежит никакому сомнению, что революционное движение, с одной стороны (лионское восстание 1831 года, чартистское движение 1838—1842 гг. и т. д.), усиливающаяся критика капитализма в экономической литературе еще до выхода «К критике политической экономии» ''Маркса'', с другой стороны, не могли не отразиться на буржуазной экономии: «Факты, — говорит Энгельс, — все убедительнее обличали лживость учения буржуазных экономистов о тождестве интересов капитала и труда, о всеобщей гармонии и всеобщем народном благосостоянии, как следствии свободной конкуренции»<ref>«Анти-Дюринг», Петроград 1918 г., стр. 23.</ref>.

Именно потому, что факты «обличали» экономистов и опрокидывали все гармонические теории Рикардо — Сэя — Джемса Милля, с точки зрения классовых интересов буржуазии необходимо было всяческое усиление ''апологетической стороны'' экономической теории, и на сцену всплывает вульгарная школа. Твердо ''держась за классический принцип свободной конкуренции'', она развивает апологетическую сторону классической теории и именно в этих целях ее ревизует, ибо ведь по существу Рикардо своей теорией «открывает, формулирует экономическое противоречие классов, — как его обнаруживает внутренняя связь, — и таким образом в экономии формулируется, открывается историческая борьба и процесс развития в его корнях. Поэтому Кэри доносит на него, как на отца коммунизма»<ref>«Теории», т. II, вып. 1, стр. 11.</ref>.

Весьма знаменателен тот факт, что Англия, давшая политической экономии самых крупных экономистов, как ''Смит и Рикардо'', в течение ''целого полустолетия'' (с 20-х до 70-х годов XIX века), вплоть до ''Ст. Джевонса'', не выдвинула ни одного крупного экономиста, который мог бы создать самостоятельную школу. Зато в Германии под крылышком ''протекционизма'' крепнет и развивается ''историческая школа'' в лице ''Листа, Рошера, Гильдебранда, Книса, Шмоллера'' и др. Однако по мере того, как под эгидой протекционистской политики энергично развивался германский промышленный капитализм, росли и имманентно присущие капитализму противоречия также и в Германии. Буржуазная политическая экономия вступает в полосу длительного кризиса, при чем в Германии ее выразителями явились историки, прямо провозгласившие своим принципом отказ от абстрактно-теоретического анализа экономических процессов, а в других странах вульгарные экономисты, как ''Маклеод, Бастиа, Кэри''.

Однако ни ''Маклеоду, Дж. Ст. Миллю, Сеньору и Кернсу'' в Англии, ни ''Бастиа'' во Франции, ни ''Кэри'' в Америке не удалось создать нового направления именно потому, что все они, вульгаризируя в апологетическую сторону<ref>За исключением Дж. Ст. Милля, который, будучи вульгаризатором классиков, подменив трудовую теорию ценности теорией издержек производства, отнюдь не стремился, в отличие от Кэри и Бастиа, подчинить политическую экономию апологетическим целям.</ref> классическую теорию, стояли на прежней позиции — ''свободной конкуренции''.

В этом отношении они целиком продолжали традиции классической школы. Так, ''Маклеод'' — «этот Конфуций Лондонского Сити», — по выражению Энгельса<ref>«Анти-Дюринг», стр. 228, 1923 г.</ref>, утверждал, что «монополия в торговле есть одно из тяжких социальных зол: зато политическая экономия есть самый отважный разрушитель монополий»<ref>«Основания», стр. 18.</ref>.

Одновременно на континенте выступает и ''Фредерик Бастиа'' со своими приторными «экономическими софизмами»: он борется с ''Прудоном'' и защищает капитализм, который для него по-прежнему является ''конкурентно-промышленным капитализмом''. В одном из своих многочисленных памфлетов «Кобден и Лига» ''Бастиа'' пишет: «Свобода торговли должна вырвать у олигархии самые источники внутреннего хищения — монополии и хищения внешнего — колонии, потому что и монополии и колонии совершении несовместимы со свободой торга, представляя собой не что иное, как произвольную грань этой свободы»<ref>«Кобден и Лига» в изд. Солдатенкова, стр 7.</ref>. Также и Кернс, который писал в 60—70-х годах, выступает горячим врагом монополий и защитником свободной конкуренции<ref>Теория, которая составляла фундамент старых принципов экономической политики, была уже иной теорией. Вместо трудовой теории ценности Петти—Смита—Рикардо вульгарные экономисты развивают теорию спроса-предложения (Маклеод) и «услуг» (Кэри, Бастиа). Характеризуя вульгарных экономистов разложившейся рикардовской школы, Маркс говорит: «… конкуренция является стимулирующим выражением их (земли, капитала и труда. — ''З. А.'') гармонии» («Теории», т. Ill, стр. 391).</ref>.

Но, спрашивается, отвечал ли классовым экономическим интересам промышленной буржуазии этот принцип ''свободной конкуренции'', который по-прежнему лежал в основе густо окрашенной апологетическими тонами буржуазной экономической теории?

На этот вопрос приходится ответить отрицательно, и вот почему. Производственный подход классиков к экономическим явлениям (прежде всего к ценности), учение о невозможности кризисов, ''о подчиненной роли спроса'', все эти принципы ''обанкротились на практике''. Англия переживает жестокие промышленные кризисы в 1825, 1837, 1847, 1857, 1866 годах. В 70-х годах в течение шести лет, с 1873 до 1879 г., глубокая промышленная депрессия. Растет безработица, революционное движение, создаются ''организации'' рабочего класса. Протекционизм в Германии и С.-А. Соед. Штатах привел к мощному развитию капитализма в этих странах. ''Англия теряет в 70-х годах свою былую мировую гегемонию. Неравномерность капиталистического развития'' между Англией, Германией и Соединенными Штатами Северной Америки уменьшается. И в Англии, и на континенте, и в Америке происходит быстрый процесс ''концентрации и централизации капиталов, сфера внутренней конкуренции все более суживается, а вместе с тем обостряется конкуренция на мировом рынке''. Производство все больше и больше связывается тем «узким базисом потребления» (Маркс), на котором оно покоится. Промышленные капиталисты чрезвычайно остро ощущают ''проблему сбыта'', которая становится для них ''вопросом жизни и смерти''. Классическая теория воспроизводства, сказки ''Сэя и Джемса Милля'' про тождество спроса и предложения для промышленного капиталиста ''звучат, как издевательство над их собственной практикой''.

Вера в могущество производства, в его неограниченные возможности экспансии окончательно потеряна. «Свободная конкуренция» уже не только не является панацеей от всех бед, но, наоборот, рассматривается, как принцип, не гарантирующий абсолютно никакой устойчивости промышленности и торговли. Не имея уверенности в завтрашнем дне, постоянно находясь под дамокловым мечом кризисов и депрессий, промышленные капиталисты ищут путей ''овладения рынком'', который теперь целиком господствует над ними.

Прежнее орудие — ''техника'' производства, которое было главным козырем английской промышленности, уже не является надежным средством рыночной конкуренции и расширения сбыта. На глазах у всех происходят пертурбации цен (в период кризисов), которые неизбежно должны перевернуть все прежние представления о ценности, определяемой трудом или издержками производства; ''цены по внешней видимости растут и падают без всякой связи с издержками производства''. В центре внимания промышленной буржуазии теперь уже не техника производства, не труд, ''но рынок'', следовательно, ''обращение, спрос и предложение''.

Таким образом, всем ходом экономического развития перед промышленной буржуазией была поставлена проблема ''решительного изменения основного принципа экономической политики''. Но ведь именно политическая экономия, как будет показано ниже, по природе своей призвана к тому, чтобы дать теоретическое выражение этим новым классовым экономическим требованиям.

Классическая экономия и ее столь же многочисленные, сколь и бесплодные вульгарные эпигоны, которые на разные лады пережевывали старые истины, находящиеся в вопиющем противоречии с действительностью, не удовлетворяли положительным задачам буржуазии. Старая экономия зашла в тупик, выходом из которого могло быть создание совершенно новой системы теоретической экономии, которая бы не только оправдывала капитализм, но и сумела бы выдвинуть и обосновать новые принципы экономической политики. Такой новой теорией, которая выдвинула принципы, созвучные экономическим условиям последней четверти XIX века, и явилась ''теория предельной полезности''.

Нам остается еще заметить, что необходимость создания нового теоретического направления ощущалась в Германии (и Австрии) в такой же, если не более сильной, мере, как и в Англии. Историческая школа более или менее правильно отражала интересы промышленной буржуазии, и поэтому до поры до времени последняя могла обходиться без всякой теории, ибо историческая школа по существу являлась отрицанием экономической теории вообще. Однако она отвечала ''основному'' экономическому требованию германской промышленной буржуазии — защиты национального рынка и создания тепличной атмосферы для развития внутренней промышленности. Но к 70-м годам Германия уже не столько нуждалась в ''защите внутреннего рынка'', сколько в ''завоевании мирового рынка'', и поэтому одни протекционистские принципы уже были недостаточны. С другой стороны, внутренний рынок по-прежнему оставался дезорганизованным, и конкурентная борьба внутри страны ''ослабляла'' силы германского капитала. Наконец, с третьей стороны, в Германии (и Австрии) к этому времени уже распространяются экономические работы Маркса («К критике» вышли в 1859 г., а I том «Капитала» в 1867 г.), а господствующая в Германии школа не в силах была противопоставить Марксу своей стройной системы. Все это, вместе взятое, дало буржуазной политической экономии крупнейший социальный «заказ» на построение новой теоретической системы, и этот «заказ» был выполнен теоретиками предельной полезности.