Редактирование: (Дискуссия) Что такое политическая экономия (раздел)

=== Осинский, В. В. ===

На выступлении тов. Богданова я остановлюсь подробнее только в том случае, если у меня хватит времени. Вообще о нем я хотел бы сказать только следующее. Неприятное впечатление произвели на меня настоящие прения. О Богданове приходится прямо сказать: он, очевидно, перестал быть марксистом. Раньше я думал, что он в основе все же марксист, пусть с некоторыми «своеобразиями» и отклонениями. Теперь я убеждаюсь, что он не марксист.

''Богданов.'' Вы имели смелость так думать.

''Осинский.'' Да, имел. — Дальше я буду говорить специально о т. Скворцове. Правильно отмечал т. Преображенский, что т. Скворцов не расчленяет ряда вопросов, как, например, вопроса о методах теоретического построения, вопроса о приемах приложения теоретических предпосылок к конкретным явлениям и т. д. Все это у т. Скворцова свалено в одну кучу и путем такого смешения он пытается достичь тех результатов, которые нам желает внушить. Неправильность рассуждений т. Скворцова можно показать еще и другим способом, который, правда, не встретит сочувствия у т. Богданова, но я‑то, в свою очередь, не склонен обращать внимания на требования т. Богданова. т. Богданов смеялся над апелляцией к Карлу Марксу, над цитатами из Маркса. Такие приемы доказательства для него неубедительны. Можно, конечно, аргументировать и не «по Марксу», — пусть это делает т. Богданов, — но мы-то с тов. Скворцовым марксисты. И потому для нас важно и убедительно сопоставить две вещи: как у самого Маркса построен «Капитал», и как строит свою политическую экономию И. И. Скворцов.

И. И., между прочим, сам ссылается на структуру «Капитала» и утверждает, что она имеет исторический характер. Он берет первый том «Капитала», берет, в частности, главу «о так называемом первоначальном накоплении» и утверждает, что она является одной из важнейших, что эта глава, равно как и ряд других мест, которые обычно считаются лишь историческими иллюстрациями, имеют первостепенное теоретическое значение и составляют равнозначащие теоретические величины с абстрактными построениями «Капитала».

Я думаю, что с «Капиталом» вопрос на самом деле обстоит иначе. Если мы разберем, как построен «Капитал», начиная с первой главы, то увидим следующее. Маркс начинает с того, что констатирует: при известном общественном строе вещи, продукты принимают ''общественную форму'' товара. Между прочим, этот термин — форма — применяется на протяжении первой главы много раз, при чем довольно различные, возникающие друг из друга явления обозначаются этим термином. Почему употребляется этот термин, останавливаться на этом было бы слишком долго. Итак, эта форма — товар — появляется перед нами расщепленной на две противоречивых формы: с одной стороны, на потребительную ценность, с другой стороны, на меновую ценность. В дальнейшем разборе намечается все новое и новое расщепление противоречий и форм. Каждый раз при этом возникновение новой формы происходит таким образом, что в предшествующей форме обозначаются два противостоящие друг другу полюса, и каждая новая форма получается из расщепления в противоречии формы предшествующей. Так происходит это расчленение и наслоение сперва форм, затем категорий в процессе перехода от более простого к более сложному. Так фактически построен «Капитал» и то, чем И. И. Скворцов хочет придать ему историко-динамический характер, есть в действительности только ''исторические иллюстрации'' к теоретическому построению, которое само по себе динамично. Ибо суть состоит в том, что Маркс ведет свое построение по ''диалектическому методу'', который соединяет в себе и «логическую» и «историческую» последовательности. Вот если бы И. И. начал свои рассуждения по политической экономии с разбора того, что означает собой приложение диалектического метода к политической экономии, он поступал бы «по Марксу» и легко понял бы, в чем действительная сущность дела.

Что представляет собой этот диалектический метод построения, по которому конструирован «Капитал», и притом не только первый том его, как часто думают, а весь «Капитал». Позвольте для доказательства кое-что отметить насчет хотя бы второго тома «Капитала». Если Бернштейн утверждал, что, пококетничав в первой главе «Капитала» гегельянской терминологией, Маркс затем совершенно выбросил из своего употребления диалектический метод, то это совершенно неверно, даже если брать диалектику в узко-формальном смысле, в смысле диалектических схем. Если в первом томе «Капитала» (наиболее отчетливо в первой главе этого тома) Маркс разворачивает нам «диалектические фигуры», которые представляют собой выражения противоречий ''движения по прямой'', то в первой части второго тома «Капитала» Маркс разворачивает «диалектические фигуры», которые знаменуют противоречия в ''круговом движении'' ''—'' соответственно тому, что здесь речь идет ''об обращении'' капитала. Эту тему я могу, если бы это потребовалось, развить когда-нибудь в отдельном выступлении — она сама по себе очень интересна.

Так вот, в чем же сущность диалектического способа построения «Капитала»? Она в том, что формы, категории, понятия понимаются как находящиеся в движении, а раз они понимаются как движущиеся, значит их надо брать в последовательности во времени, — но в совершенно абстрактной опять-таки последовательности во времени. Надо хорошенько понять: берутся ''отвлеченные, абстрактные'' формы и категории, вытекающие одна из другой; берутся не в ''своем конкретном'', историческом приложении, проявлении. ''Мы не делаем конкретного'' ''—'' ''описания''. Мы именно делаем ''абстракцию'', вытяжку, форм и категорий из конкретных экономических явлений. ''Но в то же время эта абстракция'' ''—'' и в этом отличие от классиков — ''взята в движении, расположена в идеальной последовательности во времени''. Это есть соединение не в порядке эклектического винегрета, а в порядке органического слияния — двух подходов, — с одной стороны, подхода абстрактно-логического, с другой стороны, подхода исторического и динамического.

Пытался ли И. И. Скворцов подойти к «Капиталу», на который он так часто ссылался, с этой точки зрения? Нет. Он только обращал внимание на те случаи, когда Маркс дает конкретные ''исторические'' иллюстрации для того, чтобы показать, как формы и категории, сведенные им в его ''диалектической'' схеме, разворачивались в различных конкретных случаях реальной жизни. Он делал эти иллюстрации в «Капитале» только для ''пояснения'' своего абстрактного (и в то же время «динамического») построения, но эти конкретные пояснения кажутся И. И. Скворцову относящимися к теоретической части рассуждений Маркса. Конечно, это совершенно неверно, конечно, к теории это отношения не имеет. И, конечно, вовсе не требуется таким ''смешением'' теоретических и конкретно-описательных элементов отделять Маркса от абстрактно-логических экономистов: он от них ясно отделяется уже в своей «чистой» теории.

Все это происходит с И. И. Скворцовым потому, что у него нет подхода к политической экономии с точки зрения диалектического метода. До реферата И. И. я думал, что он в своей политической экономии придерживается исторического ''способа изложения''. Это ничего ужасного собой не представляет: можете излагать, как хотите, в зависимости, скажем, от, конкретных педагогических заданий, вами себе ставимых. Не делайте только себе кумира из этого метода изложения. Но после этого доклада должен сказать, что И. И., по-моему, ''основывает историческую школу марксистской экономии''. И вот это-то и недопустимо, и неправильно.

Здесь ссылались на то, что вот-де в 1898 году писал же Ленин благоприятный отзыв об учебнике Богданова, построенный по тому же историческому методу изложения. Совершенно верно, но тогда Богданов был марксистом, а теперь он стыдится того, что можно быть марксистом. Он был тогда марксистом, применявшим своеобразный и условный ''способ изложения''. И тогда можно было отнестись с одобрением к учебнику, поскольку его специфический метод изложения еще не возводился в ''метод рассуждения'' и поскольку отдельные недостаточно точно сформированные положения не были позже развиты в определенном направлении. Теперь мы этот учебник должны рассматривать в свете того, что получилось из его положений позже. Теперь мы к этому делу должны отнестись иначе, так как дальше автор раскрыл нам, почему он так это излагает, и т. п.

В связи с этим перехожу к дальнейшему. Очень интересный вопрос был затронут т. Богдановым. Он является защитником того взгляда, что т. н. категория «стоимости» будет существовать и в социалистическом обществе.

Между прочим, после выступления Богданова я пришел к твердому убеждению, что впредь буду употреблять термин «ценность», а не тот, который Богдановым и Скворцовым был вновь введен в нашу марксистскую экономическую литературу — т. е. «стоимость». Тут мы опять имеем ретроспективный урок. После того, как т. Богданов нам здесь выяснил, что из этого термина можно сделать и к чему он может привести, нам нужно выбрать другой термин, так как у Богданова на базе в значительной мере терминологии, получается, что «стоимость», может существовать в социалистическом обществе.

''Богданов.'' А ценность — нет?

''Осинский.'' Ни ценность, ни стоимость в социалистическом обществе существовать не могут и не будут. Но только тогда еще можно зацепиться за формулировку и говорить, что в социалистическом обществе может существовать стоимость, если в это понятие вкладывать только ''затрату труда''; а это всего легче сделать, если пользоваться словом «стоимость». Тогда получается просто: каждый продукт в каждом обществе всегда будет ''стоить труда'', если это обозначается понятием стоимость, то ясно, что такое понятие может и должно автоматически перейти и в социалистическое общество. Поэтому-то я и думаю, что безопаснее будет это бросить и говорить — «ценность».

Теперь по существу о том, почему в социалистическом обществе не может быть ценности. т. Богданов процитировал нам одно место из I главы I тома «Капитала» Маркса, цитировал, однако, не полностью, урезками. В этом месте говорится, что рабочее время может в социалистическом обществе служить мерилом в двояком смысле: с одной стороны, мерилом того, какую затрату общественного труда можно сделать на производство того или иного вида продукта, а с другой стороны, — ''и вот тут-то Богданов и не доцитировал'' — также мерилом участия каждого отдельного работника в продукте, мерилом ''распределения''. Между тем у Маркса перед тем делается очень определенная оговорка по последнему поводу: «Способ этого распределения будет меняться вместе со специфическим видом общественного производственного организма и соответствующим историческим уровнем развития производителей. ''Только для параллели с товарным производством мы предполагаем'', что доля каждого производителя в средствах существования ''определяется его рабочим временем''». Почему Богданов не подчеркнул нам этой оговорки Маркса, которую сам Маркс подчеркивает весьма определенно? Потому что Маркс всюду стоит на той точке зрения, что надо иметь в виду различные фазы социалистического развития, не только первоначальную фазу, но и фазу ''коммунистического'' общества, ''где никакого распределения по рабочему времени не будет''. По Богданову получается, что во все периоды социалистического развития будет распределение по затраченному между отдельным производителем рабочему времени, а по Марксу в ''коммунистическом'' обществе отпадает надобность в распределении «по труду» и настает эпоха распределения «по потребности» — согласно формуле — «от каждого по его способностям, каждому по его потребностям». Уже по этой причине никакой «стоимости» в коммунистическом обществе не требуется, надобность в ней отпадает, так как она уже не регулирует распределения.

Но есть и еще одна сторона дела. Я ее выясню на параллели с обществом капиталистическим, где получается к ней своеобразная обратная аналогия. Возьмем введение новой машины в капиталистическом обществе. Бывают случаи, рассказанные Марксом, когда появляется машина, способная производить тот или иной товар дешевле, в смысле суммарной затраты рабочего времени, чем если не употреблять этой машины; но, тем не менее, машина не вводится, потому что цена рабочей силы так низка, что с точки зрения хозяина, с точки зрения получаемой им в том и другом случае прибавочной ценности и прибыли ему выгоднее производить данный товар не машинами, а ручным трудом. Здесь даже при капитализме ценность, так сказать, отстраняется временно в сторону, как фактор, регулирующий перераспределение производительных сил, замену ручного производства машинным: прибыль оказывается более мощным фактором. В обществе социалистическом точно так же затрата труда может не иметь значения для распределения производительных сил, но по совершенно другим основаниям. Возьмем такой случай: имеется машина, которая может сократить применение живого человеческого труда или изменить форму его применения, но ''сама эта машина может'' «''стоить очень дорого''», так что при ее применении человеческий труд оказывается менее производительным, чем до ее введения. И, ''тем не менее, эта машина будет вводиться в том случае, если этот труд без машины является отвратительным или нездоровым''. С точки зрения подхода от богдановской «трудовой стоимости» такую машину в социалистическом общества вводить бы не нужно. Но так как там «стоимость» не будет кумиром, а общественный человек будет исходить из другой точки зрения, то могут быть введены машины «непроизводительные» или «менее производительные», чем ручной труд, в том случае, если он является отвратительным или нездоровым. Вот этот пример также вам показывает, что совершенной чепухой является утверждение, исходящее из урезанного Маркса, что нельзя в социалистическом обществе обходиться без «стоимости».

Здесь позвольте особенно подчеркнуть нижеследующее. В наше время, в ''нынешний переходный к социализму период'', ''для чего'' мы восстановили товарный рынок и денежное обращение, для чего мы ввели НЭП? Надо ведь сказать, что за этим скрывается, в конце концов, ''введение в действие категории ценности'', и на этой почве ценностных отношений вообще, ''категории заработной платы, категории прибыли''. В том ли было дело, что при плановом натуральном хозяйстве военного коммунизма мы, за исчезновением категории ценности, были не в состоянии правильно делать расчеты производства и потребления? Ибо ведь действительно, в эпоху военного коммунизма, когда деньги потеряли всякое значение и вместе с тем лопнула категория ценности, начались больший затруднения и длительные дебаты насчет того, в каких же собственно единицах сводить баланс производства и потребления. Эти дебаты, между прочим, обнаружили интересную вещь: большую трудность осуществления предложения некоторых товарищей, которые советовали ввести исчисление в трудовых единицах. А между тем по Богданову чего проще — стоимость-то (не ценность) ведь не лопнула, отчего же не исчислять в трудовых «стоимостях»?

Такие затруднения были, такие дебаты показали, что сознательное исчисление в трудовых единицах отнюдь не неизбежный и не легкий прием в переходном периоде, но почему же мы все-таки перешли к НЭПу? Перешли мы к нему из-за трудности исчисления, из-за того, что при наличии ''денег'' мы можем легче строить свой баланс, хотя бы и не непосредственно в трудовых единицах? Нет, по другой причине. По той причине, что мы повсеместно, и не только в крестьянском хозяйстве, ввели «хозяйственный расчет». Когда вы вводите расценку на деньги, когда вы пускаете в ход такую категорию, как ценность, то в этом случае каждый в значительной мере должен отвечать за себя, в рабочий, когда он продает свою рабочую силу и получает цену ее в деньгах, автоматически вынуждается держать производительность труда на нормальном уровне, так как у него в этом получается «заинтересованность». Мы не только мужику дали денежный стимул при НЭПе, но мы с системы натурального пайка перешли на денежную ''заработную плату'', мы предприятия перевели на «хозрасчет», т. е. пустили в ход категорию ''прибыли''. Тогда лишь можно уничтожить категорию ценности и ее регулирующее значение, когда у людей настолько разовьются новые социальные инстинкты, что не надо будет пускать в ход «стимула личной материальной заинтересованности». Тогда у всех будет такая социальная спайка, благодаря которой они будут сознательно и деятельно работать для общества и затем продукты будут распределяться также просто по общественной целесообразности или по потребностям. До тех пор, пока это перевоспитание не закончится, будет действовать ценностный стимул.

Это приоткрывает нам край завесы над основной характеристикой категории ценности, которой я сейчас давать не могу: ценность есть категория, которая может и неизбежно должна существовать только в таком общественном порядке, когда «каждый за себя, а один бог за всех», когда люди еще не имеют или вообще еще не могут иметь (в начале капиталистического развития) такой социальной спайки и такого сознания общих интересов, которые позволили бы обходиться без категории ценности, когда люди знают друг друга только через вещи и их общественные отношения выражаются в форме отношения вещей. Только в таком «фетишистском» обществе и имеет социальное значение категория «ценности»: она заставляет всю машину стихийно крутиться, действие ее составляет условие развития производительных сил. И у нас пока она составляет такое условие. И только пока категория ценности имеет значение для того, чтобы крутились эти колеса, до тех пор она и жива. Дело совсем не в расчетах производства по трудовым единицам и в распределении по труду. В развернутом социалистическом обществе, в коммунизме, если мы доживем до него, и не нужна будет ценность, да и расчеты будут вестись не только в единицах рабочего времени.

Остановлюсь еще на одном моменте. Входят ли в предмет политической экономии не только отношения товарно-капиталистические, но и хозяйственные отношения предшествующих эпох? Прошлый раз один товарищ с места задал вопрос, который не был ясно расслышан, но это вопрос к делу и вопрос правильно поставленный. Он спросил: не есть ли политическая экономия анализ производственных отношений? Если да, то анализ производственных отношений феодального общества относится к политической экономии и даже те общественные формы, которые существовали до феодальной эпохи, могут опять-таки дать материал для анализа политической экономии. Я думаю, что к этому вопросу нужно подойти иначе. Что такое политическая экономия? Это — наука об ''общественном'' «народном» хозяйстве. Когда возникла политическая экономия? Она возникла в конце XVIII века, тогда, когда в развитии капиталистического строя начало складываться народное хозяйство. В феодальном обществе (поскольку нет еще связи между отдельными хозяйственными единицами), нет еще народного хозяйства. Существуют только отдельные хозяйства, которые соединены друг с другом по смежности, но поскольку не существует обмена, постольку не существует и народного хозяйства, постольку не существует и политической экономии. Такая постановка вопроса может показаться чисто терминологической, чисто словесной. В действительности такое разделение вполне научно обосновано, и его можно подкрепить еще с другого конца. Проанализировать производственные отношения феодальной эпохи — это гораздо более простая и по существу отличная задача по сравнению с анализом товарно-капиталистических отношений, именно потому, что там не стоит вопрос об ''общественной связи'' хозяйственных единиц, да еще в форме ''обмена''. Там вы разбираете структуру довольно-таки простую — отдельных единиц и путем анализа только отбираете общие типичные черты. Вам здесь т. Богданов рассказывал, что будто бы основной объединяющей чертой различных докапиталистических экономических форм являются авторитарные отношения. Эти «авторитарные отношения», которые, милостью божией и Богданова, появились на свет, право же, не представляют собой такого понятия, для создания которого требовалось много и глубоко думать, и сомнительно, чтобы требовалась уж очень большая доза абстракции, дабы произвести на свет эти авторитарные отношения. Эти авторитарные отношения, если хотите, можно отнести к исторической науке. Почему вы считаете, что ''только'' политическая экономия есть наука, которая вправе производить абстрактный анализ? Почему вы хотите упрятать теоретический анализ типа ячеек феодального общества, не имеющего, социально-хозяйственных связей, не имеющего социального хозяйства, в политическую экономию? Этот анализ вполне находит свое место в истории хозяйственного быта, где может быть произведен, для каждой эпохи, абстрактный анализ, выясняющий общие черты различных видов хозяйственных ячеек эпохи, в частности, феодального времени. Зачем, вы должны это присоединять к теории политической экономив, науке с цельным и логически замкнутым обширным содержанием иного рода? Совершенно непонятно.

Можно было бы привести еще и другие доводы, как например, тот затронутый мною только что мимоходом, что политическая экономия есть наука, в основе которой лежит понятие ''ценности'', и это ее отделяет радикально от анализа отношений, где это понятие не имеет значения. Может быть, эту тему разовьет кто-нибудь из последующих ораторов. Но и того построения, которое мною сделано, вполне достаточно. Оно показывает, что никакой надобности упрятывать абстрактный анализ хозяйственных форм до товарного периода в политическую экономию нет.

Между тем это упорно стараются делать. И в этом есть большое практическое неудобство, большая опасность, как подчеркнул т. Бухарин. И. И. в своем докладе, в сущности, уже подошел к тому положению, что чистого капитализма, капитализма ''вообще'' нет, что такового не надо изучать, а надо изучать конкретные капитализмы, что есть различные капитализмы. Точно так же, как известный Герц написал книгу об «аграрных вопросах», а не об аграрном вопросе, ибо такого общего аграрного вопроса нет, точно так же у т. Скворцова выходит, что существуют капитализмы, а не капитализм — что-то похожее на Зомбарта. Вот с чем мы сталкиваемся, если становимся на эту точку зрения. В действительности же нам надо анализировать ''капитализм'' и выяснять его ''противоречия''. Мы должны показать рабочему классу, в чем основные противоречия капиталистического строя, который развивает неизбежно эксплуатацию пролетариата и т. п. В особенности это необходимо теперь в преддверии коммунистической революции в других странах. Поэтому необходимо отказаться от исторического подхода в построении политической экономии. Я вообще бы сказал, что, будучи марксистом, если бы я писал учебник политической экономии, то излагал бы предмет тем способом и порядком, каким это делал Маркс, и не потому только, что это делал Маркс, а потому, что я стою на точке зрения диалектического метода, и такое построение для меня само собой разумеется.