Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

=== Глава II<ref>Материал второй и четвертой глав нами частично использовав в статье, помещенной в журн. «Соц. Хозяйство», № 2 за 1925 г.</ref>. Право и экономика в проблеме денег ===

<blockquote>«Исследователи, изучавшие явления денежного обращения односторонне на обращении бумажных денег с принудительным курсом, не могли понять основных законов денежного обращения. В действительности эти законы выступают в обращении знаков ценности не только превратно, но и скрытно». ''К. Маркс.''
</blockquote>

==== 1. Постулат Кнаппа о правовом характере денег ====

Кнапп называет свой труд попыткой ''открыть душу'' денег. Еще в предисловии он объявляет несостоятельным и устаревшим всякое исследование, исходящее из «einer staatslosen Betrachtungsweise» и во всех дальнейших рассуждениях клеймит этот способ, как металлистический и достойный профанов. Открытая Кнаппом душа денег предстает перед нами уже в знаменитой первой фразе книги:

«Деньги являются созданием правопорядка… Теория денег может быть только историко-правовой». Этот тезис — ''основной камень'' в фундаменте хартальной теории, формулированной Кнаппом. Это — «''самый общий ее методологический пункт'', на котором возвышаются все дальнейшие теоретические построения. Необходимо с этого пункта начать анализ. Здесь же заметим, что этот основной пункт о правовой сущности денег послужил поводом к наибольшему числу недоразумений у критиков хартализма, и в этом отношении доля вины заключается в ''способе изложения'' Кнаппа, в ''способе обоснования'' им своего основного тезиса.

Вернее сказать, никакого обоснования мысли, что «деньги — творение правопорядка», мы у Кнаппа вообще не найдем. Вместо обоснования мы имеем ''определение'', заключающее в себе целую теорию. Всякое возражение о том, что деньги могут существовать и вне правового порядка, например, еще до появления государства, Кнапп отводит формально, в самом определении денег, как хартального платежного средства, причем как понятие хартализма, так и понятие платежного средства уже à priori предполагают у Кнаппа наличие правового порядка. Легко заметить, что ни приведенный в начале тезис не является обоснованием этого определения денег, ни наоборот — это определение не может считаться обоснованием первоначального тезиса; по существу, мы имеем дело с перефразировкой одной и той же мысли.

Однако, беда не в том, что Кнапп не дает обоснования своего основного тезиса в начале книги. Вся система развиваемых им положений могла бы ''заменить'' подобное обоснование<ref>Вспомним, например, с каким великолепным презрением ''Маркс'' отводит в своем известном письме к Кугельману упрек в том, что у него, мол, нет обоснования трудовой теории ценности: «Всякий ребенок знает», и т. д. (См. «Письма Маркса и Энгельса», изд. «Москов. Рабочий», стр. 152).</ref>. Здесь речь может идти лишь о более или менее удачном способе ''изложения'' теории. Действительная слабость Кнаппа начинает обнаруживаться тогда, когда он пытается провести ''грань'' между деньгами, в его смысле, и другими логически близкими понятиями, прежде всего, платежным средством и меновым благом<ref>''Кнапп'', дающий обычно четкие и ясные формулировки, здесь до того сбивчив и противоречив, что Эльстер, например, счел нужным пересмотреть определение денег, даваемое Кнаппом, и в результате этой ревизии поставил знак равенства между деньгами и платежным средством. Насколько эта поправка спасает или ослабляет хартализм — мы увидим далее.</ref>.

''Деньги'' по Кнаппу являются особым случаем платежного средства, составляющего, стало быть, более широкое понятие. Это понятие является первичным и почти не поддается дальнейшему определению, подобно тому как в зоологии понятие животного, в математике — числа и т. п. Можно предположить, что понятие менового блага предшествует понятию платежного средства, но Кнапп считает это неверным, ибо не всякое платежное средство является меновым благом (таковым, не являются, например, бумажные деньги), а с другой стороны, не всякое меновое благо является платежным средством. Вот с этого последнего пункта начинается путаница. «Кто обменивает свое зерно на весовое количество серебра, для того серебро является меновым благом; кто обменивает свое серебро на зерно — для того зерно меновое благо — разумеется, каждый раз в этой отдельной меновой сделке. Стало быть, в этом смысле понятие менового блага еще непригодно для нашей цели; ибо остается невыясненным, является ли меновое благо платежным средством; этого нельзя утверждать ни о серебре, ни о зерне, пока имеют в виду лишь эту одну меновую сделку»<ref>Staatliche Theorie. S. 3.</ref>. Здесь Кнапп описывает то, что Маркс называет простой или случайной формой ценности, и нельзя с ним не согласиться, что здесь еще не имеется налицо того, что мы называем деньгами, а он — платежным средством. Но возникает вопрос: когда, при каких условиях появляется платежное средство? Из последней фразы Кнаппа можно было бы заключить, что для этого необходимо и достаточно, чтобы вместе единичной, сделки перед нами был ряд заключенных сделок. — Кнапп совершенно неожиданно и даже несколько нерешительно вставляет, однако, в качестве необходимого условия неизвестно откуда появившийся правовой порядок, прикрывши сначала его обычаем, и беря в качестве примера общественной формы такое невинное учреждение, как государство: «Когда в общественном кругу, например, в государстве, вырабатывается обычай, — и он все более и более получает признание правопорядка, — что все предназначенные к обмену блага обмениваются на одно определенное благо, например, на определенное количество серебра, — тогда серебро стало в более узком смысле меновым благом»<ref>Staatliche Theorie. S. 3.</ref>. Далее Кнапп добавляет: «Такое “общественно” признанное благо всегда является платежным средством». Совершенно темной во всей этой истории остается необходимость правопорядка, т. е. принудительной общественной организации (и недостаточность, например, обычая, о котором Кнапп упоминает вначале) для того, чтобы меновое благо в более широком смысле развилось в меновое благо в более узком смысле, т. е. в орудие обмена или, по Кнаппу, — в платежное средство. Подобные мысли подтверждаются еще следующей фразой Кнаппа: «Всеобщее меновое благо становится тогда учреждением (Einrichtung) общественного оборота (Verkehrs); это благо, которое получило определенное употребление в обществе, сперва благодаря обычаю, а затем — благодаря праву»<ref>В другом месте, определяя платеж, как процесс перенесения от одного лица к другому определенных требований к какому-либо центральному учреждению и, указывая, что должно существовать платежное сообщество (Zahlgemeinschaft), как предпосылка для платежа, ''Кнапп'' соглашается признать подобным платежным обществом также, например, круг клиентов банка. Чековое обращение, жиро-оборот — все это, по мнению Кнаппа, относится к разряду платежных средств, которые уже перестали быть деньгами, подобно тому, как Кнаппу известны платежные средства (пензаторные), которые еще не являются деньгами. Все это подтверждает, что, если в понятие денег Кнапп уже ex definitions, вкладывает предпосылку правового порядка, то к понятию платежного средства, этот правопорядок явно притянут за волосы.</ref>.

Подобное меновое благо, ставшее платежным средством, имеет два способа употребления: реальный и циркуляторный. Опять-таки совершенно голословно Кнапп вдруг заявляет: «Возможность циркуляторного употребления (Verwendbarkeit) — явление правовой жизни». Разве необходимо ''заставлять'' людей ''принудительно'' пускать серебро в оборот, когда Кнапп сам признает, что выбор того или иного способа употребления (реального или циркулярного) принадлежит целиком владельцу и определяется, надо полагать, его экономическими соображениями. — Все эти натяжки и логические прыжки имеют место у Кнаппа по той простой причине, что он должен остаться на почве априорно построенных определений платежного средства и т. д., содержащих в самих себе объяснение этих явлений; это объяснение следовало бы, оставаясь на научном пути, вывести из этих явлений, как они даны в действительности.

Таким образом уже здесь мы можем констатировать, что положение Кнаппа о правовой природе денег заставляет его внести путаницу и неясность в родственные понятия денег и платежного средства.


==== 2. Примат права или экономики ====

Теперь перейдем к рассмотрению этого ''основного'' методологического пункта хартализма ''по существу''.

Прежде всего, несомненно, что, кроме правовой жизни, деньги играют известную роль и в ''экономической'' жизни общества. И вот первый вопрос, возникающий по существу выставленного Кнаппом положения, заключается в следующем: какова ''связь'' экономической роли денег с их правовым значением. Как ни естественен кажется этот вопрос, для Кнаппа его как бы не существует. Занятнее всего, что Кнапп при этом ''не отрицает'' экономической роли и значения денег. Каждый раз когда он встречается с этой экономической ролью, Кнапп попросту начинает сердиться и заявляет, что это ''не имеет'' никакого ''отношения'' к государственной теории денег. А во всех тех случаях, когда ему приходится объяснять явления, связанные с экономическим содержанием и ролью денег, он непременно заявляет, что, мол, здесь вступают в свои права пантополические, рыночные моменты, и правовая теория денег здесь не при чем; так обстоит дело с проблемой интервалютарных отношений, где Кнапп делает не лишенное остроумия заявление о том, что иностранные деньги не являются деньгами, а товаром<ref>«Только на мировом рынке деньги вполне развивают свою функцию товара, натуральная форма которого есть вместе с тем непосредственно общественная форма реализации человеческого труда, «in abstract», — говорит ''Маркс'', («Капитал», т. I, 116). В то время, как для ''Кнаппа'' объявление иностранных денег простым товаром, является фактически уверткой от неприятного вопроса, ''Маркс'' имеет полное право со своей точки зрения заметить здесь: «Способ их существования становится адекватным их понятию».</ref>, — далее в вопросе о лаже и в конце концов в проблеме ценности денег. Таким образом, Кнаппу приходится абстрагироваться от своего основного тезиса каждый раз, когда он хочет объяснить какое-либо из тех явлений, которые, собственно, и составляют предмет денежной теории. Это обстоятельство является решающим: не может быть верна теория, которая кое-как мирится с фактами лишь после того, как отвергнут ее исходный методологический пункт. Раскрыть несостоятельность кнапповского учения на этой основе — такова задача нашего дальнейшего анализа отдельных составных частей хартальной теории. Здесь мы ограничимся пока лишь ''методологическим'' разбором.

В сущности, перед нами вопрос о ''приоритете'' экономической или правовой природы денег, вопрос о том, какая из этих сторон является главной, решающей<ref>Собственно говоря, можно было бы вопрос о приоритете права или экономики в явлении денег поставить ''двояким'' образом: 1) о приоритете ''историческом'' и 2) о ''логическом'' приоритете. Но вопрос об историческом приоритете наименее страшен харталистам. Когда критик разрешает себе заметить, что, собственно, нет особых оснований отказывать в наименовании деньгами тем вещам, которые выполняли весьма сходные функции еще до существования какого-либо правопорядка, вне зависимости от последнего, (т. е. иными словами, когда он заявляет протест против того, что Кнапп влагает в самое определение денег целую теорию), он получает ответ вроде следующего: «Всегда пытаются, из условий, в которых деньги развивались, и из формы, в которых они выступают в начале своей истории, делать выводы о современном и будущем устройстве… Разве это более разумно, чем определение понятия конституционной монархии ставить в зависимость от античного жреческого государства»… (Singer. Geld als Zeichen, s. 5). Этот ответ Зингера, одного из последователей Кнаппа и Бендиксена, был бы вполне достаточен, если бы действительно, между деньгами и орудиями обмена, действующими вне правопорядка, было бы такое же отношение, как между конституционной монархией и жреческим государством. Таким образом, вопрос об историческом приоритете правовой или экономической сторон денег сводится к вопросу о приоритете логическом.</ref>. Этот вопрос можно рассматривать с различных точек зрения; например, с точки зрения взаимной обусловленности двух рядов явлений общественной жизни, явлений экономических и явлений правовою порядка; таким образом можно свести этот вопрос к спору марксистов с Штаммлером<ref>Так, например, ''Шумпетер'' выдвинул против Кнаппа возражение, аналогичное возражениям марксизма ''Штамлеру''. Деньги, — говорит Шумпетер, — только в том смысле являются продуктом социального порядка, как и всякий другой социальный институт — брак, частная собственность: сами правовые нормы, регулирующие брак, и т. д., должны быть объяснены из их социальной сущности. Принимая по этому пункту бой, ''Зингер'' чувствует себя шокированным и заявляет поучительным тоном, полным сознания собственного достоинства: «Когда совместная жизнь двух людей различного пола не определяется такой нормой отношений, которая противостоит им, как объективная, признанная и независимая от каждого из них власть, то понятие брака едва ли применимо, по меньшей мере, поскольку речь идет о человеческих отношениях». (Singer Das Geld als Zeichen, s. 99). — Таким образом, высшее достижение радикализма для Зингера заключается в том, чтобы не требовать внешних норм, устанавливаемых властями предержащими, для признания, например, собачьей свадьбы, но поскольку речь идет о человеческих отношениях, нельзя себе представить брак без венчания у пастора и регистрации у мэра. Правда, остается совсем пустяковый вопрос: как размножались люди (уж не при помощи ли духа святого?), когда в природе еще не существовало ни пастора, ни мэра, ни их исторических предшественников. — Нетрудно заметить, что Зингер отводит возражения Шумпетера, путем рабского копирования своего учителя. Подобно тому, как Кнапп влагает целую теорию в свое определение денег, Зингер в выдвигаемое им понятие брака априорно включает предпосылку наличия «признанной власти», а все те явления, которые не заключают в себе этой предпосылки, он отказывается признать браком, «по меньшей мере, поскольку речь идет о человеческих отношениях». И точно так же, как у Кнаппа, остается открытым вопрос о социальном значении тех явлений, которые заключаются в существовании орудия обмена вне правового порядка, точно так же, Зингер ничего не может сказать по поводу явлений совместной жизни «двух людей различного пола», не определяемой внешними правовыми нормами.</ref>, к вопросу о форме и материи социальной жизни. Такая постановка проблемы отличалась бы ''наиболее широким'' подходом и по сути дела была бы совершенно правильна: выяснив, что не правовые нормы внешнего регулирования определяют экономическое содержание общественной жизни, а напротив — экономическая «материя» определяет правовые «формы», мы тем самым противопоставили бы ''кнапповскому этатизму'' Марксов ''метод исторического материализма''. Но именно такой, общий и широкий подход к проблеме неизбежно страдал бы известной расплывчатостью и отвлек бы нас довольно далеко от разбираемой нами денежной проблемы. Поэтому, указав лишь на эту возможность, мы перейдем к разбору проблемы о правовой и экономической роли денег ''непосредственно''. По нашему мнению, этот вопрос служит в известном смысле ''фокусом'', в котором с одной стороны сходятся важнейшие предпосылки хартальной теории, а с другой стороны отображается все различие в разрешении денежной теории марксизмом, с одной стороны, — и буржуазными теоретиками всякого рода, — с другой.


==== 3. Деньги по Марксу — овеществление гетерогенных отношений товаропроизводящего общества ====

В своем анализе денег Маркс дает блестящий пример приложения своего метода в политической экономии. ''Не все'' стороны этого метода одинаково чужды буржуазным экономистам.

Если бы можно было разбить Марксов метод на отдельные приемы, то оказалось бы, что кое-что из этих приемов не чуждо и буржуазным экономистам; но как целое стройное здание, Марксова теория денег была и остается для буржуазного экономиста книгой за семью печатями.

Прежде всего, объективизм, социологический подход к явлению денег. Здесь казалось бы, имеется больше всего точек соприкосновения между Марксовой теорией, с одной стороны, и общепринятым теориям, а также и хартальной теорией — с другой стороны. На деле это не так. Конечно, если выдвигать в качестве методологического критерия голый принцип универсализма и индивидуализма в денежной теории<ref>Как это делает, например, ''Kerschagl'' в своей работе «Die Lehre vom Geld in der Wirschaft». Wein, 1922.</ref>, то окажется, что огромное большинство писателей по вопросам денежной теории рассматривает деньги, как институт социального порядка; последовательных индивидуалистов в этой области, наподобие Лифмана, окажется очень немного; как мы уже отчасти видели, даже теоретики венской школы вынуждены в проблеме денег отступить от своего традиционного индивидуализма, если они только хотят хоть что-нибудь объяснить. Что касается хартальной теории, то она придерживается довольно последовательно объективного метода при рассмотрении проблемы денег<ref>Поэтому, между прочим, следует считать ''шагом назад'' тот способ критики, который применен ''Д. А. Лоевецким'' по отношению к Кнаппу: Лоевецкий убеждает Кнаппа в наличии ценности денег при помощи избитых субъективно-психологических аргументов эклектиков типа Гейна, Гельфериха и др. («Государственная теория денег», стр. 95): «Для того, чтобы тот или иной предмет обладал хозяйственной ценностью, он должен удовлетворять двум моментам. Во-первых, он должен быть полезным и, во-вторых, необходимо, чтобы достижение его было связано с известными жертвами: затратой труда или, средств». — Дальше при разборе Бендиксена, мы увидим, какой блестящей критике подверг этот субъективно-психологический довод Бендиксен.</ref>.

Но как универсализм ходячий буржуазной теории, так и объективизм хартальной теории имеют мало общего с тем объективным методом, который мы находим у Маркса. Маркс не только рассматривает деньги, как институт социального характера, как явление, могущее иметь место лишь в обществе; в такого рода социологизме еще не включалось бы большой заслуги. Маркс анатомирует экономическую категорию денег, беспощадно срывая с нее внешнюю вещную оболочку и обнажая ее внутреннюю сущность, которая оказывается чистым общественным кристаллом, лишенным физических свойств. Марксова теория товарного фетишизма разрушает мистику денег так же, как и тайну товара с его ценностью. За вещной категорией ценности скрывается основное общественно-производственное отношение товаропроизводящего общества; ценность — лишь внешняя форма проявления трудовой связи индивидуумов в обществе, построенном технически — на разделении труда, формально юридически — на частной собственности, в обществе, где управление производством выпадает на долю слепых стихийных экономических законов, действующих наподобие законов природы; в обществе, «сознание которого сводится к рыночному бюллетеню» (Гильфердинг).

''Ценность'' прежде всего выступает, как внешняя форма проявления ''основного'' производственного отношения — социальной связи отдельных производителей-атомов товарного общества. Далее, однако, ценностная форма, фетишистическая оболочка распространяется на все без исключения производственные отношения буржуазного мира, на отношения, охватывающие как производство в собственном смысле слова, так и обмен и распределение, и в известном смысле (поскольку речь идет о социальной, а не индивидуальной стороне дела) — и потребление. Во всех областях социально-хозяйственной жизни господствуют стихийные ценностные законы, заменяющие сознательное общественное регулирование производственных отношений. В бессубъектном обществе, весьма условно называемом «неорганизованным», бессознательные гетерогенные законы выполняют ту роль, которая в «непосредственно-организованном» обществе выпадает на долю автогенного общественного руководства.

''Деньги'' в бессубъектном общественном организме являются той вещественной оболочкой, в которой ''только и могут'' найти свое выражение ценностные законы.

Деньги являются эластичной повязкой не только в том смысле, который придавал этому выражению его автор — Адам Смит. Эта повязка скрывает от глаз людей их собственные производственные отношения под внешним видом ценностных отношений вещей.

Оба эти момента — ''ценность и деньги'' логически тесно связаны между собою в Марксовой теоретической системе. Подобно тому как ценность является основной и наиболее общей ''формой'', которую принимают общественные производственные отношения в простом товарном, а затем и в развитом капиталистическом обществе, — так деньги являются универсальным ''способом выражения'', способом осуществления гетерогенных ценностных законов.

Здесь совершенно ясно выступает коренное различие в основном подходе к разрешению денежной проблемы у Маркса и Кнаппа; здесь можно нащупать различный характер объективизма того и другого. В то время как у Маркса деньги являются внешней формой выражения гетерогенных экономических законов, ''действующих со стихийной силой''. Кнапп рассматривает деньги, как творение правопорядка, т. е. социальных отношений того типа, которые в отличие от гетерогенных экономических отношений носят сознательный автогенный характер. В то время, как по Кнаппу деньги отличаются от всяких других платежных средств, а последние — от меновых благ той ролью, которую в данном явлении играет правопорядок, Маркс считает, что «товарное обращение не только формально, но и по существу отлично от непосредственного обмена продуктами»; это отличие заключается в том, что «с одной стороны мы видим здесь, как обмен товаров разрывает индивидуальные и локальные границы непосредственного обмена продуктами и развивает обмен веществ человеческого труда вообще; с другой стороны здесь развивается сложный клубок общественных связей, которые, однако, носят характер законов природы, так как находятся вне контроля действующих лиц»?<ref>Капитал, т. I, стр. 82.</ref>. По мнению Маркса трудность состоит не в том, чтобы понять, что деньги — товар, а в том, чтобы выяснить, как и почему товар становится деньгами<ref>Капитал, стр. 62.</ref>; а происходит это тогда и потому, что в обществе с развитием обмена наступает ''господство'' ценностных экономических законов, и один товар выделяется из всей остальной массы как ''внешнее выражение'' этих законов. ''Конституирующий признак денег'' по Кнаппу заключается в правовом автогенном моменте, а по Марксу в гетерогенном моменте господства ценностных отношений в обществе<ref>Вполне резонно указывал, что «употребление денег предполагает в качестве предпосылки существования обмена благами», ''Вальтер Лотц'' находит, что существование наших денег мыслимо не при всяком хозяйственном и правовом строе» («Новые идеи в экономике», выл. 6, стр. 56—57). Наличность правового строя является необходимым условием не только денег, но и обмена вообще, ибо «для того, чтобы возможен был обмен, правопорядок должен представлять гарантии двоякого рода: должны быть защищены не только возможность исключительно распоряжаться благом, но и право свободно отчуждать его». Поскольку Лотц хочет здесь сказать больше, чем заключается в известном замечании Маркса о том, что агенты меновой сделки должны признавать друг друга частными собственниками имеющихся в их распоряжении благ — он переносит доисторического человека в обстановку, при которой господин профессор покупает белье в модном магазине: на ближайшем углу стоит шуцман и т. д. В динамике общественного развития обмен, необходимость которого вытекает из условий трудовой деятельности людей на определенной ступени развития, вызывает к жизни ряд явлений, являющихся зачатками права и государства, а не наоборот неизвестно откуда взявшийся правопорядок делает лишь возможным обмен.</ref>.


==== 4. Особенности Марксова метода ====

Далее, подход Маркса в денежной проблеме резко отличается от метода буржуазного металлизма даже тогда, когда последний выступает не в индивидуалистической субъективной версии, а в универсалистической объективной. Даже и в этом случае буржуазный металлист, рассматривая деньги как явление неотделимое от общества, не может отрешиться от фетишистической оценки ''вещной'' природы денег, не может подняться на достаточную высоту, чтобы за физической природой денег раскрыть ''чистый'' общественный кристалл. Отсюда все недостатки фетишистического металлизма.

Подход Маркса отличается также от того метода, который рассматривает деньги, как социально-экономическое явление, который далее проявляет известную способность отрешиться от фетишистического преклонения перед вещью, но который не может полностью и последовательно раскрыть подлинное содержание этого явления, его специфическую историческую природу. Сюда относятся, прежде всего, многочисленные авторы, подходящие к проблеме денег с точки зрения распределения (притом не в смысле определенной формы капиталиста веского распределения, а с точки зрения необходимости распределения вообще в человеческом обществе<ref>Сюда относятся, например, такие авторы, как ''Туган-Барановский'', («Социализм, как положительное учение», стр. 108 и особенно — 109, ''Струве'', («Хозяйство и цена», т. II, стр. 44). ''Железнов'' (см. доклад «Роль денег в товарообмене», в сборнике «К теории денег и учета», изд. НКФ). По мнению Тугана, «социалистическое хозяйство предполагает употребление денег в качестве орудия распределения продуктов между потребителями». Далее он говорит, что социалистические деньги будут отличаться от современных, но это отличие он попинает лишь, как материальное: деньги с самостоятельной ценностью уступят место деньгам, являющимися лишь условным знаком, единицей измерения. Поэтому он чувствует себя в праве заявить: «Бумажные деньги (в современном хозяйстве) являются эмбрионом социалистических денег». Во всех этих рассуждениях нет даже и намека на понимание специфической роли денег в бессубъектном обществе, коренным образом отличающемся от организованного социалистического общества. — Не менее ярко выступает «распределительный аспект» у Железнова, по мнению которого «разделение труда и разделение интересов, хотя бы только в форме самостоятельных доходов, неминуемо приводят к необходимости пользования деньгами». Далее автор оставляет в стороне «разделение труда» и обращает все свое внимание на «разделение интересов», т. е. доходов». В конце концов, В. Я. Железнов весьма сочувственно цитирует глубокомысленно- философские замечания ''Зиммеля, Рыкачева, Гельфериха'', вроде следующего: «только деньги делают возможным осуществляемый в нашем хозяйственном строе компромисс между личной свободой и общественной организацией»; интересно бы узнать: ''о чьей'' личной свободе идет речь? — «Стиннеса? или его рабочих?) и даже… Достоевского («деньги есть чеканная свобода» пишет Достоевский в «Записках из мертвого дома»). — Как ни вспоминать слова Маркса о старике Сэе, который берется судить о деньгах, зная лишь одно: что деньги — приятная вещь.</ref>.

Подобного рода взгляд на деньги по существу весьма недалек от воззрений хартализма, в особенности в лице тех его представителей, которые исследовали «экономическую сторону» денежной проблемы (Бендиксен, Эльстер). Но этот взгляд не имеет решительно ничего общего с методом Маркса, ибо этот взгляд является ничем иным, как компромиссом только не между «личной свободой и общественной организацией», а между объективно-социальным и субъективно-индивидуалистическим методом. Метод Маркса противостоит подобным попыткам, как единственный последовательный до конца объективно-социальный метод.

Последовательный объективно-социальный подход заставляет рассматривать деньги в аспекте ''производственных'' отношений между людьми; экономические отношения людей — это, прежде всего, производственные отношения; распределительные отношения являются лишь определенной стороной этих отношений производства в широком смысле. Ценностный закон, управляющий производственным процессом в неорганизованном обществе — это закон трудовой ценности; труд является субстанцией ценности не как «важнейший фактор» производства, и вообще не как «фактор производства» (как это думают вульгаризаторы и критики Маркса), а как синоним самого производственного процесса, взятого со стороны его общественного содержания. Деньги служат вещной формой производственных, т. е. трудовых отношений в обществе. Производственно-трудовой аспект в рассмотрении проблемы денег, как неизбежное следствие объективно-социологического метода — вот второе важнейшее отличие Марксова метода.

Маркс рассматривает производственные отношения капитализма, как определенную исторически-преходящую общественную ''форму'', которая облекает процесс общественного производства на определенной ступени развития общества. При анализе капиталистического общества Маркс проводит строгое разграничение между процессом производства и его общественной формой<ref>На этом подробно останавливается И. И. Рубин: «Очерки по теории стоимости Маркса», стр. 10 и след.</ref>. Процесс производства выступает как основа, производственные отношения людей — как некоторая функция, сопровождающая производственный процесс в данной исторической стадии его развития: производственный процесс в свою очередь развивается в тех рамках, которые ему ставит экономическая структура, общества, т. е. совокупность производственных отношений.

Категории теоретической экономии — это научное выражение производственных отношений капитализма. И вот, на наш взгляд, среди системы экономических категорий Маркса можно различить две основные группы. К первой относятся экономические категории, наиболее непосредственным образом отображающие самый процесс производства: сюда, в первую очередь, относятся такие категории, как ценность (отображающая общественный труд, как конституирующий общество элемент, в его конкретной данности труда в товаропроизводящем обществе) и прибавочная ценность (непосредственное выражение конституирующего капитализм отношения — отношения эксплуатации). Эти категории, как видно, также не являются вечными; они точно также исторически ограничены в своей значимости; но за этими категориями скрывается, непосредственно за ними стоит соответствующее явление в самом материальном процессе общественного производства: за ценностью — труд, за прибавочной ценностью — прибавочный труд.

Но у Маркса есть другой ряд экономических категорий, которые, на наш взгляд, возвышаются как бы в виде второго этажа над категориями первого рода, непосредственно отражающими процесс производства. Лишь оба рода категорий, вместе взятые, дают экономическую структуру общества, как общественную форму производственного процесса. К второму ряду мы относим такие экономические категории как цена, деньги, различные формы, образующиеся при разделе прибавочной ценности: прибыль, рента, процент и т. д. Излишне говорить о том, что эти категории являются точно так же экономическим, т. е. фетишистическим выражением общественных производственных отношений, как и категории первого ряда. Но в то же время, как категории первого ряда конструированы теоретически как ''непосредственный'' слепок основных конституирующих данную общественную формацию отношений производства, категории второго рода представляют собой ''отображение'' производственных отношений, претерпевающих известную ''модификацию'' под различными влияниями, в том числе под влиянием обратного воздействия различного рода ''надстроек'' на общественный базис — на экономику<ref>Этим, разумеется, мы не хотим сказать, что «надстройки» не оказывают обратного влияния, на базис в целом, т. е. не только на экономическую структуру общества в целом (т. е. таким образом п на категории «первого этажа», по и на состояние естественного производственного процесса (техника). Все это ясно каждому марксисту.</ref>.

Наше разделение экономических категорий Марксовой системы на два этажа должно нам помочь разобраться в вопросе о том, какое значение имеет государство и правопорядок в явлении денег. Мнению Кнаппа о доминирующем значении правового порядка противостоит мнение буржуазных металлистов, ставящих знак равенства между современными валютами и пензаторными платежными средствами седой древности и нашедших наиболее адекватное выражение своим мыслям в известном афоризме Книса, что бумажные деньги такое же невозможное явление, как и бумажные булки. На наш взгляд точка зрения Маркса далека как от увлечений хартализма, так и от крайностей фетишистического металлизма.

На экономические категории второго порядка может оказывать большое влияние интервенция права, силы, социальной борьбы. Цены под влиянием монополии (силы) могут быть значительно вздуты; присвоение абсолютной ренты (части прибавочной ценности) происходит в силу права собственности на данный земельный участок; высота процента иногда колеблется не только в зависимости от экономической конъюнктуры, но и от причин политического или социального характера. Во всех этих случаях на время скрывается то главное и основное, что следует всегда иметь в виду, а именно: что все эти модификации происходят лишь ''на основе'' непосредственных отношений производства, ''зависят'' от последних и в каждый данный момент ''ограничены'' ими (например, высота процента и высота ренты ограничены размерами совокупной прибавочной ценности и т. д.).

Точно также обстоит дело с деньгами<ref>Излишне говорить о том, что наша точка зрения коренным образом отличается от точки зрения ''А. А. Соколова'', который также говорит о «надстрочном характере феномена денег». (Проблемы денежного обращения и т. д., стр. 274). В то время как Соколов считает деньги надстройкой, возвышающейся над субъективно психологическим законом ценности, для нас деньги являются внешним выражением объективного закона трудовой ценности.</ref>.


==== 5. Модифицирующая роль государства ====

Будучи по существу явлением гетерогенного строения общества, деньги подвергаются известной модификации со стороны государства; но влияние государства основывается и затем строго ограничивается теми стихийными законами экономического характера, внешним проявлением которых являются деньги. Модификация, которая вносится правопорядком, имеет три стороны, далеко не одинаковые по своему значению как для государства, так и для экономики страны, но тесно связанные между собою. Повторяем, во всех этих трех моментах государство не может оторваться от той экономической почвы, на которой, так сказать, произрастает самое явление денег.

В отношении первого момента это проявляется наиболее наглядно. Государство, закон делают деньги монетой. Здесь государство ограничено, прежде всего, денежным материалом<ref>«Так как денежный масштаб с одной стороны совершенно условен, а с другой стороны должен пользоваться всеобщим признанием, то он, в конце концов, регулируется законом». (Капитал, т. I, стр. 69. «Как и установление масштаба цен, чеканка монет попадает в руки государства» (Капитал, стр. 96).</ref>. Стихийный меновой процесс выделяет в качестве денег тот товар, который наиболее удобен для этой роли в силу своих естественных свойств. Золото не является от природы деньгами (оно становится деньгами лишь в силу определенной общественной структуры), но деньги по природе — золото. Роль государства здесь такова же, как и при установлении других мер, например, мер длины. «Государство здесь ничего не изменяет, кроме количественных подразделений золота. Если оно раньше делилось и измерялось по весу, то теперь — на основе какого-либо иного масштаба, произвольного, а потому неизбежно построенного на сознательном соглашении. Так как общество товаропроизводителей находит свою высшую сознательную организацию в государстве, то государство и должно санкционировать это соглашение, чтобы оно приобрело значение во всем обществе» (Гильфердинг).

Второй момент в модифицирующей роли государства, в логическом отношении составляющий прямое продолжение первого, заключается в том, что государственная власть заменяет золото во внутреннем обращении страны простыми знаками ценности, бумажными представителями золота. Маркс рассматривает в этом аспекте лишь государственные бумажные деньги с принудительным курсом, которые вырастают непосредственно из металлического обращения, в отличие от кредитных денег, корень которых составляет функция денег, как платежного средства. Роль государства здесь заключается в отделении монетной формы от ценностного содержания. «Монетное существование золота окончательно отделяется от субстанции его ценности. Благодаря этому вещи, относительно не имеющие никакой ценности, например, бумажки получают возможность функционировать вместо него в качестве монеты. В металлических денежных знаках их чисто символический характер еще до известной степени скрыт. В бумажных деньгах он выступает с полной очевидностью<ref>''Маркс'', «Капитал», т. I, стр. 98.</ref>.

Третья сторона дела — это явление эмиссионного хозяйства. Формально здесь нет никакого отличия от второго момента — замены золота бумажными символами; различие заключается лишь ''в финансовом смысле и экономических'' функциях эмиссии. В то время как замена золота бумажками (внутри страны в пределах, строго соответствующих потребности обращения, не вызывает экономических пертурбаций, и с другой стороны не дает перманентного финансового эффекта, эмиссия бумажных денег, взятая в ее классической форме особого метода финансирования государства, отличается в то же время определенными экономическими последствиями, наиболее общее выражение которых мы имеем в явлении обесценения денежной единицы, которое является особым методом усвоения бумажных денег оборотом.


==== 6. Функциональная ограниченность государства ====

Все эти три способа правового воздействия на явление денег по всему смыслу Марксовой теории могут играть лишь второстепенную роль, модифицирующую форму и способ проявления тех экономических законов, которым подчинены явления денежного обращения. Необходимо заметить, что даже Кнапп, рассматривая деньги как создание правового порядка, вынужден считаться с территориальной ограниченностью государства. Он поэтому считает, что о деньгах можно говорить только как о деньгах того или иного государства; пока не существует единой всемирной государственной власти или мирового союза государств — нельзя говорить также о мировых деньгах. И совершенно правильно замечание Мизеса о том, что не меньше значение, чем территориальная ограниченность государства, которая признается Кнаппом, имеет функциональная ограниченность государства, которую Кнапп не принимает в расчет<ref>Mises Theorie des Geldes und des Umlaufsmittel. Цит. по «Нов. идеям в экономике», вып. 6, стр. 127.</ref>. Она, пожалуй, менее очевидна, но не менее реальна, чем ограниченность географическая.

Эта функциональная ограниченность заключается в том, что государство не может заменить закономерностей стихийного менового процесса, точно так же как последний не мог бы заменить собой сознательно установленных правовых норм. Второстепенная роль, второстепенное значение правопорядка в явлении денег, иными словами — функциональная ограниченность государства обнаруживается каждый раз, когда государство производит интервенцию, незаконное вторжение в область хозяйства. Наиболее известные исторические примеры подобной интервенции — эдикт Диоклетиана de pretiis rerum venalium, средневековые постановления о ценах, максимум французской революции (сюда же следует отнести кое-что из области «военного хозяйства» Европы последней эпохи) — все подобные попытки оканчивались неудачей именно потому, что они ставили перед собой невыполнимую задачу: не изменяя самых основ гетерогенного неорганизованного строения народного хозяйства, влиять в том или ином направлении на ''следствие'', на ''функцию'' этого основного характера хозяйства — на стихийный процесс строения цен — денежных выражений товарных ценностей. Таким образом, всем известные исторические факты отвечают на вопрос: право или экономика; так они разрешают методологический спор Кнаппа и Маркса<ref>Особенно поучителен в этом отношении закон о максимуме в эпоху Великой Французской Революции.</ref>.

Является ли роль государства конституирующей или, напротив, лишь модифицирующей явление денег — этот вопрос непосредственно переходит в вопрос о том, что следует брать в качестве исходного пункта при анализе денежной проблемы: бумажные деньги или металлические.

<ol start="7" style="list-style-type: decimal;">
<li>Исходный пункт анализа: металлические деньги у Маркса, бумажные — у Кнаппа</li></ol>

Кнапп берет за исходный пункт бумажные деньги<ref>Но в то время, как ''Рикардо'', например, бессознательно переносил законы обращения и изменения ценности бумажных денег на металлическое обращение, ''Кнапп'' совершенно сознательно отправляется от природы бумажных (и вообще нотальных) денег при объяснении сущности денег вообще.</ref>, Маркс — металлические.

Еще в начале своей книги Кнапп заявляет: «при ближайшем рассмотрении выясняется, что здесь, в этой в высшей степени опасной «разновидности» денег в бумажных деньгах, лежит ключ к пониманию денег»… Кнапп тут же повторяет свою любимую мысль: «Ибо душа денег лежит не в материале монет, а в правовом порядке, который определяет употребление. — «Человек по природе — металлист, заявляет он в другом месте — напротив, теоретический человек вынужден быть номиналистом». Смертный грех этого «природного металлиста», который повсюду приравнивается к профану и Münzkenner, заключается в том, что он не видит никакого пути для объяснения бумажных денег. Что же заставляет человека быть металлистом «по природе», вязнуть в болоте автометаллических представлений, устаревших уже много столетий тому назад? — Существование наличных денег, bares geld питает эти иллюзии. «Лишь гилическое платежное средство допускает пензаторное употребление. Затем выступает морфизм; лишь морфинные платежные средства могут быть прокламаторными и вследствие этого — хартальными. Наконец, лишь у хартальных платежных средств может исчезнуть гилическое основание, лишь они могут стать автогенными». Такая последовательность в развитии, уверяет Кнапп, не произвольна, а совершенно необходима. И, когда Зингер говорит, что «исследование должно начаться там, где предмет представляется взору исследователя в достаточно развитом и отчетливом виде», то это следует понимать в смысле предыдущего утверждения Кнаппа, что именно в последней форме, форме автогенного платежного средства деньги выступают в наиболее отчетливом виде и дают нам ключ к пониманию денежной проблемы.

Как известно, Маркс видит «ключ к пониманию денег» в металлических деньгах и рассматривает бумажные деньги, как явление производное, явление второго порядка, которое можно познать лишь исходя из определенного понимания основного явления, из природы металлических денег. Причина такого подхода заключается не только во внешнем факте функциональной ограниченности государства, но и в требовании внутренней логики Марксовой теории денег.

Внешний факт функциональной ограниченности государства находит свое выражение в том, что модифицирующее воздействие государства встречает объективную границу на пороге действия экономических сил. В том случае, например, который мы изложили как третий случай модифицирующего влияния государства, этот предел выражается в том, что при инфляции ценность денег определяется уже не номинальным написанием, а всей совокупностью экономических условий, которые находят свое количественное выражение в ценности золота, необходимого для обслуживания оборота, в ценности совокупного золота, символически замещаемого общей массой бумажных денег. Но не только в этом обстоятельстве заключается причина того, что исходным пунктом анализа Маркс берет металлические деньги.

Маркс приводит следующее место из Фуллартона: «Поскольку дело касается нашей внутренней торговли, все те денежные функции, которые обыкновенно выполняются золотой и серебряной монетой, могут быть с таким же успехом выполнены обращением неразменных билетов, имеющих лишь фиктивную и условную ценность, установленную законом. Это факт, которого, я думаю, никто не станет отрицать. Ценность такого рода вполне могла бы удовлетворить потребности, которые в настоящее время удовлетворяются полноценными монетами и даже могла бы исполнять функцию мерила ценностей и цен, если бы только количество выпускаемых в обращение билетов не выходило за должные пределы». Приведя эту цитату, чтобы показать, «насколько смутно различают разные функции денег даже самые лучшие писатели по вопросу о деньгах», Маркс подытоживает мнение о Фуллартоне следующим образом: «Следовательно, лишь потому, что денежный товар может быть замещен в обращении простым знаком ценности, он не нужен ни как мерило ценности, ни как масштаб цен»<ref>Капитал, т. I, стр. 99—100.</ref>.

Денежный товар, реальный всеобщий эквивалент, ценностные деньги — вот необходимое условие существования товаропроизводящей общественной системы. Лишь исходя из этого случая, как основного, наиболее всеобщего, могут быть обменены более сложные и специальные явления денежного обращения.

Здесь мы вплотную подошли к вопросу о функциях денег. Рассмотрение денежных функций дает ключ к пониманию номиналистического и реалистического подхода к денежной проблеме. Разобрав таким образом вопрос о правовом или хозяйственном характере денег, мы теперь переходим ко второму вопросу, разделяющему теорию Кнаппа и Маркса, к вопросу о номинализме и реализме в денежной теории.