Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

== IV. Эволюция монополистической экономии ==

Чтобы закончить настоящий очерк, нам остается только рассмотреть возможные возражения против выдвинутой здесь концепции социологической оценки современной экономии.

Первое и, пожалуй, самое серьезное возражение которое знакомый с историей политической экономией читатель вероятно, уже выдвинул против нас, заключается в указании на то, что система политической экономии, характеризуемая нами, как монополистическая, была фактически создана задолго до рождения монополистического капитализма. Мы и не собираемся этого отрицать. Напротив того, мы даже подчеркиваем, что основные элементы монополистической экономии имелись уже у экономистов эпохи промышленного капитализма, а отчасти и раньше.

Это объясняется тем, что сами по себе эти элементы не составляют для подлинно научной экономической теории никакого открытия, представляя собой не более, чем поверхностное (хотя бы и облаченное в форму самых сложных приемов математического анализа) отображение фактов ''конкретной действительности'', тех именно фактов, которые в современном капитализме особенно сильно бросаются в глаза и заставляют буржуазную экономию игнорировать все то, что скрыто за этой поверхностью от взоров рядового наблюдателя.

''Но суть дела в том, что абсолютно все эти явления или так наз. «законы» хотя и не выпирали на передний план, но, несомненно, имели место в эпоху промышленного капитализма. Поэтому нет ничего удивительного в том, что некоторые экономисты смогли уловить эти факты и, обобщив их, громко провозгласить коперниковский переворот в политической экономии'', как это сделал, ныне ставший «великим» ''Герман Госсен'' в своем известном труде о «Развитии закона и т. д.»<ref>''Gossen'', Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs und der daraus fliessenden Regeln für menschlichen Handeln, III Aufl., Berlin 1927.</ref>.

Но, как показали историко-литературные изыскания, не только Джевонс — Вальрас — Менгер, но и Госсен не сделал никакого открытия. Идея субъективной ценности, регулируемой предельной полезностью, как указывает Zuckerkandl в «Zur Theorie des Preises»<ref>''R. Zuckerkandl'', Zur Theorie des Preises и т. д., Leipzig 1889, S. 49—53.</ref>, была развита еще ''Ferdinando Galiani''; ''Визер'' ссылается на Daniel’я, Bernulli и т. д.

Несомненно также, что и у ''Барбона'' имеются сравнительно ясно формулированные элементы теории предельной полезности. Отождествляя цену с ценностью, он полагает, что «ценность товаров повышается от их употребления» или «от уменьшения их количества». Считая, что «ничто не имеет ни цены, ни ценности в себе», он устанавливает зависимость величины ценности от оценок покупателей, с одной стороны, и «редкости благ», — с другой<ref>''Barbon'', Discourse of Trade, 1690, p. 18.</ref>. И точь в точь, как пресловутый ''Бем-Баверк'', ''Барбон'' беспомощно плавает в «порочном кругу», сводя ценность (цену) к оценкам потребителей, а эти последние опять к ценности (цене). Но лавры австрийской теории не дают покою исследователю ''Барбона'' — ''Стефану Бауэру'', который «открывает» в ''Барбоне Рикардо'' психологической теории. Высоко превознося научные заслуги ''Барбона, Бауэр'' дает «современную оценку» этих заслуг в следующих словах: «Невозможно отрицать…, что сведение цены к ценности, объяснение последней из психологических мотивов, разрешение вопроса о соотношении между ценностью и полезностью введением количественного момента — может быть оценено в связи с выводами новейших исследователей ценности»<ref>''Stephan Bauer'', «Nicholas Barbon. Ein Beitrag zur Vorgeschichte der klassischen Oekonomik» in Jahrbücher f. Nationalökonomie u. Statistik, Bd. XXI, 1890, S. 570—571.</ref>. При этом ''Бауэр'' имеет, конечно, в виду как раз корифеев современной монополистической экономии — ''Бем-Баверка, Джевонса, Маршаля, Визера'' и др.

Наконец, также и ''Кондильяк'' в полемике с ''Ле-Троном'' аргументировал «от Бема», полагая, что «ценность зависит от оценки предметов, а эта оценка соответствует степени нашей потребности»<ref>Цит. по ''А. Эйдельнант'', Предшественники новейшего номинализма. — «Социалистическое хозяйство», кн. III за 1925 г.</ref>.

В общем, современная монополистическая экономия не имеет недостатка в предшественниках даже в период «до-научного» состояния политической экономии. Являясь простым наблюдением над деятельностью хозяйствующего индивида и, прежде всего, над собственной деятельностью самого автора теории предельной полезности, рассуждения на подобные темы, вообще говоря, могли появиться очень давно, даже до торгового капитализма. Но по мере развития капитализма развивалась и подлинно научная экономическая мысль, которая уже не удовлетворялась констатированием самой поверхности экономических явлений на основе «опыта» хозяйствующего индивида и пыталась познать органические связи всей общественной экономики, как целого.

''Тюрго'' уже пытается соединить полезность и труд и этим предвосхищает новейших эклектиков типа ''Дитцеля, Франка, Туган-Барановского''. Он говорит: «Слово ценность выражает ту полезность применительно к нашим потребностям, которая заставляет нас рассматривать дары и блага природы, как способные приносить нам удовольствие, удовлетворить наши желания»<ref>«Трактат о моменте», стр. 80.</ref>. Но если ценность есть полезность, то мерилом ценности для ''Тюрго'' является труд, понимаемый в субъективном смысле, ибо он утверждает, что «субъективная ценность блага для изолированного человека равна в точности той части его рабочей силы, которая соответствует его желанию обладать благом или которую он хочет потратить на удовлетворение этого желания».

Развитие промышленного капитала в Англии отметает в сторону психологические теории и определяет ясную ''производственную линию'' буржуазной экономии в лице ''Смита и Рикардо''. В буржуазной экономии, как это мы отмечали во II разделе очерка, господствует безграничный оптимизм, вера в неограниченные возможности капиталистического развития.

Однако уже с первой четверти XIX века, в силу отмеченных нами обстоятельств, развивается оппозиция классической школе. Промышленность на континенте не может развиваться из-за английской конкуренции, что и является основанием для развития протекционистских идей и соответствующей этим последним теории. И Германия, и Франция стремятся ''монополизировать'' свой внутренний рынок для своих капиталистов, и не удивительно, что именно при таких условиях развиваются различного рода теории потребностей; последние, как мы знаем, являются выражением стремления к ''ограничению предложения'' на рынке теми или иными способами, и именно при таком ограничении учет ''потребности-спроса'' приобретает актуальное значение.

В этой обстановке зародились и развивались теории так наз. «абсолютных потребностей» ''Германа, Вагнера, Рошера, Шторха'' и др. С другой стороны, в этот период расцвета германского протекционизма появляется и теория предельной полезности ''Госсена''.

Отнюдь не случайно, что именно в ''Германии'' под крылышком протекционизма такое прочное гнездо себе свили теории потребностей-спроса, и что такие видные представители исторической школы, как ''Вагнер, Книс и Рошер'', являются сторонниками этого направления.

Характерно, что и во ''Франции'' в этот же период ''усиленного протекционизма появляется'' теория спроса предшественника современных «математиков» — ''Курно''. ''Франк'' в своей ревизионистской работе «Теория ценности К. Маркса и ее значение» (Спб. 1900 г.), указывает еще на французского экономиста 50-х-годов ''Огюста Отто'', который не только развил теорию потребностей, но ''отчетливо продемонстрировал своим учением связь этой теории с монополией''. ''Отто'' полагает, что «полезность делается основой ценности только там, где производители находятся в неравных условиях, и где один из них имеет какое-либо преимущество перед другим. В этом случае цена определяется той полезностью, которую имеет продукт производителя, находящегося в более благоприятных условиях, для другого контрагента»<ref>''Франк'', указ. соч„ стр. 328.</ref>. И далее это «неравенство» ''Отто'' прямо называет его настоящим именем — ''монополией''. «Эти соображения, — говорит он, — показывают, каким образом закон и общественные учреждения, а также проистекающие из них неравенства, оказывают сильное влияние на ценность; каким образом обладатель ''монополии… может поднять цену своего продукта до максимума полезности'', какую он имеет для потребителя; каким образом продукты теряют свою ценность и продаются по цене, не соответствующей затраченному на них труду, когда они потеряли свою полезность, или потому, что произведены в слишком большом количестве»<ref>Там же, стр. 329.</ref>, и, наконец, «продукты оплачиваются по цене, соответствующей их полезности, только когда существует неравенство, известная монополия в пользу одного из производителей»<ref>Там же, стр. 330.</ref>.

Также не случайно, что и другие известные нам теории ''монопольного обмена'' принадлежат, с одной стороны, французу ''Прудону'', а с другой — немцу ''Дюрингу''. «Распределительная ценность» ''Дюринга'' есть не что иное, как ''монопольная цена'', при чем в своей теории «распределительной ценности» ''Дюринг'' пользуется точно такими же абстракциями, как старые и современные ''теоретики предельной полезности''. Это «исключительные случаи, когда на данное время отрезан подвоз необходимых продуктов». И применительно к этим случаям ''Дюринг'' рассуждает так: «Представим себе, что имеющийся запас какого-либо необходимого товара внезапно и значительно сократился; тогда на стороне продавцов является несоразмерная сила эксплуатации». Этот случай обмена ''Дюринг'' тут же обобщает, считая, что «весь процесс установления цены есть не что иное, как решение вопроса об индивидуальном могуществе»<ref>''Дюринг'', Курс политической экономии. Спб. 1893. стр. 133.</ref>. Итак, здесь известная нам предпосылка «данности предложения», при чем у ''Дюринга'' этот монополистический подход к теории ценообразования имел своим основанием, с одной стороны, уже сильно определившиеся к этому времени (70-е годы) тенденции образования монополистических объединений и изживания конкуренции; с другой стороны, фактическую деятельность таких монополистических организаций, как ''железные дороги'', общества по снабжению городов водой или светильным газом, и т. п., на каковые ''Дюринг'' как раз и ссылается в подтверждение своей теории ценности.

Если, таким образом, во Франции и особенно в Германии мы отчетливо видим на протяжении всех первых трех четвертей XIX века ростки монополистических теорий, то в Англии, классической стране свободной конкуренции, господствуют идеи ''Смита-Рикардо'', которые, как это было показано во II разделе, диаметрально противоположны чисто - монополистическим теориям спроса - потребностей.

Лишь позднее, когда противоречия капитализма стали все более обостряться и кризисы все более жестоко поражать самих капиталистов, начинается ревизия классической экономии и, например, ''Маклеод'' вновь защищает опровергнутый в свое время ''Рикардо'' тезис Сэя об определении ценности полезностью. ''Маклеод'' утверждает, что «меновая ценность не зависит от труда, но преимущественно от потребностей или вкусов потребителей»<ref>«Основания», стр. 23.</ref>, и поэтому «не труд сообщает предмету ценность, но, наоборот, ценность предмета привлекает к нему труд»<ref>Там же, стр. 24.</ref>. ''Маклеод'' выражает собой уже период разложения классицизма, банкротства производственного оптимизма английской буржуазии…

О чем говорят все приведенные справки? О том, что элементы монополистической теории развивались экономистами и имели некоторый успех лишь в странах, ''промышленно-отсталых'' по сравнению с Англией и нуждавшихся в ''ограничении'' своего внутреннего рынка системой протекционистской ''таможенной политики''. Они выражали исторически вполне обоснованную тенденцию промышленных капиталистов этих стран к ''монополии'' внутреннего рынка в интересах всего класса.

Ценность зависит от потребностей, но платежеспособные потребности данной страны ограничены: поэтому для развития внутренней промышленности нужно оградить внутренний рынок от притока иностранных товаров и удовлетворять потребности граждан продукцией собственной промышленности. Иначе — последняя не сможет развиваться, а страна попадет в экономическую кабалу к промышленному гегемону — Англии. Переполнение внутреннего рынка иностранными товарами сверх суммы потребностей неизбежно вызывает падение цен до такого уровня, при котором местная промышленность не может развиваться. Таков истинный смысл теории потребностей авторов исторической школы, той самой школы, на знамени которой были начертаны протекционистские девизы.

Мы, таким образом, выяснили и общую возможность появления идей монополистической экономии до монополистического капитализма, и причины их распространения в XIX веке именно на ''континенте''. Однако чисто монополистические теории ''Курно'' и ''Госсена'' не имели никакого успеха среди немецкой и французской промышленной буржуазии. Эго объясняется тем, что указанные авторы в своих теоретических системах развивали отнюдь не те монополистические принципы, которые нужны были для экономической политики буржуазии этих стран.

''Дело в том, что монополистические тенденции того периода резко отличаются от аналогичных тенденций конца XIX века''. Первые тенденции выражают стремление к ограждению внутреннего рынка от ''иностранной конкуренции'' («воспитательные пошлины» Листа) в целях поощрения развития внутренней промышленности на ''основе свободной конкуренции''. Те же тенденции в нашу эпоху выражают стремление к ''ликвидации конкуренции на внутреннем рынке'' и завоеванию мирового рынка. Прежняя монополия носила ''оборонительный'', теперешняя — ''наступательный'' характер. Прежняя монополия осуществлялась ''всем классом'', как единым целым, через подчиненный ему ''государственный аппарат''; субъектами современных монополий являются отдельные группы капиталистов или даже отдельные личности, которые в своих собственных интересах монополизируют ''отдельные участки внутреннего и мирового рынка и организованно эксплуатируют потребителей'', и в числе последних тех же капиталистов других отраслей производства.

Это различие в существе монополистической политики в эпоху промышленного и в эпоху финансового капитала наложило свою печать и на содержание буржуазных теорий обеих эпох.

Промышленной буржуазии Франции и Германии теории ''Госсена'' и ''Курно'' были чужды потому, что они строили свой анализ на основе ''совершенно нереальных посылок'', как, например, «данность предложения», ибо внутри страны этой «данности» не было и не могло быть, поскольку концентрация производства еще не достигла того уровня, при котором образование монополий становится ''необходимостью''. Но вместе с этой предпосылкой и все содержание теорий ''Курно'' и ''Госсена'' было чуждым промышленной буржуазии того времени. Какой смысл могла иметь для этой последней подобная теория, поскольку свои важнейшие формулы Курно выводит из рассмотрения ''монополистического'' хозяйства, в то время как этого последнего на самом деле не было? По условиям того времени монополии хотя и были, но они не могли охватить решающие отрасли производства и участки рынка.

Какое основание имеет Курно, будучи теоретиком буржуазии, ''игнорировать производство'' и, сосредотачивая центр своего внимания на ''спросе'', развертывать детальный ''анализ'', не имеющий абсолютно никакой практической ценности для буржуазии? Эти последние имели бы свой смысл только при том условии, если бы возможно было образование внутренних монополий, которые бы и дали возможность воспользоваться формулами ''Курно''. Поэтому, при наличии внутри страны исключительно ''конкурентной цены'' и решающего значения ''издержек производства'' в конкурентной борьбе, анализ ''монопольной цены на базе неподвижного производства'' не мог не предопределить печальной судьбы теории ''Курно'' так же, как и ''Госсена''.

Как первый, так и второй законы ''Госсена'', вполне заслуженно имеющие, как мы показали, такой огромный успех у современной буржуазной экономии, были пустым звуком для промышленной буржуазии Германии и Франции 40—50-х годов, и поэтому и только поэтому ''Госсен'' и ''Курно'' остались никем не понятыми. ''Госсен'', — этот «Коперник политической экономии», — появился не вовремя со своей «коперниковской системой». Издание же его труда в 1927 году является вполне современным, ибо, как мы показали, его основные законы действительно являются альфой и омегой для экономической политики современной промышленно-финансовой буржуазии.

Промышленной буржуазии первой половины XIX века Германии нужен был ''только протекционизм'' (именно так наз. «воспитательные пошлины»), который имел вполне достаточную опору в исторической школе ''и самых общих рассуждениях об ограниченности потребностей внутреннего рынка'', которыми занимались ''Рошер, Книс и Гильдебранд''. Госсен же со своими фиктивными посылками и уточненным анализом потребления был им чужд.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Возрождение монополистических теорий в 70-х годах и их огромный успех объясняются тем, что к этому времени, как было выше показано, конкуренция уже изживала себя, а мощный концентрационный процесс уже создал необходимые предпосылки для образования и непрерывного развития вглубь и вширь капиталистических монополии.

«Открытие» ''Джевонса — Вальраса, — Менгера'' было ''исторической необходимостью'', и успех этого «открытия» был обеспечен всем ходом экономического развития, отчетливо определившимся, как развитие монополистического капитализма.

Но современная буржуазная экономия не сразу познала самое себя, как монополистическую экономию. Еще менее критики этой теории давали себе отчет в том, какова социальная природа той теории, которую они критикуют. Однако мы имеем целый ряд прямых свидетельств о наличии процесса самопознания буржуазной экономии как монополистической.

Для иллюстрации этого процесса мы приведем взгляды «американцев» — ''Паттена'' и ''Зелигмана'', и европейского «математика» — ''Касселя'' о значении этой новой теории.

''Паттен'' в своей статье, посвященной значению теории предельной полезности, подчеркивает, что «значение этого деления (свободно воспроизводимых и несвободно воспроизводимых благ. — ''З. А.'') находится в зависимости от ''хозяйственного состояния определенной страны и эпохи''. Положения ''Рикардо'' справедливы только для определенной эпохи хозяйственного развития»<ref>Цит. по ''Франку'', Теория ценности Маркса и ее значение, стр. 109.</ref>… Но, конечно, эти положения требуют весьма важных принципиального порядка ограничений, «потому что свободно-воспроизводимые блага нельзя уже резко отделить от монопольных благ» (там же). Теория предельной полезности в «американской интерпретации» как раз и призвана построить такую теорию, ''которая исключение из рикардовой теории — случай свободно невоспроизводимых, следовательно, монопольных благ — превратила бы в правило''.

Об этом вполне определенно говорит также и ''Зелигман''. «Доктрина Рикардо, — заявляет автор, — о свободной конкуренции и естественной свободе заключала в себе два важных практических вывода: в применении к внутренней торгово-промышленной жизни laissez faire, или невмешательство государства; в применении к внешнему миру она означала свободу торговли. ''Опыт XIX века неопровержимо доказал, что оба эти требования имеют лишь относительное значение, и что при известных условиях они могут оказаться скорее вредными, чем полезными. А это сделало необходимым новый анализ теорий свободы и конкуренции, — анализ, находящийся в большем соответствии с происшедшими за последнее время изменениями''»<ref>«Основы», стр. 107, 108.</ref> (разрядка наша. — ''З. А.''). Дальше оправдывается автором отход новой экономии от твердой производственной линии классиков тем, что «в первый период господства новой промышленной системы функция капиталиста, естественно, переоценивалась, и ''производству придавалось слишком большое значение''». Последнее подчеркнуто нами, ибо здесь откровенно признается, что новая экономия потому именно и уделяет незначительное внимание производству, что функция капиталиста теперь иная, ибо главное его внимание теперь сосредоточено на том, на чем сосредоточено и внимание монополистической экономии — учете и регулировании всего спроса на данный товар в целях установления максимальных монопольных цен.

По тому же пути идет и ''Kacceль'', который подвергает обстоятельной критике принципы свободной конкуренции классиков с точки зрения изменившихся экономических условий. Он отмечает, что важнейшая предпосылка теории свободной конкуренции — полнейшая подвижность (Beweglichkeit) средств производства не имеет силу в современном хозяйстве благодаря широкому применению огромных капитальных вложений. Realkapital в современных условиях совершенно, или почти совершенно, не переносим из одних отраслей производств; в другие. До известной степени это относится к специально - обученной рабочей силе.

Также нет в наличии, по мнению Касселя, в наше время и другого условия свободной конкуренции — ''единого рынка'' с массой мелких продавцов и покупателей и отсутствием какого бы ''то ни было внешнего воздействия организованной силы''. Классическая картина свободной конкуренции совсем не похожа на современный капиталистический мир с его имеющими огромное экономическое влияние ''фондовыми и товарными биржами и сетью всевозможных мощных хозяйственных организаций''.

Хотя ''Кассель'' и признает существование свободной конкуренции в наше время, но указывает, что она ограничена определенными рамками, ''и представляет свободную конкуренцию не дезорганизованных производителей и не бессознательно регулируемого менового хозяйства, но является прежде всего результатом «определенных сознательных стремлений» и «условий рационального образования цены по принципу редкости»''.

Далее, это «рациональное образование цены» расшифровываете Касселем в его трех типичных примерах современного рыночного обмена, как ''монополистическое ценообразование''»<ref>«Theoretische Socialökonomik», стр. 96—107.</ref>. Итак, здесь ''Кассель'' открывает перед нами истинное значение «принципа редкости» и показывает его ''апологетическую сущность'', поскольку этот принцип дает «рациональное ценообразование».

Итак, ''и Кассель, и Паттен, и Зелигман'' вполне «самопознали» свою собственную теорию и показали, по какой именно линии и в силу каких обстоятельств они порывают с классиками. Об этой ''необходимости'' разрыва с классиками говорит также и ''Макферлен''<ref>«Критика теории ценности и учение о ренте», стр. 70.</ref> и даже в тех же выражениях, как и ''Паттен''. Именно «изменившимися хозяйственными условиями» объясняет ''Макферлен'' то, что ''Госсен'' остался непонятым в 1854 году, а ''Джевонс, Вальрас и Менгер'' в 1872 году сразу завоевали экономическую мысль.

Из русских авторов причины этого решительного поворота буржуазной экономии вскрывает ''Франк'', который сам от марксовой теории ценности скатился на позиции монополистической экономии, будучи обескуражен этими изменениями в хозяйственной жизни, которые, однако, вопреки мнению Франка, не только опровергают, но наоборот, полностью подтверждают марксову теорию. Тем не менее рассуждения его по поводу эволюции политической экономии весьма интересны.

<blockquote>«Если дальнейшее развитие науки, — говорит Франк, — и подметило значение некоторых явлений монополии в современном обществе, — мы напоминаем только о теории монополизации средств производства в капиталистическом обществе, — то сила традиции не позволяла обобщить эти явления в систематической общей теории монополии, тем более, что аналогичные явления в других областях хозяйственной жизни оставались по-прежнему совершенно неоцененными. Только самое последнее время, давшее нам столь яркую картину стремлений к монополии в тех сферах, которые раньше оставались ареной свободной конкуренции — стоит вспомнить, например, о синдикатах и трестах — поставило на очередь вопрос о теоретическом изучении монополии… Монополия земельной собственности, как источник земельной ренты, монополия средств производства вообще, как источник “фундированных доходов”, наконец, монополистический характер цен на продукты — все это суть явления одной и той же категории, и наука народного хозяйства не может обойтись без общей теории этих явлений»<ref>«Теория ценности К. Маркса», стр. 362—363.</ref>.
</blockquote>
Этими изменениями в экономической обстановке ''Франк'' пытается оправдать свой ''ревизионизм'' и капитуляцию перед теорией предельной полезности. Вот его откровенная «исповедь»: «Вследствие увеличения размеров капиталов, необходимых для ведения предприятий, вследствие концентрации отдельных отраслей производства в руках немногих лиц, наконец, вследствие объединения целых отраслей промышленности в синдикаты и тресты, создается монопольный характер производства, препятствующий свободному передвижению производительных сил, и потому мешающий действию закона трудовой ценности так как благодаря этому производство данного продукта не может реагировать на всякие изменения цен соответственным изменением предложения, то этим создается широкий простор для действия закона «спроса и предложения», ''который, как мы видели, получает рациональное объяснение при посредстве теории предельной полезности''. В этом мы видим причину столь быстрого распространения субъективной теории ценности в Америке»<ref>''Франк'', Психологическое направление в теории ценности, — «Русское Богатство» 1898 г., № 8, стр. 108—109.</ref> (разрядка наша. — ''З. А.'').

Наши русские экономисты всегда плелись в хвосте западных течений, что объясняется, конечно, отсталостью нашей экономики. В то время, когда на Западе уже господствовала теория предельной полезности, наши буржуазные экономисты, в роде ''Струве'' и ''Франка'', еще заигрывали с марксизмом, но потом они очнулись и поспешили «сменить вехи» и присоединиться к монополистической экономии. В результате у нас появляются и свои собственные «математики», как ''Дмитриев, Юровский и Шапошников''; бывшие марксисты, как ''Булгаков, Струве, Франк, Туган-Барановский'', — либо становятся на позиции монополистической экономии, хотя и стараются еще кое-как согласовать ее с марксовой теорией ценности (''Франк, Туган-Барановский''), либо создают свою «самобытную» монополистическую теорию («''указная цена''» ''Струве''), либо, наконец, находят свой удел в своеобразном сочетании религии и экономики (''Булгаков'').

Развитие монополистической экономии у нас совпало с развитием «монополистического капитализма», и поэтому западные и американские идеи нашли и у нас подходящую почву.

В лице Франка мы имеем весьма интересный случай бегства от марксизма к монополистической экономии. Конечно, для такого скачка нет никаких иных оснований, кроме большего идеологического родства Франка с буржуазной экономией, чем с марксовой. По существу же все те новейшие экономические явления, которые смутили Франка и убедили его в истинности теории предельной полезности, ни в коей мере не затрагивают основ марксова анализа, но, наоборот, сами эти явления на основе марксовой теории были предсказаны еще задолго до их распространения.

И теория ценности, и теория прибавочной ценности сохраняют все свое значение для монополистического капитализма. Модифицируется лишь, главным образом, благодаря монополиям, ''распределение прибавочной ценности внутри капиталистического класса, и расширяются границы колебания рыночной цены вокруг ценности (цен производства)''.

''Гильфердинг'' в «Финансовом капитале» в общем правильно наметил эти модификации. Необходим, конечно, более детальный анализ этих модификаций, но сущность основных категорий теоретической экономии остается без изменения и в монополистическом капитализме, и поэтому пересмотр основных положений Маркса ничем не обоснован, кроме изменения классовой позиции ревизующего…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Русский экономист ''Билимович'' в свое время выдвинул следующее возражение против возможности обоснования фактами экономики новейшей эволюции экономии. Он утверждал, что к 1871 году явления монополии в виде синдикатов и трестов не были еще настолько распространены, чтобы этим можно было объяснить создание новой теории ценности<ref>''Билимович'', К вопросу о расценке хозяйственных благ, стр. 233.</ref>. На это ''И. Блюмин'' контрвозражает ссылкой на то, что «массовое распространение идей психологической школы началось в 80-х и 90-х годах, т. е. в момент выступления на сцену крупных монополистических организаций» <ref>Цит. соч., т. I, стр. 22—23.</ref>).

Однако это возражение не опровергает ''Билимовича'', ибо, во-первых, самое утверждение ''Блюмина'' не вполне точно, и, во-вторых, в 80-х годах по сравнению с 70-ми не произошло, да и не могло произойти в такой короткий срок, каких-нибудь резких и коренных изменений во всем строе экономики: начало монополистического капитализма ''Ленин датирует только первым десятилетием XX века''.

Но это не значит, что ''Билимович'' прав: появление нового теоретического направления было обусловлено не наблюдением над фактами монополистического капитализма, но теми ''монополистическими тенденциями, которые уже в 60-х годах с полной отчетливостью проявлялись в связи с исключительным напряжением конкурентной борьбы, кризисами и концентрационным процессом''.

Появление теории предельной полезности было исторически обусловлено всем ходом экономического развития и — в итоге — ''новыми требованиями классовой экономической политики'', которые и нашли свое идеологическое обоснование в новой теории.

Таким образом, теория предельной полезности зародилась задолго до монополистического капитализма, явилась выражением новых требований промышленной буржуазии и ее идейным оружием.

При такой постановке вопроса само собой отпадает возражение Билимовича…

Монополистическая экономия — идеология заката капитализма — не может не быть вульгарной, поверхностной экономией, и к ней также приложима в полной мере общеизвестная марксова характеристика вульгарной экономии в «Теориях». И поэтому неправильной нам представляется следующая характеристика монополистической экономии ''Блюминым'': «Она (т. е. австрийская школа, но это, с точки зрения Блюмина, сохраняет силу в отношении всей монополистической экономии. — З. А.), чувствует себя бессильной всякий раз, когда ей приходится сталкиваться с реальным капиталистом. Она ''меньше всего в состоянии дать теорию капиталистической мотивации. Получается столь парадоксальное явление, что типичнейшая господствующая буржуазная экономическая школа меньше всего знает и хуже всего выражает психологию буржуазии»''<ref>Цит. соч., т. I, стр. 48.</ref>.

Весь наш анализ эволюции буржуазной экономии, как нам кажется, показал, что никакого «парадокса» здесь нет, что и австрийская, и математическая школы прекрасно улавливают основные капиталистические «мотивации», ''именно тенденции монополистического регулирования рынка'', и что поэтому мы имеем полную гармонию между экономией и экономикой. И хотя ''Блюмин'' выставил совершенно правильный тезис о связи современной так наз. «субъективной школы» с монополистическим капитализмом, но этот тезис он не смог защитить от… самого себя! Приведенная цитата как раз и показывает, что самое монополистическое «нутро» современной экономии Блюмин как раз не вскрыл, ибо иначе он не утверждал бы, что они «не дают капиталистической мотивации» и пасуют перед экономическим поведением «реального капиталиста».

С правильно намеченного пути социологического анализа ''Блюмина'' сбил пресловутый «субъективизм», склонность всех представителей монополистической экономии к субъективистическим «образам», истинный смысл чего мы старались выше вскрыть…

Чем дальше, тем все яснее становится связь буржуазной экономии новейшей формации с монополистическим капиталом и желанием обслуживать его конкретные, насущные интересы. Вместе с тем, буржуазная экономия окончательно сбрасывает с себя тогу научно-монистической теории, в которую была еще облачена австрийская школа, и все более развивает «практический уклон», осуществляя смычку между теорией и практикой монополистического капитала. Этот процесс выражается в том своеобразном ''научном нигилизме'', который у нас провозгласил ''Петр Струве'' и его ученик ''Л. Юровский'', а за границей «математики», как, например, ''Парето'' и ''Кассель''.

Этот нигилизм заключается в отрицании всех достижений классической экономии (не говоря уже о марксовой), объявлении схоластической самой постановки проблемы сущности и мерила ценности и, наконец, решительном отказе ''от каузального анализа и замене его функциональным анализом''.

«Экономическая наука, — говорит Кассель, — потратила бесполезно очень много труда в спорах о том, может ли рассматриваться та или иная группа неизвестных, как причина или следствие»<ref>Цит. соч., стр. 82.</ref>. С такими «опытами» Кассель считает необходимым покончить ''раз и навсегда''. ''Но, вместе с тем, современная экономия покончила «раз и навсегда» с научной экономией вообще, и превратилась в слепое орудие монополистической, а следовательно, и империалистической политики''.

И хотя ''Кассель'' в своем меморандуме «Лиге Наций» призывает последнюю к тому, чтобы «''вскрывать монополистические тенденции и бороться с ними''» (курсив наш. — ''З. А.'') и «вообще блюсти интересы мирового хозяйства в целом против односторонних националистических и монополистических устремлений»<ref>''Кассель'', Мировая денежная проблема, стр. 90</ref>, но мы знаем прекрасно, какова цена этим ''дипломатическим заверениям''. В какой мере «Лиге Наций» удается «блюсти интересы мирового хозяйства» — общеизвестно. И если даже приведенные слова Касселя вполне искренни, то это ни в коем случае не нарушает того, что ''объективно'', независимо от желаний самого ''Касселя'', его теория так же, как и теории всех его коллег, служат интересам монополистического капитала ''каждой страны'', а, следовательно, обостряют ''империализм''.

В «Закате Европы», характеризуя банкротство буржуазной (и в том числе своей собственной философии), ''Освальд Шпенглер'' пессимистически восклицает: «Систематическая философия бесконечно далека нам в настоящее время: философия этическая закончила свое развитие… Мы имеем в истории философии последнюю серьезную философскую тему»<ref>«Закат Европы», т. I: «Образ и действительность», Москва 1923 г., стр. 47.</ref>.

Не менее «чужда» буржуазным экономистам наших дней и абстрактная научная экономия. Для буржуазной экономии «единственно серьезной экономической темой» осталось отрицание политической экономии, как науки, и создание практического конъюнктурного ремесла, обслуживающего капиталистические монополии и их империалистическую политику.