Редактирование: Финн-Енотаевский А. К критике теоретической экономии (раздел)

=== 5. Некоторые методологические замечания ===

Довольно широко распространен среди марксистов тот взгляд что историко-генетический метод был открыт Марксом. Не говоря уже об аристотелевской картине смены форм обмена в ходе истории, — что упоминает и Маркс, — оставляя в стороне и социалистов, хотя бы и мелкобуржуазных, нельзя не отметить крупных шагов в применении историко-генетического метода у буржуазного экономиста Ричарда Джонса. Вопреки утверждению различных комментаторов, Маркс, следуя за Сисмонди, анализирует и материальную основу, и форму организации современного общества, вскрывая взаимодействия и противоречия между ними. И делает он это гораздо глубже и последовательнее своих предшественников — как английских и французских социалистов, так и Родбертуса. Различие же между смито-рикардовской теорией ценности и марксовой состоит не в том, что первая индивидуалистическая, а вторая общественная: и та и другая общественные, — а в том, что теория Маркса ''исторически''-общественная. Различие между Смитом и Рикардо, с одной стороны, и Марксом, с другой, далее, не в том, что они фетишисты, а он вскрывает фетишизм товарного мира, как это обычно толкуют. Маркс сам иного мнения на этот счет, как это ясно видно из цитаты, приводимой нами в примечании<ref>Затрата человеческого труда, реальной природной силы, отражается как ценность в человеческом сознании, которое есть процесс природный в социальной среде… Человеку всегда было легче выражать оценку продукта труда материально в вещи, чем абстрактно в рабочем времени. Он это и делал вначале конкретно в той же самой вещи. Ему легче было сравнивать ценность своих продуктов в количествах другого и при взаимном дарении. То же самое и при возникновении товарного обмена. Совершенно ясно, что объективация ценности предполагает существование известного содержания у товара, которое и образует его меновую ценность, меновую силу, а это-то и есть реализованный в нем труд. Объективация отнюдь не необходимо связана с фетишизмом, с поклонением, подчинением вещам. Общественные отношения людей при посредстве вещей в натуральном мире, базировавшиеся там на личной независимости, сменились в товарном мире общественными отношениями людей лично свободных, но материально зависимых. Прежде к непосредственному господству людей над людьми присоединялось господство при посредстве вещей. В товарном мире это сменилось лишь господством через посредство вещей. Эта мысль выражена и у Адама Смита, когда он указывает по поводу Гобсовой силы богатства, что эта сила вовсе не необходимо требует сопровождения ее внеэкономической властью. Сила уже в возможности приобретения материальным богатством всего, и власти… Дальнейший шаг общества заключается в освобождении человека от подчинения и силе вещей. Деньги, как это справедливо указывает и Зиммель, со следующим за ним Рыкачевым, и Каутский, играли не только отрицательную роль в истории, но и положительную. Ошибаются те экономисты, которые считают деньги лишь символом и связь их с золотом — лишь предрассудком. Золото выполняет определенные общественные функции, которые могут частью остаться и после снятия с него всех волшебных ризок, пока отношения людей будут совершаться посредством вещей, объектированные в вещах и сознательно, а не слепо. Золотой телец превратится тогда из господина в слугу.</ref>. Различие и здесь в степени проникновения в тайны капиталистического мира, в полноте, последовательности анализа его. Все же следует опять вспомнить Ричарда Джонса, который не только вскрыл фетишизм капитала до конца, но указал совершенно определенно на относительный, преходящий характер капиталистического мира и тем самым, по словам самого Маркса, с честью закончил жизненный путь классической буржуазной экономии. Достаточно ознакомиться с сочинениями Р. Джонса, хотя бы по подробному конспекту их в III томе «Теорий» Маркса, сопровождаемому им самыми лестными отзывами, чтобы увидеть, что теория социального развития, изложенная Марксом в известном предисловии к «Критике политической экономии», в основных чертах, более того, местами в тех же выражениях, была дана и Джонсом<ref>«Великая заслуга классической экономии состоит в том, что она вскрыла ложную внешность и обманчивость, ставшие самостоятельными и отвердевшие различные общественные элементы богатства друг по отношению к другу, персонификацию вещей и овеществление производственных отношений, эту религию повседневной жизни. И это она сделала тем, что процент свела к части прибыли, ренту к избытку над средней прибылью, так что они оба впадают в прибавочную ценность, тем, что она процесс обращении представила как простую метаморфозу форм, и свела в непосредственном процессе производства ценность и прибавочную ценность к труду. Все же даже лучшие ее выразители, как это иначе и невозможно было с буржуазной точки зрения, оставались более или менее в плену критически вскрытого ими мира видимости, и поэтому впадали все более или менее в непоследовательности, половинчатости и неразрешимые противоречия» («Das Kapital» III Band, 2 Th. 366 S.).</ref>.

Однако не только по отношению к буржуазной классической экономии, но и по отношению к ряду новейших экономистов обычно подчеркиваемые в марксистской экономии черты отличия ее от них не совсем соответствуют действительности. Так, не только Штольцман пли Петри, но и Кассель и Визер подчеркивают социальный характер хозяйственного процесса. Далее, в результате мировой войны даже самые закоренелые буржуазные экономисты стали признавать исторический, переходный характер капиталистического строя. Что отличает сейчас буржуазную экономию в этом отношении от марксистской? То, что первая усиленно подчеркивает общие черты, свойственные различным эпохам, затушевывая отличия, что она ряд категорий, свойственных лишь буржуазному миру, считает вечными, естественными и потому необходимыми и в коллективном строе… Нельзя также считать современную буржуазную экономию огульно фетишистской. И «Капитал» Маркса не мог не оказать на нее влияния: взять хотя бы Шумпетера. Характерно для современной буржуазной экономии то, что она центр тяжести видит в сфере обращения, а не в производстве… Не совсем оправдывается, наконец, и мнение Маркса, высказанное им в предисловии ко 2-му изданию I тома «Капитала», что буржуазная научная экономия потеряла весь смысл своего существования после того, как выяснился антагонистический характер капиталистического производства, так как она не может больше рассматривать капиталистического хозяйства с положительной стороны, т. е. со стороны общества, как целого. Капитализм после Маркса продолжал развиваться и создавать новые формы движения для своих противоречий; этим самым выдвигался ряд новых экономических проблем. При этом, вовсе не обязательно было рассматривать ту или другую экономическую теорему со стороны интересов того или другого класса, апологетически, подобно Бастиа, или примиренчески, подобно Миллю и катедер-социалистам. И старые усложнившиеся вопросы, и вновь возникшие могли рассматриваться научно объективно. А это делало возможным и ''оригинальное продолжение'' буржуазной научной экономии. Укажем на развитие экономической статистики, исследования в области банков, кредита, конъюнктур и пр. Мимо этих работ не может пройти марксистская экономическая мысль, если она не хочет стоять на месте.

Закон меновой ценности в товарном мире проявляется как ''массовое'' явление. Он дает себя знать тем сильнее, чем больше увеличивается производство и обращение товаров, чем производство становится все более капиталистическим, национальный рынок — мировым. Однако, если закон меновой ценности прокладывает себе дорогу как среднее большого числа явлений, то это не значит, что он закон статистический<ref>Найдутся, пожалуй, критики, специалисты по чтению в сердцах, — я уже привык к ним, — которые упрекнут меня в стремлении развенчать Маркса, более того, отречься от него, на том основании, что я стараюсь показать идейную связь его учения с предшествовавшими ему экономистами. Напомню, поэтому, что уже в сборнике «Памяти Маркса», вышедшем в 1908 г., я начал свою статью словами: «Отцом Маркса в политической экономии был Рикардо» и закончил ее указанием, что пролетариат является «наследником классической буржуазной экономии». Сошлюсь, далее, на замечание Маршалла по поводу Рикардо: «Профессор Hollander показал, что почти всякая часть учения Рикардо была предвосхищена тем или другим его предшественником, но его мастерский гений, подобно Ад. Смитовскому, был широко захвачен высшей задачей построения из ряда фрагментарных истин связного учения. Такое учение имеет созидательную силу потому, что оно органическое целое» («Money, Credit and Commerce» London, 1923, 41 p.). Это целиком применимо к гению Маркса.</ref> .

Под влиянием Больцмана, стало модой и экономические законы рассматривать, как законы большого числа, статистической регулярности. «Если молекулярная теория строения наших тел верна, то все наше знание материи — статистического характера<ref>Количественное отношение доказывает лишь существование закономерности в явлениях. Но эту закономерность нужно еще объяснить. Иллюстрируем это: ценность это то же, что средняя цена, говорят нам некоторые экономисты. Это неверно: во-первых, средняя цена не ценность в капиталистическом хозяйстве и, во-вторых, сама эта средняя регулируется и требует объяснения. Критики Маркса совершенно неосновательно приписывают ему, что по его теории товары в капиталистическом хозяйстве продаются не по ценностям. Маркс, наоборот, доказывал, что товары продаются по ценам, которые колеблются около средних, и эти средние в капиталистическом строе отнюдь не ценности, а цены производства. При этом он старался выяснить внутренние законы, определяющие эти центры колебания цен, вскрыть то естественно-необходимое, что проявляется стихийно, слепо, как среднее, т. е. старался найти внутреннюю связь явлений. И само собой понятно, что путем статистики этой связи не открыть.</ref>. Цитируя эти слова Максвелля, В. Митчелль, да и другие, указывает, что к миру экономическому это неприменимо потому, что единичные явления здесь не так однородны, как молекулы. В мире физическом, говорит он, есть тесное соответствие между результатом, базирующимся на спекуляции и на статистических наблюдениях, в экономике же дело обстоит иначе. Однако, подчеркивая различия социальной и физической статистики, экономисты-статистики не видят того, что и в мире физическом господствует не статистическая регулярность, а ''внутренняя'' связь, которая часто проявляет внешне свою необходимость, как случайность, подчиненную закону вероятности. Я сошлюсь на Планка, одного из творцов современной физики, который предостерегает от увлечения законом большого числа и в физике<ref>«Есть крупные физики, которые признают за принципами классической теории по существу только статистическое значение… Такое представление мне кажется, однако, заходящим слишком далеко уже потому, что жертвуя классической динамикой, оно в то же время лишает всякую рациональную статистику основания. Достаточно указать на постулированное теорией Бор кеплеровское движение электронов в отдельных атомах верных элементов, где не может быть и речи о статистике, — чтобы призвать, что даже при этих тончайших явлениях невозможно обойтись без основных уравнений классической теории» (Планк, 1923 г.).</ref>. Строение атома водорода, где один электрон движется около одного протона, наша солнечная система, где ограниченное число планет движутся по эллипсам, найдя таким образом форму движения, которая разрешает противоречия их стремления к движению по касательной и в то же время по направлению к центру системы, могут служить иллюстрацией проявления диалектического закона внутренней связи.

Эмпиризм не может заменить теорию; одни ряды цифр не могут нам достаточно объяснить причинность. Никакой индекс не может заменить анализа процесса. Претенциозной математической экономии мы заметим словами Энгельса, что всякий закон движения мы можем выразить с таким же успехом диалектически-логически, как и математически. Математические выкладки хороши только тогда, когда они отражают действительную диалектику явлений, а экономия знает ряд вещей, которые не поддаются такому точному количественному измерению<ref>«Математика помогает нам думать, но не может заменить мышления», правильно замечает Виксель в своей последней работе в «Economisk Tidskrift», 1925 г. (перевод в «Archiv für Socialwissenschaft», 1927 г. 58, В., 2 Heft), где он подробно разбирает «Математическую национальную экономию» A. Bowley. Достоинство математики в том, что она фиксирует ваши понятия, но это фиксирование хорошо, если установленные понятия правильно определены. На деле же сплошь и рядом ставят на место сомнительных понятий алгебраические символы и, втиснув сложные явления в узкие формулы и уравнения, развивают математическую игру. Математики дают говорить формулам самим за себя, не сомневаясь в их содержании, а это не совсем подходит к определениям, недостаточно выясненным, к понятиям, недостаточно определенным в экономике. Вот почему Виксель, вслед за Маршаллом — оба математики — советует экономистам не увлекаться в своих работах алгебраическими формулами. Не лишнее, может быть, обратить здесь внимание на указание Энгельса в предисловии к 3-му тому «Капитала», которое может ввести кое-кого в заблуждение: «Критические замечания на счет марксового изложения базируются на недоразумении, что Маркс желает дефинировать там, где он развивает, и что у Маркса вообще можно искать готовых, раз навсегда данных определений». Понятия изменяются с изменением вещей и их отношений, «нельзя поэтому замуровывать понятия в твердые определения, но их нужно развивать в их историческом, и соответственно логическом, процессе образования» объясняет Энгельс критикам (1 ч. XVI стр.). Это так, но диалектическое оперирование понятиями но противоречит точному определению их. Конечно, понятия изменяются вместе с изменением их содержания, но это изменение должно быть так или иначе в них зафиксировано. Иначе неизбежна путаница в оперировании понятиями, имеющими различный смысл.</ref> .

Модное теперь в экономической литературе оперирование понятиями: статика, динамика, равновесие — терминами, перенесенными без достаточной продуманности и критики из физики — увеличило лишь туман в освещении ряда экономических явлений и, особенно, в объяснении смены конъюнктур. Одни просто заменяют этими словами недостающее понимание, другие, запутавшись в противоречиях этих понятий, готовы отказаться от самого понятия равновесия в экономике. Не может быть и речи о статическом равновесии в экономической жизни, которая по существу своему динамична, представляет движение во времени и подвержена изменению<ref>Это понимает и П. Струве, который отвергает статическое равновесие в экономике. Но выдвигая на ее место «статистическое равновесие» и объявляя последним словом науки «статистификацию» и «бухгалтеризацию» экономии, он впадает в свою очередь в ошибку. (См. его «Научную картину экономического мира и понятие равновесия». Экономический Вестник, Берлин, 1923 г.)</ref>. Ошибочно лишь нарушение равновесия в экономике считать динамикой. Устойчивое равновесие в ней, это — всегда равновесие в движении. И это не только в экономике, но и в физике, и в химии, и в биологии. Понятие статики классической механики устарело. Современная физика рассматривает статику, в смысле равновесия, покоя в движении, как частный случай движения. Энгельс указывает, что в живом нормальном организме мы имеем непрерывное движение всех частей и частиц и в то же время «равновесие всех органов, пребывающих всегда в движении». «Всякое равновесие лишь относительно и временно». («Диалектика и естествознание». Архив, т. II, 23 стр.). Научный экономический анализ — не механический, а диалектический; изучается явление не в пространстве лишь, но и во времени, не статистически лишь, но и теоретически.

Закон ценности, закон внутренней связи<ref>Важными для понимания сущности закона ценности как закона внутренней связи являются следующие места у Маркса: «Требуется вполне развитое товарное производство, прежде чем из самого опыта вырастает научный взгляд, что независимо друг от друга отправляемые, но возникшие как естественные члены общественного разделения труда, частные работы постоянно сводятся к их общественно-пропорциональному мерилу, потому что необходимое для производства их продуктов общественное рабочее время проводится в случайных и постоянно колеблющихся отношениях производства насильственно как регулирующий естественный закон, подобно, напр., закону тяжести, который кому-либо обрушивает дом на голову…» И далее: «Хотя различные сферы производства стремятся постоянно достигнуть равновесия тем, что каждый товаропроизводитель должен производить потребительную ценность, следовательно удовлетворять особую общественную потребность, но объем этих потребностей количественно различен, и внутренняя связь сцепляет различные потребности в одну естественную систему тем, что закон ценности товаров определяет, сколько общество может из всего располагаемого им рабочего времени израсходовать на производство каждого особого сорта товара» («Das Kapital» — 1 В. 1921, 33 в 302–303 стр.).</ref>, в товарном мире проявляется стихийно и отнюдь не прямо. «Удивятся, — писал Маркс Энгельсу, — когда увидят из последующих томов “Капитала”, как мало определение ценности (Wertbestimmung) действует (gilt) непосредственно в буржуазном хозяйстве». Возникает вопрос: почему Маркс при анализе товарного мира, где, с одной стороны, выступает масса продавцов, а с другой — покупателей товаров одного вида, первые представляют в своей сумме предложение, вторые — спрос, где эти суммы действуют друг за друга как «агрегатные силы», где отдельный субъект действует как «атом массы», где «общественный характер производства и потребления осуществляется в такой форме конкуренцией», почему Маркс при анализе массового явления исходит из ''единичного'' товара? — Ответ в том, что для него товарный атом выражает целый мир. Товар — не простое понятие, а сложное, которое может быть расчленено, которое полно противоречий, понятие, которое расширяется, видоизменяется и еще более усложняется по мере развития товарного мира, превращения его в капиталистический (товар, как продукт капитала!)<ref>В своем анализе капиталистического хозяйства Маркс исходит из ценности простого товара — «этой самой элементарной формы буржуазного богатства», чтобы от нее перейти к анализу капитальной ценности, потому, что отдельный товар — исходный пункт капиталистического производства — отличается от товара как результата его, где отдельный товар лишь — ''часть массы,'' продукт капитала. Из ценности товара можно развить более сложную ее форму — цену производства, но не наоборот, — объясняет Маркс. В капиталистическом мире — укажем здесь заодно — цены товаров колеблются около цен производства, являющихся результатом, с одной стороны, действия закона труда, образователя ценности, с другой — закона уравнения нормы прибыли, опирающегося на историческом праве: в смысле своего происхождения и в смысле необходимости при данных условиях производства и распределения ценностей. Но к этому мы еще вернемся в теории цены.</ref>.

Это соответствует историческому общественному процессу. Это соответствует и абстрактному мышлению, которое развивает из простого сложное. Евклидова геометрия наиболее простая: кривую мы представляем себе как состоящую из бесчисленного множества малых прямых. И евклидова геометрия не есть лишь частный случай не-евклидовой, но она — и основа для логического построения более сложной системы, больше соответствующей действительным пространственным явлениям.

Как ни относиться к философии А. Эйнштейна, как ни оценивать его новую теорию единого поля, нельзя не воздать должного отмеченным им самим в статье, помещенной в «Times» от 4/5 февраля 1929 г., отличительным чертам его общей теории относительности, особенно в его новой третьей стадии, от других физических теорий. «Это… смелость теоретической конструкции и основательная уверенность в единообразии (uniformity) тайн законов природы и их доступность спекулятивному мышлению». (Как далёк он здесь от Дюбуа-Раймонда и от близкой ему линии Юма-Канта-Маха). «Мейерсон, — пишет Эйнштейн, — в своих прекрасных исследованиях по теории познания правильно сравнивает интеллектуальную позицию теоретика относительности с таковой Декарта или даже Гегеля, без того осуждения, которое физик естественно прочел бы в этом. Как бы там ни было, опыт в конце концов — единственный компетентный судья. Тем не менее, одна вещь может быть сказана в защиту теории. Прогресс в научном познании должен привести к тому, что усиление формальной простоты может быть приобретено только на счет увеличения расстояния или щели между фундаментальными гипотезами теории, с одной стороны, и непосредственно наблюдаемыми фактами, с другой. Теория вынуждена переходить все больше и больше от индуктивного к дедуктивному методу, даже если наиболее важное требование, которое должно быть предъявлено всякой научной теории, всегда останется то, что она должна соответствовать фактам» («The New Field Theory» by A. Einstein, «Times» 5/II. 1929).

Мы привели эту цитату, хотя в ней не все гладко, чтобы охарактеризовать взгляд великого физика современности на роль ''теории'' в противовес крохоборческому ''эмпиризму,'' поднявшему голову теперь во всех науках, и особенно в экономике…

У нас еще будет случай вернуться к методологии, когда будет речь о теории конъюнктур и о балансе народного хозяйства; пока заметим, что и Персонс, руководитель Гарвардского экономического бюро, в своей речи на 55 съезде американской статистической ассоциации в 1923 г. признал, что новейшие приемы математической статистики являются лишь усовершенствованными вспомогательными средствами для теоретической экономии, что интерполяция и корреляция не могут заменить отсутствующей логической связи и что статистический метод является подсобным для теоретического метода исследования причинной связи явлений…