Редактирование: Плотников И. Меркантилизм (раздел)

=== Предисловие ===

Эти бумаги были направлены ко мне для того, чтобы, как я полагаю, быть опубликованными. Передав их в печать, которая является единственным средством осведомления человечества, я выполняю то, что мне было поручено. Автор пожелал остаться в тени: но после прочтения его бумаг я не приписываю это какой бы то ни было неуверенности в своих доводах, разочарованию, свойственному великим людям, или чрезмерной скромности — причинам, которые обычно побуждают авторов скрываться. Это вызвано скорее желанием избежать утомительного упорядочения и отделки своих мыслей, приведения их в такую точную систему и изложения тем совершенным слогом, каких мир обычно ожидает от авторов. Я уверен, что он стремился только к общественному благу и мало внимания обращал на порицания за отсутствие изящества и отделки, которым он, казалось, придавал мало значения, всецело полагаясь на истину и справедливость написанного им. И все же он может не без основания отклонить обвинение в небрежности или неграмотности. Общество является зверем хитрым и безжалостным, который никогда не пропустит и не простит неудачи, но выносит свой приговор и приводит его в исполнение немедленно, хотя бы над своим собственным членом. Оно не менее неблагодарно, чем обычный попрошайка, оскорбляющий своего благодетеля, без милосердия которого его семья умирала бы с голоду.

Поэтому я могу лишь извинить скрытность нашего друга и воспользоваться его отсутствием для того, чтобы говорить об его «Очерках» с гораздо большей свободой, чем (как я уверен) его присутствие позволило бы.

Что касается стиля, то вы найдете его вполне английским, каким обычно говорят, а это, в согласии с Горацием, есть закон и правило языка. Не заметил я также, чтобы автор имел в виду больше, чем говорит название его книги: это обычные очерки, которые, возможно, писались под диктовку и были отправлены без больших поправок. И, конечно, ни один человек не откажется вести беседу с остроумным другом потому лишь, что тот не говорит как Туллий (Цицерон. — ''И. П.).'' А если разговор может быть принят в таком виде, то к чему же нам ссориться из-за этого в письме? Более того, нецелесообразно такими чрезмерными требованиями работы и усилий удерживать всех умных людей от выступлений в печати, благодаря чему мы лишаемся блага их суждений в делах общего значения.

Красивая речь есть, конечно, редкое счастье, которым некоторые владеют с большим совершенством. Но часто, как это бывает с красивым лицом, она лишь соблазняет к пороку. Я знал случаи, когда разумным смыслом пренебрегали ради красоты изложения. Если же красивые слова отсутствуют, то все влияние оказывает сила доводов, а это одно только и надежно.

Адвокаты в своих делах щеголяют всеми внешними красотами языка и уважают только неопровержимые выражения. Купцы в своих деловых беседах не пользуются ни одним словом больше того, что необходимо для их цели, потому что их интересует только сущность дела, а не его облачение. Зачем же тогда людям мысли загромождать свою речь более того, что необходимо, чтобы доводы их были понятны?

Выражаться очень кратко и все же ясно — это добродетель, которой можно позавидовать; а если речь направлена к людям или собраниям, назначение которых велико или сделалось таким вследствие заинтересованности многих, то эта добродетель делается совершенно необходимой, так как если ваша речь скучна, то легче пожертвовать ей, чем временем, которое нужно для прослушания ее. Но иначе получается, когда имеют дело с ленивым невежеством любого сорта или с почесывающей за ухом чернью, которая нахальна (так же как и буйна) и нечувствительна к обману. И я могу прибавить, что при письме, если только не эпистолярном (которое, предполагается, всегда написано наспех, а потому кратко и образно), обилие слов более простительно, чем неясность или недостаток смысла, так как мы можем не спешить и на досуге прочесть написанное.

Я согласен, что среди богатых и праздных людей, так же как и среди ученых, работа которых выражается в словах, простая обработка языка является одним из наиболее похвальных занятий; им мы и предоставляем его, так как для человека дела это наиболее ненавистная вещь, просто безделье.

Я согласен также, что утонченность речи, принятая теперь больше всего в поэзии, полезна для того, чтобы расположить капризных людей к чтению или занятиям. Но в наше время свет не так уж мало любопытен. Люди достаточно развиты, чтобы интересоваться книгами, особенно такими, где речь идет о заговорах и спорах. И было бы хорошо, если бы они либо писались, либо читались с такой же честностью, как и усердием. У нас нет никакой нужды в подслащенных приемах письма, чтобы соблазнить людей читать: они достаточно пытливы для этого. А если тема книги затрагивает их собственные интересы, то я того мнения, что если только вы можете заставить их понять это, вы можете довериться им.

Что касается применяемой в этой книжке системы изложения, то она в такой малой мере заметна, что, я боюсь, некоторые читатели скажут, что ее совсем нет. Я никогда не считал, что истинная система изложения состоит в введении искусственных отделов, подотделов, «во-первых», «во-вторых», «под-первых» и т. д., хотя все это очень полезно в работах, предназначенных служить для справок. Но там, где требуется понимание, все это просто хлам, и сущность часто теряется в нем.

Для указанной цели достаточно, если вещи расположены в естественном порядке и заключение не поставлено перед вступлением, так что ход доводов ясен и понятен. Один из моих друзей говорил, что если первая глава поставлена перед второй, то это вся система, которая его интересует, думая этим то, что я только что сказал и что, я думаю, вы здесь найдете.

Эта черная работа обработки является еще одним налогом на смысл, скрывая значительную части его от понимания читателя. И без исключительного таланта и длительных упражнений сочинительство становится делом чрезвычайно трудным. Я не понимаю, почему другим лицам не позволено рыскать по разным сочинениям, если только они не лишены смысла, как это позволено Монтеню.

Scalligerana, Pirroana, Pensees и Застольные беседы м-ра Selden<ref>Скалигер, Сельден — филологи, юристы, поэты XVI—XVII вв.</ref> — все являются грудой несвязных клочков, все же ценимых за остроумие и смысл. Поэтому дайте же тому, что более всего ценно, — разуму и правде, — выступить вперед без такого тяжелого снаряжения, которое делает авторов похожими на лошадей пивовара — очень полезных животных, но настоящих чернорабочих.

Мне кажется, когда я встречаюсь с большим количеством «во-первых» и «во-вторых», я чувствую человека, воображающего себя писателем, — создание столь же отвратительное, как любой другой вид наглости. Если имеется смысл, и он понятен, то что же может еще прибавить формальный методист? Дайте мне устрицу, а пеструю раковину берите себе.

Теперь, после всего сказанного, будет несправедливым не сказать ничего о содержании этих очерков, темой которых является торговля, и о манере автора излагать их.

По своим взглядам он, по-видимому, отличается от большинства лиц, высказывавшихся на эту тему. Очевидно его знания и опыт в торговле значительны, чем он не мог бы овладеть, если бы сам не был купцом. И все же из того, что он говорит в своей книжке, нельзя узнать, какого характера его дело, так как он говорит беспристрастно о торговле вообще, без искажений в пользу чьих-либо частных интересов. Ранее уже замечалось, что в тех случаях, когда приходилось совещаться с купцами по вопросам, касающимся торговли вообще, они сходились во мнениях; когда же обсуждение касалось вопросов, где интересы этих купцов сталкивались, они расходились toto coelo<ref>Целиком, полностью.</ref>. Что касается мнения автора о денежном проценте, — в каковом вопросе он ясно доказывает, что установление процента должно быть свободно предоставлено рынку и не ограничено законом, — то здесь его можно заподозрить в пристрастии к своим собственным интересам, как и тех купцов, о которых мы выше говорили. Разница лишь в предполагаемой причине этой пристрастности суждения, которая в одном случае является богатством, а в другом — нуждою. Автор подтвердил свое суждение доводами, которые каждый может свободно обсуждать; и мы считаем, что нет никакого другого средства, с помощью которого умный и честный человек может защищать свои взгляды в общественных делах.

Далее я нахожу, что он рассматривает здесь торговлю с иным подходом, чем это делается обычно, т. е. философски, так как обычные и общепринятые понятия, являющиеся просто шелухой и мусором, отброшены. Он начинает с основного, с принципов неоспоримо истинных, и, продолжая таким же путем, он приходит к толкованию щекотливых споров и вопросов, касающихся торговли. И все это с достаточной ясностью, так как он сокращает вещи до их крайних пределов, при которых все различия наиболее выпуклы и заметны, но не показывает их в обычном их состоянии, при котором взаимоотношения едва различимы.

Такой метод доказательства был введен новой философией. Старая имела дело больше с абстрактными понятиями, чем с истинами, и использовалась для построения гипотез, соответствующих обилию случайных и бессмысленных принципов, таких, как прямой или наклонный ход атомов в пустоте, вещество и форма, твердые сферы, fuga vacui<ref>То же, что horror vacui (боязнь пустоты), действию которой схоластики приписывали поднятие жидкости в трубке, лишенной воздуха.</ref> и многие другие такого же характера, которые не убеждают ни в чем. С появлением же великолепной диссертации Декарта De methodo<ref>Норс имеет в виду знаменитый трактат Декарта «Рассуждение о методе» (Discours de la methode), играющий важную роль наряду с произведениями Бэкона в обосновании нового, естественнонаучного метода.</ref>, так одобряемой и принимаемой в наше время, все эти химеры скоро распались и исчезли.

Отсюда мы приходим к тому, что знания в значительной мере стали механическими, каковое слово я не должен объяснять; замечу лишь, что здесь оно означает: построенный на ясных и очевидных истинах. Но все же это большое усовершенствование разума, которое мир недавно получил, недостаточно распространено и свойственно главным образом ученым и образованным; простой же народ имеет в этом малую долю, так как он не умеет абстрагировать, чтобы получить истинное и справедливое представление о большинстве обыкновенных вещей, но полон общепринятых ошибочных мнений обо всем, кроме немногих вещей, входящих в круг его повседневных дел и известных ему из опыта. Так, простой моряк со всем его невежеством оказывается лучшим рабочим на практике, чем профессор со всей его ученостью.

То же самое и в случае с торговлей, так как хотя покупка и продажа являются занятиями каждого человека в большей или меньшей мере, а простые люди в большинстве зависят от нее в своем повседневном пропитании, все же очень немногие понимают торговлю вообще на основе истинных принципов, но удовлетворяются пониманием своих собственных частных торговых дел и того, каким путем добиться для себя немедленной выгоды. А за пределами этой сферы деятельности нет ничего более ошибочного и полного заблуждений, чем мнения людей о торговле. Здесь есть еще одна причина, почему этот предмет кажется еще менее понятным, чем это имеет место в действительности. Когда бы люди ни совещались об общественном благе, как например о развитии торговли, в чем они все заинтересованы, -— они обычно оценивают свои, собственные интересы сегодняшнего дня, как общее мерило добра и зла. Немало есть таких, которые ради собственной малой выгоды не заботятся о том, сколько вреда это принесет другим. Каждый борется за то, чтобы заставить всех в их делах действовать в его пользу, но все это под покровом общественного блага.

Так, суконщики желали бы заставить людей покупать их сукна, а те, кто торгует шерстью, желали бы заставить людей покупать их товар по высокой цене, хотя бы фабриканты сукна терпели из-за этого убытки. Производители олова хотели бы, чтобы олово было дорогим, хотя бы купцы имели на нем мало прибыли. И вообще все те, кто ленив или недостаточно энергичен, чтобы найти сбыт продуктам своей земли или торговать ими самим, желали бы, чтобы все купцы вынуждались законами к тому, чтобы платить им высокие цены, независимо от того, выиграют ли купцы от этого или потеряют. И в то же время ни один из них не потерпит, чтобы его вынуждали продавать или сдавать в аренду его землю по цене ниже той, какая создается на свободном рынке.

Теперь не удивительно, что из всех этих составных частей получается странная смесь ошибок и заблуждений, благодаря чему очень редко какой-либо общественный порядок, который установлен был с целью блага для торговли вообще, может дать нужный эффект, но даже наоборот, большей частью он оказывается пагубным, а потому по общему согласию отменяется. Но это слишком обширная тема для предисловия, так что, хотя мне известно множество примеров, я не привожу их здесь, но возвращаюсь к вопросу об общепринятых ошибках в вопросах о торговле.

Не так давно был поднят большой шум и производились изыскания о балансе между вывозом и ввозом, т. е. о торговом балансе, как это называли, так как воображали, что если мы ввозим больше товаров, чем вывозим, то мы находимся на пути к разорению. В таком же роде много говорилось против торговли с Ост-Индией, против торговли с Францией, и множество других подобных же политических фантазий о торговле. Большинство этих взглядов время и более правильное суждение опровергли. Но некоторые все же имели успех в своей области. А теперь мы жалуемся на недостаток денег в звонкой монете, на то, что слитки вывозятся или используются неправильно, на другие надобности, вместо того чтобы идти на монетный двор; этому мы приписываем затишье в торговых делах страны, особенно в торговле зерном и скотом, и надеемся регламентацией торговли слитками и снижением цен при оплате товарами провести полное преобразование и дать новую жизнь всем вещам, и вообще питаем много других надежд того же рода, на чем я подробнее не останавливаюсь, считая, что и сказанного достаточно.

После всего этого может показаться странной речь о том:

Что весь мир в отношении торговли является лишь одним народом или страной, в котором нации все равно, что отдельные люди.

Что потеря торговых сношений с одной нацией не может быть рассматриваема отдельно, но что столько же теряет мировая торговля, так как все соединяется воедино.

Что не может быть торговли невыгодной для общества, так как если какая-либо область торговли оказывается невыгодной, то люди ее прекращают. Когда же купцы процветают, то общество, часть которого они составляют, процветает также.

Что если заставлять людей действовать по предписанному способу, то это может принести пользу лишь тем, кому случайно такой способ подходит, но общество от этого не выиграет ничего, так как то, что отнимается у одного подданного, отдается другому.

Что никакие законы не могут устанавливать цены на товары, размеры которых должны и будут устанавливаться сами. Но если такие законы издаются и действуют, то они служат препятствием к торговле, а потому пагубны.

Что деньги — это товар, которого может быть слишком большое изобилие, так же как и недостаток, иногда даже до затруднений.

Что люди не могут испытывать недостатка в деньгах для своих обычных дел и не могут иметь больше, чем им достаточно для этого.

Что ни один человек не будет богаче от того, что отчеканено много денег, и не будет иметь их больше, чем он может купить за эквивалентную цену.

Что свободная чеканка является непрерывным движением, благодаря которому происходит поочередно то чеканка, то плавка монеты, благодаря чему золотых дел мастера и чеканщики и кормятся на общественный счет.

Что понижение ценности денег является надувательством друг друга, и общество не получает никакой пользы от этого, так как значение имеет не цифра или название монеты, но ее внутренняя стоимость.

Что понижение стоимости денег прибавлением лигатуры или уменьшением веса — одно и то же.

Что векселя и наличные деньги — одно и то же, но векселя дают экономию на перевозке денег.

Что деньги, вывозимые за пределы страны при торговле, увеличивают богатство страны, но тратимые на войну и платежи за границу — приводят к обеднению.

Короче, что все, что делается в пользу одной отрасли торговли или одних интересов против других, является злоупотреблением и уменьшает доходы общества. И многие другие парадоксы, не менее странные для большинства людей, но истинные по существу и, по моему мнению, ясно вытекающие из приводимых ниже очерков, которые вы можете свободно читать и обсуждать.

Быть может, мой неизвестный доверитель сочтет меня слишком дерзким за вмешательство в его дела, но я буду извинять себя не чем иным, как тем, что попрошу себе той же свободы, какой пользуется он сам, т. е. свободы поиздеваться над миром; но и в этом у него преимущество передо мной, так как он написал больше и лучше, чем я. Итак, прощайте.