Редактирование: (Дискуссия) Диалектическое развитие категорий в экономической системе Маркса (раздел)

== Доклад С. А. Бессонова ==

В начале своего выступления содокладчик С. А. Бессонов считает необходимым сравнить ''диалектику в'' «''Капитале''» и ''диалектику у Рубина''.

Неправильное понимание противоречия между производительными силами и производственными отношениями, говорит т. Бессонов, неизбежно ведет к ошибкам в области теории социальной революции, точно так же как ошибки в области теории социальной революции большею частью покоятся на неправильном понимании противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Поэтому исследование этого ''основного'' и так сказать, ''ведущего'' противоречия капиталистического общества должно представлять собою главное содержание всякой работы, посвященной выяснению диалектического метода Маркса. Между тем доклад Рубина сознательно уклоняется от освещения этого основного противоречия товарно-капиталистического общества.

В полном противоречии с Марксом, Рубин берет для иллюстрации диалектического метода не основное, а вторичное, ''производное'' движение, вызываемое противоречием между производственными отношениями и социальными формами вещей. Такая постановка дела совершенно аналогична штаммлеровской и струвианской трактовке проблемы и давно разоблачена Плехановым как антидиалектическая, идеалистическая и метафизическая.

Выбор иллюстраций диалектического метода в «Капитале» не может быть произвольным, исследователь обязан сосредоточить свое внимание на тех проблемах политической экономии, которые ''непосредственно связаны'' с вопросом социальной революции, и не должен забираться в сферу второстепенных, частных вопросов движения категорий, которые уводят нас от этой основной проблемы.

По мнению Ленина, «главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической речи пролетариата как строителя социалистического общества» и «учение о прибавочной стоимости как краеугольном камне экономической теории Маркса». Но напрасно мы станем искать освещения этих вопросов в тезисах Рубина или в его сочинениях.

Наконец, если уж и говорить о диалектике ''категорий'' в экономической системе Маркса, то нельзя пройти мимо того, что и Маркс и Энгельс считали самыми важными в «Капитале» и подлинно ''своими вовсе не те категории'', которые берет Рубин для ''своего'' изображения диалектики, а нечто другое.

Маркс считал самым важным в «Капитале», тем совершенно новым, что он внес в политическую экономию: 1) учение о двойственном характере труда, 2) учение о прибавочной стоимости как общей форме нетрудового дохода и 3) учение о заработной плате как иррациональной форме проявления скрывающегося за ней отношения. Ни той, ни другой, ни третьей сферы приложения диалектического метода нет в тезисах Рубина. Далее. Энгельс в качестве главного примера диалектического развития категорий в системе Маркса указывает на «развитие от товара к капиталу» как на прекрасную иллюстрацию диалектического движения категорий, соответствующих движению реальной жизни. Но напрасно мы стали бы искать у Рубина освещения и этой важнейшей сферы приложения диалектики в «Капитале». Выбрав ''произвольно'' (т. е. не диалектически, а метафизически) те противоположности, о которых ему удобно говорить, Рубин в противоположность Марксу, Энгельсу и Ленину старательно обходит все действительно ''живые'', ''боевые'' примеры ''революционной'' диалектики, увлекая читателя во второстепенные производные детали формально диалектического движения. Тем самым выхолащивается ''суть'' диалектики, заключающаяся, как известно, в охвате всех многосторонних отношений живой экономической действительности, ''начиная'' от самых основных ведущих противоречий и отношений и кончая второстепенными и производными. Односторонне ''произвольно'' сузив диалектику, Рубин превращает ее тем самым в метафизику, в полном согласии с общей своей неисторической, недиалектической и идеалистической концепцией.

Необходимо — продолжает т. Бессонов — остановиться на ''отдельных извращениях Маркса Рубиным''.

Политическая экономия изучает «производственные отношения данного исторически определенного общества в ''их возникновении'', ''развитии и упадке''» (Ленин). Но что такое производственные отношения? «Совокупность отношений, в которых носители производства стоят к природе и друг к другу, отношений, при которых они производят, — эта совокупность как раз и есть общество, рассматриваемое с точки зрения его экономической структуры» — говорит Маркс. Отношения людей, т. е. отношения человеческого коллектива к природе, принадлежат к сфере производительных сил, составляя в то же время, по мнению Маркса, основу и «другую» сторону отношений людей между собою. Представляя таким образом единство противоположности, обе эти стороны материального процесса производства входят в предмет политической экономии.

В качестве единственного образца взаимодействия производственных отношений и производительных сил Рубин указывает на связь повышения органического состава капитала с повышением его технического состава и наоборот. Ведущее основное противоречие капиталистического общества, кончающееся и разрешающееся в социальной ''революции'', сведено таким образом Рубиным к профессорски-пустому формальному и нелепому примеру. Рубин во всех случаях под производственными силами разумеет ''вещи'', а под производственными отношениями «социальную форму» этих вещей. Такое механистическое понимание единства противоположностей ничего общего, конечно, не имеет с диалектикой.

Рубин считает, что производственные отношения не могут возникать непосредственно из «данного состояния» производительных сил. По Рубину выходит, что производственные отношения только один раз получают непосредственный толчок от производственных сил, ''а'' ''затем'' начинают развиваться в силу присущей им имманентной тенденции сами из себя, через себя и посредством себя. Это есть концепция механического идеализма, которая с головой выдает Рубина, когда ему приходится держать экзамен на знание материалистической ''революционной'' диалектики. Это — ''мимикрия'' антимарксистской сути его воззрений.

Рубин, подобно Струве, подменяет ''основное'' противоречие между производительными силами и производственными отношениями ''производным'' противоречием между производственными отношениями и их вещным выражением. Тем самым все классовые противоречия выкидываются из политической экономики и ''переадресовываются'' к несуществующей науке об общественной технике. ''Об основном противоречии нет ни одного слова в докладе Рубина''.

В системе Рубина «социальные формы вещей» не только выражают производственные отношения, но и ''создают'' их. Если производственные отношения суть «выражения социальных функций или социальных форм, принимаемых ''вещами''», то чем, например, отличаются производственные отношения советского общества от производственных отношений капитализма, если и там и тут вещи обладают одной и той же «социальной формой» стоимости и денег?

Рубин совершено искажает общее учение Маркса о деньгах. Он отождествляет, например, процесс «образования» эквивалентной формы с процессом «образования» относительной формы. Однако Маркс считал относительную форму ''ведущим'' началом эквивалентной формы. Движение и развитие эквивалентной формы выступает перед нами как следствие развития относительной формы, отражающей в свою очередь развитие производительных сил. Но эта живая и подлинно диалектическая сторона учения о деньгах абсолютно обойдена схоластом Рубиным потому, что с точки зрения его концепции природа денег целиком связана с актом обмена как таковым и не имеет отношения к развитию материального производства.

Далее т. Бессонов переходит к вопросу ''о предмете политической экономии''.

Отношения человеческого коллектива к природе — говорит он — входят в предмет политической экономии так же, как и отношения людей друг к другу в процессе капиталистического производства. Обе эти стороны общественного процесса производства при всех своих отличиях неразрывно связаны друг с другом и представляют собою самое единство противоположностей. Процесс общественно-экономического развития не может быть понят, если выкинуть одну из сторон этого единства. В этом случае исчезает принцип всякого развития — движение и «борьба» противоположностей.

В определении предмета политической экономии Рубин последовательно придерживается следующих неправильных формулировок: 1) «марксова система изучает ряд усложняющихся «экономических форм» вещей или «определенностей формы» соответствующих ряду усложняющихся производственных отношений людей»; 2) объект изучения политической экономии — народное хозяйство, как известное, хотя и относительное, единство». Первая формулировка списана у социальной школы, вторая — из буржуазных учебников.

Рубин предлагает передать производительные силы в особую науку об общественной технике, которой еще нет; он не учитывает того обстоятельства, что это предложение означает фактически признание бессодержательности всей до сих пор бывшей политической экономии. Например, марксова политическая экономия, созданная в тот период, когда, по мнению Рубина, науки об общественной технике еще не было и в помине, должна быть с этой точки зрения признана или ненаучной или бессодержательной и во всех случаях — недиалектической. На самом деле Маркс не выбрасывает содержания, а наоборот — взаимную связь и противоречие между содержанием и формой делает главным предметом своего изучения.

Материальный субстрат производительных сил является основой общественного развития лишь постольку, поскольку он охвачен живым пламенем труда, т. е. поскольку находится в действии. Изучение самого субстрата как такового не входит в политическую экономию. Взаимное же отношение отдельных элементов этого субстрата, т. е. производительные силы в действии, процесс труда «как таковой» — составляют такую же неотъемлемую составную часть политической экономии, как и обусловленная им общественная форма производственного процесса.

Ошибка Рубина покоится на том, что он представляет себе политическую экономию исключительно как науку о тех отношениях производства, которые связаны с передачей вещей и не могут быть выражены иначе, как через вещи. Подобное представление есть гипертрофированная абстракция простого товарного общества, тем более непонятная у Рубина, что он отрицает историческое существование такого общества. Кооперация и ее развитие, формы — мануфактура и фабрика — являются основными и господствующими формами капиталистического производства, а между тем в пределах этих форм отношения производителей вовсе не принимают вещного характера, не связаны с передачей вещей и тем менее «вызываются» или «создаются» подобной передачей. Поэтому они исчезают из поля зрения Рубина, а вместе с ними исчезает и основное противоречие капиталистического производства — между общественным характером труда и частным характером присвоения. Предметом политической экономии являются как производственные отношения, связанные с вещной формой, так и производственные отношения, не обусловленные вещным выражением, развивающиеся как прямое отрицание и противоположность первых. Движение и развитие этих противоположностей и есть процесс возникновения, развития и гибели капиталистического способа производства. Не понять этого значит не понять революционной сути диалектики Маркса.

Следующий вопрос, который ставит т. Бессонов, это вопрос о двойственном характере труда. Маркс в различении двойственного характера труда видел ключ к пониманию всей политической экономии. Рубин, говорит т. Бессонов, не разрешает противоречия между конкретным и абстрактным трудом тем, что устраняет одну из сторон этого противоречия, а именно выкидывает конкретный труд совершенно из политической экономии. Между тем движение этого противоречия есть основное, содержание и основной смысл не только I главы «Капитала», но и всей политической экономии.

Рубин совершенно просмотрел диалектическое развитие двойственного характера труда в системе Маркса. В простом товарном хозяйстве общественные определения труда проявляются, реализуются лишь в акте обмена. В капиталистическом хозяйстве, напротив, эти общественные определения труда, выступают непосредственно в процессе кооперированного обобществленного производства как определения «непосредственно общественного или общего труда» (Маркс). Процесс труда «как таковой» в недрах капиталистического предприятия с точки зрения своих определений представляется в некотором смысле отрицанием процесса труда в простом товарном обществе. Но это не полное отрицание. Наряду с коренным изменением внешнего обнаружения общественных определений конкретного труда сохраняется, продолжает существовать старая форма обмена вещей — на этот раз не между непосредственными производителями, а между капиталистами — т. е. не только сохраняется, но даже обостряются стихия и анархия общественного производства. Было бы нелепо не видеть глубокого принципиального отличия этого обмена вещей между капиталистами и прежнего обмена вещей между самостоятельными производителями. Обмен в капиталистическом обществе для Рубина по-прежнему продолжает быть только методом выявления общественных определений человеческого труда, в то время как он давно стал еще и методом реализации прибавочной стоимости, присвоенной капиталистом в непосредственно-общественном трудовом процессе.

Рубин становится совершенно беспомощным, когда ему приходится сталкиваться с проблемой конкретного труда в вопросах количества. Это имеет место в трактовке общественно-необходимого труда. У Рубина не только полное смешение докапиталистической и капиталистической постановки этой проблемы. У него смешаны одновременно два совершенно неправильных подхода к вопросу. С одной стороны, он в духе своей концепции пытается трактовать общественно-необходимый труд как результат обмена. С другой стороны, опасаясь близости к «экономической, или рыночной версии», Рубин совершенно механически включил в свою книгу чисто богдановское определение общественно-необходимого труда (например, «техника производства остается единственным определяющим фактором стоимости»). Рубин не сумел примирить качественную и количественную сторону явлений стоимости только потому, что он выкинул конкретный труд за пределы своего учения.

Тов. Бессонов переходит затем к вопросу ''о деньгах''.

Игнорирование конкретного труда, т. е. игнорирование развития материальных производительных сил, привело Рубина к неправильному изложению марксистской теории денег.

Происхождение денег неразрывно связано с тем, недостаточно выявленным у Рубина, фактом, что в условиях товарного производства труд, потраченный на изготовление продукта, не может быть измерен в своей собственной имманентной мере, а должен быть обязательно выражен в вещной форме другого товара. Это противоречие, находящее себе выражение в распадении товара на товар и деньги, есть не что иное, как формальное отражение действительного противоречия между общественным характером производства (общественное разделение труда) и частноправовым характером присвоения (частный обмен). Это разграничение, лежащее в основе денежной реформы, представляет собою не просто саморазвитие формы стоимости и не самостоятельное движение «ее фаз», как полагает Рубин, а исторически развившийся результат развития производительных сил, каковое развитие в простом товарном обществе не может происходить иначе, как только в форме роста общественного разделения труда. Вся эта реально-историческая основа денежной формы совершенно опущена в изложении Рубина. Относительная и эквивалентная формы берутся им в своем развитом виде как выражение «двух фаз» движения одного и того же товара. «Движение денег рефлектирует движение товаров». На самом деле развитие денег «рефлектирует» не «две фазы движения одного и того же товара», а длительный исторический процесс развития обмена вширь и вглубь, каковое развитие есть единственный способ выражения растущей производительной силы труда на данном уровне материальных производительных сил. Маркс считал своей главной задачей в теории денег — показать возникновение этой денежной формы, т. е. проследить развитие того воплощения стоимости, каким является меновое отношение товаров от его простейшей и наиболее скромной формы вплоть до ослепительной денежной формы.

Крупнейшей ошибкой рубинского изложения развития денежной формы является полное игнорирование им различного значения относительной и эквивалентной формы. Для него это просто «две фазы» движения одного и того же товара. Развитие относительной формы, являющееся по Марксу ведущим в развитии денежной формы, не что иное как выражение развития конкретного труда и материальных производительных сил. Рубин упустил эту, по признанию самого Маркса, важнейшую сторону теории денег потому, что он выкинул конкретный труд из сферы своего рассмотрения. Именно в этом пункте, через развитие относительной формы, марксова теория денег целиком связывается и увязывается с его общей теорией двойственного характера труда и взаимодействия между материальными производительными силами и производственными отношениями, как ведущим началом общественного развития.

Крайне путанно и неясно излагает Рубин марксово учение о функциях денег. По его мнению, Маркс в учении о функциях денег прослеживает процесс постепенного углубления противоположности денег и товара. ''Сначала'' эта противоположность носит «газообразный» характер, ''затем'' «жидкий», и, ''наконец'', затвердевает в кристаллической форме металла. Между тем в действительности деньги с самого начала выступают (правда, в различной степени) и как мера стоимости, и как средство обращения, и как сокровище. В частности эта особенность денег, как сокровища, бросает яркий свет на ту постановку, которую Маркс придал проблеме формы и содержания. Форма (деньги), дает возможность аккумуляции общественной силы в немногих частных руках, подготавливая на известной ступени превращение этой силы в капитал. Форма денег подготовляет таким образом форму капитала, т. е. возникновение в недрах простого товарного общества ячеек крупного концентрированного капиталистического производства. Просмотреть эту динамическую революционно общественную роль денежной формы, ограничившись пустой физической апологией о трех состояниях тел, — значит ничего не понять в марксовой диалектике.

Далее т. Бессонов останавливается на вопросе ''о'' «''Капитале''».

Теория стоимости рабочей силы — говорит т. Бессонов — важнейшее приложение общей теории стоимости и оборотная сторона теории капитала. В полном согласии со своей меновой концепцией Рубин определяет рабочую силу как «вещное выражение производственного отношения между рабочим и капиталистом, как между двумя автономными товаропроизводителями». На самом деле рабочая сила не есть выражение отношения между товаропроизводителями. Рабочая сила есть источник труда, совокупность физических и духовных способностей, которыми располагает конкретный организм, живая личность человека. Рабочая сила не есть товар по своей природе, как утверждает Рубин; она становится товаром лишь при определенных исторических условиях, о которых Рубин предпочитает большей частью молчать. Появление на рынке товара — рабочая сила — заключает в себе целый мир особого исторического развития. Труд выступает перед нами не только как созидатель стоимости, но и как созидатель прибавочной стоимости. Благодаря этому стоимость превращается в саморазвивающуюся, самодвижущуюся и самовозрастающую стоимость. Эту динамическую сторону учения Маркса о капитале Рубин совершенно извратил, изобразив капиталистическое отношение как отношение автономных «товаропроизводителей», выраженное в вещной форме. Тем самым специфическое отличие капиталистической меновой сделки было потоплено в особенностях меновой сделки вообще.

Превращение денег в капитал представляет собою наиболее яркий образчик диалектического движения. Товар — рабочая сила является стыком самым разнообразных противоречий товарно-капиталистического общества и основой их дальнейшего развития и роста. Неудивительно, что Маркс уделяет вопросу о стоимости и цене этого товара и условиях его потребления подавляющую часть I тома «Капитала». Однако этот вопрос тщательно обходится Рубиным. Уклонение Рубина от проблемы рабочей силы обменяется очень просто: его теория абстрактного труда абсолютно несовместима с марксовой теорией рабочей силы. Абстрактный труд, создающий стоимость, является по Рубину лишь выражением «производственных отношений товаровладельцев». Спрашивается — является ли потребление товара рабочей силы внутри капиталистического предприятия производством стоимости или нет? Рабочий здесь (т. е. внутри предприятия) перестает быть даже владельцем своей рабочей силы, он просто «придаток» фабрики. Между ним и другими рабочими нет никаких вещно-выраженных отношений. Следовательно, по Рубину, его труд может создавать здесь лишь потребительные стоимости, но не стоимости. Последние создаются лишь в акте обмена. Излишне доказывать, что подобный взгляд ничего общего не имеет с марксизмом. Вопреки Рубину, «потребительной стоимостью, которую рабочий доставляет капиталисту, является в действительности не рабочая сила, а ее функция, определенный полезный труд, труд портного, сапожника, прядильщика и т. д. Что ''этот же самый труд'', рассматриваемый с иной стороны, есть всеобщий, создающий стоимость элемент — свойство, отличающее его от всех других товаров, — это обстоятельство ускользает от обыденного сознания» (Маркс).

Едва ли не самой своеобразной частью марксовой теории капитала является учение о постоянном и переменном капитале, дающее нам ключ к дознанию самых глубоких и самых сложных явлений капиталистического производства. Но что означает формула С + V + М? Не что иное, как приложение марксовой теории двойственного характера труда к учению о капитале. Рабочий сохраняет и переносит С и одновременно воспроизводит V и создает М именно потому, что его труд есть одновременно и труд конкретный и труд абстрактный. Следовательно в пределах капиталистической фабрики труд рабочего только потому и абстрактен, что он целесообразно конкретен, и наоборот. Но для Рубина проблема двойственности труда не существует, ибо он выкинул из политической экономии одну из сторон этой двойственности — конкретный труд, следовательно сам себе закрыл путь к пониманию важнейших проблем капиталистического хозяйства.

Последнюю часть своего доклада т. Бессонов посвящает проблеме кризисов. Рубин — говорит т. Бессонов — изображает кризис как дошедшее до крайних пределов обособление взаимно связанных друг с другом моментов и форм. В качестве моментов кризиса он называет поэтому: распадение товара на товар и деньги, развитие денег как платежного средства, обособление процесса обращения от процесса производства. Однако все эти бесспорные моменты представляют собой только возможности кризиса, но не самый кризис. Маркс характеризовал как «безграничную пошлость» попытку объяснить кризис изложением только этих абстрактных форм кризиса, потому что самое наступление кризиса оказывается при таких условиях случайностью.

Действительная теория кризисов должна включать в себя не только это описание абстрактно-внешних форм кризиса. Марксистская политическая экономия рассматривает последнюю причину кризисов в противоречии между производством и потреблением, между безграничной способностью производительных сил к расширению и ограниченными возможностями капиталистического рынка. Другими словами, марксистская теория кризисов своим исходным пунктом имеет вовсе не противоречие между обособившимися «социальными формами вещей», как думает вместе со всей буржуазной наукой Рубин, а противоречие ''между производительными силами и производственными отношениями''. Однако понять эту глубочайшую основу кризиса нельзя, если отказаться от одной из сторон противоречия, если отказаться от учения о двойственном характере труда. Кризис непонятен, если отвлечься от тенденции нормы прибыли к понижению. Последила непонятна, если отвлечься от органического состава капитала; органический состав капитала — пустышка, если выкинуть двойственный характер труда и конкретный труд отнести к производству, а абстрактный труд — к обмену.

Подводя итоги, т. Бессонов считает доказанным утверждения, что: а) Рубин дает не диалектику, а метафизику политической экономии, ибо для него, как для всякого метафизика, «вещи» и их умственные образы, т. е. понятия, суть отдельные, неизменные, застывшие, раз навсегда данные предметы, подлежащие исследованию один после другого и один независимо от другого. Где изучается связь и противоречия между производственными отношениями и производительными силами — неизвестно. Действительные противоречия вообще исчезают в системе Рубила.

б) Рубин дает идеалистическую политическую экономию. Идеализм не просто чепуха, говорил Ленин: «это одностороннее, преувеличенное, чрезмерное развитие (раздувание, распухание) одной из черточек граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный». Рубин оторвал производственные отношения от материальных производительных сил и возвел первые в абсолют. Нет ничего более далекого от материалистической диалектики, чем подобный прием.