Редактирование: Эвентов Л. Проблема ценности в австрийской школе (раздел)

== Заключение ==

В результате нашего исследования мы можем теперь определить «предельную полезность» учения, которое, по словам Туган-Барановского, обещало покончить все споры о ценности<ref>Достойно внимания, что столь высокая оценка учения о предельной полезности идет рядом с развиваемой Т.-Барановским теорией о независимости производства от потребления. На русском экономисте оправдались таким образом слова Б.-Баверка по поводу эклектиков: они соединяют в своем учении ошибки всех объединяемых ими теорий и присоединяют к ним свои собственные ошибки.</ref>. Мы видели, что пока дело идет о неподвижном, неизменном, изолированном хозяйстве, формальная логика австрийцев спотыкается не так часто, зато мы тогда вне нашей науки и вне реальной действительности. Но как только стремительная жизнь менового общества со стихийной силой прорывается на уединенный остров их Робинзона, все его расчеты и точные исчисления немедленно опрокидываются, а вместе с тем опрокидывается и психологическая теория. Она является перед нами во всеоружии теоретического суемудрия, вместо творческой науки, с логическими фокусами, вместо объективного исследования. Все здание оказывается воздвигнутым на песке.

Но чем же объясняется триумф субъективной теории в буржуазной науке? В чем исторические заслуги теории предельной полезности с точки зрения господствующего класса? Ответам на поставленный вопрос является попытка т. Бухарина.

В «Политической экономии рантье» он стремится из анализа социальной психологии финансовой олигархии, так называемой, haute finance, вывести теорию предельной полезности, как подлинное евангелие паразитических, рантьерских слоев буржуазии. Стремление изобразить психологическое направление в политической экономии в виде какого-то специфического продукта fin de siécle, при всей его внешней убедительности, нам представляется натянутым и грешащим против исторической правды. Несомненно, что психология рантье, как в зеркале, отражается в теории предельной полезности, тем не менее нельзя признать правильным исключительное «привязывание» австрийской теории к «предельному» типу буржуа. Правильнее будет оттенить, что теория предельной полезности является отображением общей тенденции в историческом развитии господствующего класса, который в лице своих новых поколений все больше отходит от производственной жизни с возложением организаторских функций на плечи наемного персонала, в силу чего паразитизм становится основным фоном общественного бытия значительных слоев буржуазии. В это русло вовлекаются и другие общественные группы, обслуживающие ее капризные вкусы, в результате — социальный резонанс субъективной теории усиливается и расширяется. Показательным в этом отношении является успех австрийцев в мелкобуржуазных рядах фабианцев, на что указал в предисловии к III т. «Капитала» еще Энгельс. Достойно заметить также, что даже такой столп ревизионизма, как Эд. Бернштейн, вполне положительно отнесся к учению психологической школы.

Концепция же т. Бухарина вызывает сомнения фактического и общего порядка. Что касается первых, то они раньше всего связаны с тем обстоятельством, что психологическая школа начала развиваться с 70-х гг. прошлого столетия, когда тип рантье не мог еще быть заметным, а ведь идеология, как известно, отражает экономику с опозданием. Но уж, очевидно, только шуткой истории следует объяснить возникновение и классическое развитие субъективной теории в Австрии, характеризуемой отсталым типом промышленного развития. Еще знаменательнее, что в типичной стране рантье — во Франции — учение предельной полезности получило очень слабое распространение в экономической науке<ref>См. ст. Ш. Жида о состоянии экон. науки во Фр., в сб., посвященном Шмолеру.</ref>. С другой стороны, успех психологического направления в политической экономии в передовых капиталистических государствах приходится признавать с известными оговорками. Здесь, действительно, те или иные элементы новой теории являются непременными спутниками всякого руководства по политической экономии, но теория предельной полезности, как таковая, в ее австрийской отделке, не имеет на своей стороне сколько-нибудь крупных представителей буржуазной экономической мысли. Этот факт свидетельствует относительно германской экономической науки Диль<ref>Theoret Nat.-Oek., отд., посвящ. австр. школе.</ref>. То же самое следует повторить относительно англичан и американцев.

Для правильной оценки роли субъективного направления необходимо учесть состояние экономической науки, какое оно застало при своем появлении. Историческая школа, стаявшая на точке зрения кропанья и принципиального теоретического нигилизма, по своей узко-эмпирической природе, не могла служить целям научного исследования. Ей противостояла марксова система, которая, опираясь на массовое движение, стала опасной силой, угрожавшей важнейшим позициям буржуазии. Исторический ход вещей подготовил то, что психологическая теория явилась претензией на роль теоретической системы буржуазии, что облегчалось ее наукообразным видом и кажущейся монистичностью. На самом же деле, — и тут мы подходим к возражениям общего порядка против построений т. Бухарина, — учение предельной полезности представляло мало нового. Если отбросить обременяющий его психологический балласт, который мало убедителен и дает материал только для гимнастики ума, легко разглядеть в нем субъективный сплав из теории спроса и предложения с теорией полезности. Последняя, выступающая, как предельная полезность, призвана обеспечить внутреннее единство всей системы. Несмотря на большое остроумие, затраченное представителями школы, как раз наиболее важная опора учения — предельная полезность — оказывается бесполезной для познания явлений капиталистического хозяйства, а там, где она полезна, она служит лишь психологическим комментарием к поведению теоретизирующей хозяйки или хозяина, объекта чуждого политической экономии, как общественной науке<ref>По удачному выражению Дитцеля, предельная полезность является орнаментом субъективной теории, а не ее фундаментом.</ref>. Остальная часть учения представляет, по словам самою т. Бухарина, только обычную развернутую формулу спроса и предложения, что, между прочим, не отрицается самим Б. Баверком и другими представителями школы, указывающими на зависимость хозяйственной ценности исключительно от отношения спроса к предложению, от полезности и редкости предметов, подлежащих оценке<ref>B.-Bawerk, — «Positive Theorie des Kapitals», 168.</ref>.

Таким образом, в лице австрийцев пытается воскреснуть вульгарная политическая экономия. Вульгарная политическая экономия, как убийственно ее охарактеризовал Маркс, ставит своей задачей обобщить и систематизировать представления агентов капиталистической практики. По природе своей она апологетична. Ее скрытое стремление — «научно» оправдать существующий строй. Поэтому она рассматривает его в застывшем, оцепеневшем состоянии. Но жизненный процесс — динамический процесс, и научной будет та теория хозяйства, которая рассматривает его в непрерывном движении, в становлении. Классики, пред которыми расстилался еще длинный путь капиталистического развития, представлявшийся им вечным, несмотря на ряд теоретических промахов, исследовали «внутренние зависимости буржуазных отношений производства» и были поэтому творцами научной экономии, которая справедливо называется классической. Маркс завершил классическую теорию, но он же ее критически преодолел своей революционной теорией.

Психологическое учение рушится в соприкосновении с жизнью. Концепция же Маркса давно получила историческую санкцию и выдержала суровое испытание жизни, — а это есть лучшая гарантия правильности всякой теоретической конструкции.