Редактирование: Рубин И. История экономической мысли (раздел)

=== Глава 9. Экономическое состояние Франции в середине XVIII века ===

Прежде чем приступить к истории физиократической школы, необходимо обрисовать в общих чертах экономическое состояние Франции в середине XVIII века. Физиократическая школа привлекала к себе внимание широких кругов общества прежде всего своей программой возрождения сельского хозяйства и своим протестом против меркантилистической политики. Чтобы понять появление физиократической школы, мы должны, поэтому, познакомиться с ''состоянием сельского хозяйства'' и судьбами ''меркантилистической политики'' во Франции XVIII века.

''Меркантилистическая политика'' проводилась во Франции с наибольшей последовательностью начиная со времени правления ''Кольбера'' (1661 — 1682 годы), знаменитого министра Людовика XIV. Кольбер считается классическим представителем меркантилизма; иногда его ошибочно принимали даже за родоначальника меркантилистической политики, которой поэтому и давали название «кольбертизма». В действительности, однако, Кольбер лишь с большей последовательностью проводил характерную вообще для эпохи раннего капитализма политику насаждения мерами государственной власти торговли, судоходства и промышленности. Кольбер надеялся таким путем, во-первых, поднять благосостояние страны и открыть новые источники для пополнения государственной казны, страдавшей от постоянных дефицитов, и, во-вторых, политически ослабить феодальную аристократию. Чтобы развить внутреннюю торговлю, Кольбер хотел уничтожить таможни между отдельными провинциями и заставы на дорогах и мостах, принадлежавшие отдельным феодалам. Но эту попытку таможенного объединения страны Кольберу, вследствие противодействия отдельных провинций и феодалов, удалось осуществить лишь для одной части Франции; только Великая Французская Революция докончила эту работу таможенного объединения всей Франции. В целях развития внешней торговли, Кольбер заботился о росте судоходства, построил значительный флот, поощрял торговлю с Индией, завел колонии в Америке. Во внешней торговле он проводил систему так называемого «торгового баланса», запрещая или затрудняя ввоз иностранных промышленных изделий и поощряя премиями вывоз французских изделий. Кольбер не останавливался ни перед какими затратами, чтобы насадить во Франции новые отрасли промышленности, особенно работающие на вывоз. Он содействовал устройству суконных, полотняных, шелковых, кружевных, ковровых, чулочных, зеркальных и т. п. мануфактур, выдавал их устроителям субсидии, премии, беспроцентные ссуды, освобождал их от налогов и предоставлял им монопольное право фабрикации. Чтобы обеспечить промышленности дешевые рабочие руки и сырье, Кольбер запрещал вывоз из страны хлеба и сырья, к величайшему ущербу для сельского хозяйства.

Насаждая промышленность за счет государственной казны, Кольбер вместе с тем подчинял ее строжайшему ''государственному контролю''. Чтобы обеспечить французским товарам победу над иностранными конкурентами, правительство заботилось об их высоком качестве. Многочисленные регламенты и инструкции точно определяли длину и ширину материй, число нитей основы, способ окраски и т. п., вплоть до мельчайших деталей выделки. В первые годы правления Кольбера было издано около 150 регламентов с правилами выделки и окрашивания тканей, а одна только инструкция 1671 года содержала в себе 817 статей относительно «окраски шерстяных материй всех цветов и изучения употребляемых при этом составов и снадобий». Для надзора за выполнением этих правил назначались особые инспектора мануфактур, которые производили осмотр товаров в мастерских и на рынках, вмешивались во все детали производства, делали обыски и т. п. Товар, изготовленный с нарушением правил, конфисковывался и выставлялся к позорному столбу, с указанием имени промышленника или купца. Штрафы и конфискации сыпались на нарушителей правил. Эта строгая регламентация промышленности, введенная Кольбером, приобрела при его преемниках еще более мелочный и стеснительный характер.

На первых порах казалось, что меркантилистическая политика Кольбера и его преемников увенчалась, блестящим успехом: Франция заняла одно из первых мест в ряду торговых и промышленных наций Европы. Но уже вскоре после смерти Кольбера, в начале и еще более в середине XVIII века, стала очевидна непрочность этих успехов. Правда, французская промышленность, производившая предметы роскоши для нужд двора и аристократии, не имела соперников, и многие из этих предметов роскоши получили даже название «французских товаров». Версальский двор затмил своим блеском все другие европейские дворы, и Париж стал признанным законодателем мод и вкусов для всей Европы. Но эти внешние успехи покоились на непрочном основании. В стране с преобладающим крестьянским населением, разоренным поборами помещиков и налогами, капиталистическая промышленность в широких размерах не могла развиться. Вместо того, чтобы стать источником доходов для государства, новые «мануфактуры» требовали по-прежнему льгот и субсидий и поглощали часть государственных средств. Число централизованных мануфактур оставалось незначительным, и в большинстве своем это были просто раздаточные конторы, раздававшие работу кустарям. Мечты о завоевании для французской промышленности ''обширных внешних рынков и колоний не оправдались''. В середине XVIII века борьба между Францией и Англией за господство на мировом рынке кончилась победой Англии, которая отняла французские колонии в Америке и утвердилась в Индии. В важнейшей отрасли промышленности, суконной, Англия заняла первое место. Мелочная регламентация промышленности, на которую Кольбер возлагал большие надежды в смысле улучшения качества выделки товаров, на самом деле стала помехой для введения технических улучшений, вносила однообразие в производство и мешала промышленникам быстро приспособляться к требованиям рынка. Как отметил интендант мануфактур Бакелан, регламенты стесняли предприимчивость мануфактуристов, останавливали конкуренцию и препятствовали изобретательности. «Свобода предпочтительнее регламентации, — писал он в 1761 году, — она по крайней мере не может причинить вреда, регламенты же всегда опасны, а многие из них нелепы». В середине XVIII века из среды предпринимателей и даже правительственных чиновников все чаще раздавались голоса, настойчиво требовавшие ''отмены той стеснительной регламентации промышленности'', которая составляла характерную черту меркантилистической политики.

Но, конечно, наибольшим тормозом для роста капиталистической промышленности во Франции являлась не стеснительность меркантилистической политики самой по себе, а тот факт, что политика эта проводилась в стране с обнищавшим крестьянством, при одновременном сохранении сеньориального строя и абсолютной монархии. При развитом сельском хозяйстве французская промышленность могла бы рассчитывать на обширный внутренний рынок, особенно принимая во внимание многочисленность населения в тогдашней Франции (в начале XVIII века около 18 миллионов, в то время как в Англии количество населения не превышало 5 — 6 миллионов). Но отсталое и разоренное сельское хозяйство Франции представляло собой слишком узкую базу для роста капиталистической промышленности. ''Покупательные силы полуголодающего крестьянства'', вынужденного отдавать бо́льшую часть своего скудного урожая помещикам и государству, были ничтожны. Крестьяне не имели средств для покупки промышленных изделий и сокращали свои потребности до минимума. По словам Юнга, посетившего Францию перед революцией, крестьяне не носили ни чулок, ни башмаков, иногда ходили и без лаптей. Бретонские крестьяне с ног до головы одевались в дерюгу, из которой обыкновенно выделываются грубые мешки. Меркантилистическая попытка Кольбера построить блестящую мануфактурную промышленность на спине раздетого и разутого крестьянина неизбежно должна была кончиться крахом, и в середине XVIII века во Франции все более распространялось убеждение, что первым условием прочного роста капиталистического хозяйства являются подъем сельского хозяйства и отмена феодальных пережитков в деревне.

Действительно, ''сельское хозяйство'' во Франции находилось в XVIII веке в состоянии величайшего упадка и разорения. Правда, к этому времени крепостное право, за ничтожными исключениями, уже исчезло, и личность крестьянина была свободной. Но земля крестьянина была еще обременена целым рядом ''феодальных платежей и повинностей''. Лишь небольшая часть крестьянства владела землей на праве полной частной собственности (аллодиальная собственность). Большинство же крестьян владело так называемой ''чиншевой землей''. Крестьянин-чиншевик тоже являлся как бы собственником своей земли, которую он мог продавать и передавать по наследству. Но собственность эта была ограничена феодальными правами сеньора-дворянина. Каждый приход имел своего верховного господина, сеньора. Последний иногда владел в данном приходе небольшим куском земли или замком, иногда же не имел здесь даже замка и никогда в свой приход не заглядывал. Тем не менее все крестьяне данного прихода обязаны были уплачивать е му ежегодно денежный чинш, размер которого определялся обычаем и не менялся. На некоторых землях денежный чинш заменялся уплатой натурой: крестьянин отдавал сеньору 1/10, 1/8, иногда даже ¼ урожая (так называемый шампар). Кроме того, при продаже крестьянской земли или переходе ее после смерти крестьянина к его наследникам, новый владелец уплачивал сеньору известную сумму денег.

Еще хуже было положение малоземельных и безземельных крестьян. Частью они занимались кустарными и отхожими промыслами или нанимались в батраки, частью же брали в аренду кусок земли у сеньора или другого собственника земли, уплачивая им за это натурой половину урожая. Не имея средств на обзаведение, эти арендаторы — ''половники'' (называвшиеся так потому, что они отдавали собственнику земли половину урожая) нередко получали от землевладельца семена, скот или несложные сельскохозяйственные орудия. Если и крестьяне-чиншевики за неимением средств обрабатывали землю примитивным способом, то еще хуже велось хозяйство на землях, арендованных половниками. Лишь небольшая часть земель, принадлежавших дворянству, духовенству, королю и богатым буржуа, бралась крупными участками в аренду более богатыми крестьянами или арендаторами-фермерами, которые вкладывали в хозяйство значительный капитал и вели его на более рациональных началах. В отличие от Англии, где фермерская аренда получила в XVIII веке широкое распространение одновременно с улучшением и рационализацией сельского хозяйства, во Франции она встречалась гораздо реже. Во французской деревне XVIII века ''буржуазные формы'' земельной собственности и аренды играли еще незначительную роль по сравнению с ''чиншевой собственностью и половнической арендой'', опутанными целым рядом пережитков феодального строя.

Не меньшим бременем, чем сеньориальные поборы, ложились на крестьянское хозяйство ''государственные налоги''. Абсолютная королевская власть требовала огромных сумм на содержание централизованной бюрократии и армии. Меркантилистическая политика погони за колониями и внешними рынками приводила к бесконечным разорительным войнам. Немало средств поглощала также поддержка новых мануфактур. С другой стороны, отняв после длительной борьбы политические права у аристократического дворянства, королевская власть постаралась вознаградить последнее устройством блестящего двора, учреждением множества придворных и иных должностей для дворян, укреплением их сеньориальных прав на землю, изъятием от платежа налогов и т. п. От основного прямого налога (так называемой «тальи») дворянство совершенно освобождалось, духовенство откупалось от него ежегодным взносом определенной суммы денег. Горожане также частью уклонялись от платежа тальи и других прямых налогов, которые таким образом всей своей тяжестью ложились на низшее сельское население, т. е. на крестьянство. Последнее же страдало и от косвенных налогов, особенно от налога на соль. Размеры и способы взимания налогов часто менялись, и крестьянин заранее не знал, какую сумму с него будут требовать. Чаще всего правительство сдавало взимание налогов на откуп богатым финансистам-откупщикам, которые сильно на этом наживались; иногда казне доставалась только меньшая половина общей суммы взысканных налогов.

Государственные налоги, к которым прибавлялась также церковная десятина, истощали крестьянское хозяйство. Незадолго до революции герцог Лианкур указывал, что фискальная политика, основанная на «привычке постоянно требовать денег у земледельца и не давать е му взамен ничего», сильнейшим образом тормозила прогресс сельского хозяйства. Другим тормозом являлась ''политика хлебных цен''. Со времени Кольбера французское правительство начало более решительно проводить меркантилистическую политику ''понижения хлебных цен'', во-первых, с целью удешевления сырья и рабочих рук для промышленности и, во-вторых, чтобы обеспечить прокормление городского и в первую очередь парижского населения. Вывоз хлеба за границу был запрещен, ввоз же его из-за границы допускался. Внутри страны хлебная торговля подвергалась строжайшей регламентации: запрещалась продажа хлеба вне рынков и обратный вывоз его из города; из опасения спекуляции и поднятия цен деятельность хлебных торговцев была сильно стеснена, отсутствовало свободное передвижение хлеба между отдельными провинциями. В итоге дороговизна хлеба в одних местностях сопровождалась обесценением его в других, хлебные цены резко колебались по отдельным годам. Сельское хозяйство страдало одновременно и от низкого уровня цен на хлеб и от неуверенности, порождаемой постоянными их колебаниями.

Разоряемое сеньориальными и государственными платежами и страдая от политики хлебных цен, крестьянское хозяйство не могло накоплять средств для улучшения ''сельскохозяйственной техники''. Преобладало трехпольное хозяйство, а во многих местах сохранялось еще двухполье. Травосеяние вводилось лишь в некоторых северных провинциях. Чересполосица и принудительный севооборот задерживали распространение технических культур, животноводство было в жалком состоянии, поля почти не удобрялись. Тощий скот, деревянная соха и борона, — таков был инвентарь французского крестьянина в то самое время, когда в английском фермерском хозяйстве уже господствовал плодосмен, процветало животноводство и употреблялись железные сельскохозяйственные орудия. Неудивительно, что урожаи во Франции далеко уступали английским, не превышая обычно сам-пять, и что за время с начала XVIII века до революции Франция пережила 30 голодных годов.

''Низкая производительность'' сельского хозяйства, вместе с господствовавшими до середины XVIII века ''низкими ценами на хлеб'', сокращала приходный бюджет крестьянина, в то время как ''сеньориальные и государственные платежи'' (вместе с церковной десятиной) напрягали до последней степени его расходный бюджет. Как метко выразился Тэн, французский крестьянин дореволюционной эпохи напоминал собой человека, погруженного по горло в воду и при малейшем волнении рискующего захлебнуться. За исключением небольших групп зажиточных крестьян и фермеров, подавляющая масса крестьянства жила в вечной жестокой нужде, не доедая и не сводя концов с концами. В 1740 году епископ Массильон писал: «Наш деревенский люд живет в ужасной нищете, без кроватей, без мебели, большая часть даже питается половину года ячменным и овсяным хлебом, который составляет их единственную пищу и который им приходится вырывать изо рта у себя и своих детей, чтобы уплатить налоги». Известный статистик Моро-де-Жонес следующим образом характеризовал положение бретонского крестьянина перед революцией: «Из четырех снопов, получаемых им с поля, один принадлежал сеньору, другой — приходскому священнику или приору соседнего монастыря, третий всецело уходил на платеж налогов, четвертый — на покрытие издержек производства». Если этот расчет и является преувеличенным, то, во всяком случае, нередко половина валового урожая уходила на государственные и сеньориальные платежи, а за вычетом семян (достигавших вследствие низких урожаев почти 1/5 части сбора) едва оставался хлеб для прокормления земледельца. Подчас сеньориальные и государственные платежи взимались с валового, а не с чистого сбора, не принимая даже в расчет вычета на семена: в таких случаях на прожиток крестьян, особенно половников, иногда ничего не оставалось.

Описанные условия не только делали невозможным расширение и улучшение земледелия, но глубочайшим образом нарушали даже процесс ''простого воспроизводства сельского хозяйства в прежних размерах''. Во многих местностях сельское население вымирало, в других — земледельцы уходили в отхожие промыслы или пополняли многочисленные ряды нищих. Маркиз Тюрбильи заметил в 1760 году, что половина удобных к обработке земель пустует и на каждом шагу можно встретить поля, заброшенные возделывателями. Путевые заметки Артура Юнга дают яркую картину упадка сельского хозяйства в большинстве местностей Франции, за исключением немногих счастливых провинций. В одной провинции, по его словам, треть земли вовсе не возделывается, а остальные две трети носят явные признаки разорения; в другой он не встречает «ничего, кроме нищеты и плохих всходов»; в третьей «полунищие половники продолжают держаться самых нерациональных порядков земледелия, не допускающих никаких улучшений и делающих бедность наследственной».

''Деградация сельского хозяйства'' во Франции, XVIII века являлась ярким признаком вопиющего противоречия между потребностями развития производительных сил и устарелыми социально-политическими порядками. Развитие капиталистического хозяйства во Франции было невозможно без подъема сельского хозяйства, а необходимым условием такого подъема сельского хозяйства являлась замена сеньориального строя буржуазными формами землевладения. В середине XVIII века было уже очевидно, что устарелые, феодальные формы земельной собственности, при которых права собственника на землю были ограничены правами других лиц (например, право собственности крестьянина-чиншевика было ограничено правом сеньора на платежи и повинности), должны быть заменены буржуазной формой частной собственности на землю. Но такая замена могла произойти в ''двух противоположных формах'', в зависимости от того, перейдет ли земля, которая при феодальном строе находилась в совладении помещика с крестьянами, в частную собственность первого или последних. Первый путь означал, что крупный землевладелец постепенно сгонит с земли крестьян-чиншевиков и половников и начнет сдавать землю в аренду крупными участками богатым фермерам. Такой процесс насаждения крупной капиталистической аренды и обезземеления большинства крестьян произошел в Англии, которая стала страной ''крупного землевладения''. Второй путь предполагал, что крестьянская земля будет освобождена от всех сеньориальных платежей и повинностей и перейдет в полную частную собственность крестьян. По этому пути пошла Великая Французская Революция, из которой Франция вышла страной ''мелкого крестьянского землевладения''.

Но в середине XVIII века путь революционного разрешения аграрного вопроса казался еще исключенным. В это время могло еще казаться, что подъем и рационализация обнищавшего сельского хозяйства возможны только, по примеру Англии, в виде распространения крупной фермерской аренды, уже немало содействовавшей успехам английского сельского хозяйства. Такого рода ''капиталистическая аграрная реформа'' была бы прежде всего в интересах фермеров и богатых слоев крестьянства, т. е. ''сельской буржуазии'' или так называемого «''сельского третьего сословия''». В известной мере такая реформа пошла бы на пользу и землевладельцам, которые сохранили бы право собственности на землю и получали бы арендную плату. Проповедниками такого рода аграрной реформы и явились в середине XVIII века физиократы, которые предлагали разрешить историческую задачу подъема сельского хозяйства посредством замены сеньориального строя капиталистической фермерской арендой.

В своей программе физиократы заботились о создании благоприятных условий для развития капиталистического сельского хозяйства. Мы видели, что во Франции первой половины XVIII века сельское хозяйство страдало, во-первых, от малой производительности земледелия и низких урожаев, во-вторых, от низких цен на хлеб и, в‑третьих, от тяжелых сеньориальных повинностей и государственных налогов. Первые две причины уменьшали доход земледельца, третья напрягала до крайности его расходный бюджет. Физиократы в своей программе требовали устранения всех перечисленных неблагоприятных условий. Во-первых, они отстаивали необходимость ''рационализации земледелия'' по примеру английского фермерского хозяйства. Во-вторых, они горячо нападали на меркантилистическую политику ''снижения хлебных цен'' и требовали свободной торговли и ''свободного вывоза'' хлеба за границу. В‑третьих, они выдвинули программу полного освобождения фермерского класса от налогов и переложения всех ''налогов на ренту землевладельцев''.

Но физиократы не ограничились проповедью реформ в интересах поднятия сельского хозяйства и обогащения сельской буржуазии. Под свою практическую программу они старались подвести теоретический фундамент. Они доказывали, что только при осуществлении указанных реформ будет обеспечен нормальный ход процесса общественного воспроизводства и будет получаться значительный чистый доход (или «чистый продукт», по их терминологии). В своей теории ''общественного воспроизводства'' и в теории ''чистого продукта'' (или прибавочной стоимости) глава физиократов Кенэ дал первую попытку анализа ''капиталистического хозяйства в целом''. Практическая программа физиократов потерпела крушение, но их теоретические идеи, освобожденные от односторонностей и ошибок, были восприняты и развиты дальше последующими экономическими направлениями (классической школой и Марксом) и обеспечили за Кенэ бессмертную славу одного из основателей современной политической экономии.