Редактирование: (Дискуссия) Что такое политическая экономия (раздел)

=== Богданов А. А. ===

Прошлый раз по докладу выступили оппонентами Бухарин и Дволайцкий. Как водится, начали с Богданова, что и вызвало необходимость моего выступления, которого я не предполагал. Начали не без оригинальности. Бухарин приписал И. И. Степанову мою формулировку, формулировку еретическую, и этим И. И‑ча опровергал. Формулировка такая: продукт во всяком обществе, натурально-хозяйственном или меновом, имеет два общественных свойства, общественную стоимость и общественную полезность. Вот та страшная ересь, которая, будучи высказана мною, по неизвестным причинам послужила к опровержению И. И. Степанова, который никогда под ней не подписывался, и даже во время речи Бухарина сказал, что с Бухариным согласен, что стоимость и ценность одно и тоже. Ну, хорошо. И. И., конечно, не повинен. А все же, что это за ересь? Что значит — вещь имеет общественные свойства, продукт имеет общественные свойства? Это значит только одно, что общество находится в том или ином отношении к этой вещи, — потому что сама вещь к обществу ведь не принадлежит, значит в ином смысле общественных свойств иметь не может. Что же, к продукту общество находится в одном отношении или в двух? Общество продукт производит, общество продукт потребляет. Это одинаково в натурально-хозяйственных формациях и меновых. Если оно его производит, оно на него затрачивает труд, продукт ему стоит труда, имеет общественно-трудовую стоимость; этого факта ничем не изменить. В обществе социалистическом, якобы, не может быть стоимости. Позвольте, но как же социалистическое общество может организовать, как оно может рассчитывать свои потребности и свое производство, как оно может координировать одно с другим? Я могу здесь взять ответ у Маркса. Он говорит, что при планомерной коллективной организации «рабочее время играло бы двоякую роль. Его общественно-планомерное распределение устанавливает надлежащее отношение между различными трудовыми функциями, и различными потребностями. С другой стороны, рабочее время служит вместе с тем мерой индивидуального участия производителей в совокупном труде, а, следовательно, в индивидуально потребляемой части всего продукта» и т. д.<ref>«Капитал», том I, глава первая, последний параграф.</ref>. Другими словами, основа производства и распределения при коллективизме — рабочее время. Это значит, должен производиться расчет, сколько потребуется данного продукта для общества, сколько единица продукта стоит труда и, следовательно, сколько всего надо рабочего времени для его производства.

''Дволайцкий.'' Это только для планового общества.

''Богданов.'' Я полагаю, планомерная организация есть такая организация, которая исходит из накопленного знания о том, какова стоимость продукта, и которая сочетает это с знанием о потребности в продукте для организации производства. Иначе это будет организация не планомерная. Итак, перед нами факт, которого ничем не устранить. Продукт стоит труда. Это его общественное свойство. Это факт, который в данном случае обозначается, как ересь. И вы не можете даже сказать, как сказали бы, вероятно, при других условиях: тем хуже для факта, у Маркса его нет. Как видите, у Маркса этот факт есть, — что для меня, впрочем, совершенно безразлично. Я хочу только обратить ваше внимание на то, что когда какое бы то ни было великое учение делают предметом веры, как в данном случае марксизм, тогда перестают его знать и понимать, — и в этом, по-моему, трагическая судьба марксизма

Дальше, тов. Дволайцкий приписал Степанову другую мою ересь: о прозрачности общественных отношений для марксиста-экономиста.

Он абсолютно никакого права не имел приписывать эту ересь И. И., потому что И. И. даже печатно отрекся от той книги, в которой это напечатано. Все же и относительно этой ереси. Дело обстоит очень странно. Шолом Моисеевич, как вы выберетесь из такой дилеммы: вы марксист экономист, что же для вас экономические отношения современные прозрачны или нет? Если не прозрачны, то вы значит о них знаете не больше, чем буржуазные экономисты. Если они прозрачны, значит я сказал правду.

А теперь я позволю себе точно процитировать это место, ибо Дволайцкий его совершенно безбожно цитировал, даже нельзя было понять. Я сказал, что марксизм (я не сказал — политическая экономия) преодолевает фетишизм менового общества; «и раз это сделано, непрозрачности нет, меновые отношения так и рассматриваются, как отношения людей»… Но как раз в этом пункте и начинается марксистская политическая экономия, потому что самый момент раскрытия затемнявших познание форм мышления, еще не относится к политической экономии. Он относится к учению об идеологиях, и раскрытие производится методом исторического материализма вообще. Вот, собственно, каково положение. Марксист-экономист может работать только после того, как выполнена предварительная работа раскрытия фетишизма и когда перед ним, действительно, прозрачные отношения.

Между прочим, из этого делается вывод: раз отношения прозрачны, никакого исследования дальше уже не требуется. Такова позиция Бухарина. Поэтому я позволю себе прочитать еще немного дальше, — как я на это смотрю. «Поясним это простой аналогией из микроскопической техники. Непрозрачный препарат, положим, из тканей животного, может быть «просветлен», т. е. сделан прозрачным через промывание подходящим реактивом. Разве тогда прекращается надобность в его исследовании? Нет, но только тогда оно гораздо успешнее: под микроскопом выступает более глубокое строение ткани. Буржуазная экономическая теория рассматривала отношения капитализма в «не просветленном» виде, и не могла поэтому видеть их глубокого, основного строения, а овладевала только их поверхностью; марксовская теория «просветлила» их и проникла в их глубину»<ref>Богданов-Степанов. «Курс политической экономии», т. II, вып. 4, стр. 15, 2‑е изд.</ref>.

Затем Дволайцкий, также в опровержение И. И., цитирует другую мою ересь. Вот она какова. Я утверждал, что экономическая теория феодализма получается методом абстрактного анализа, как и экономическая теория капитализма, и утверждал, что это начинается с ее первых понятий. «Откуда, каким способом получилось самое понятие об экономике феодализма, как об особой определенной системе? Из простого исторического описания? Из «экономической географии» феодальной эпохи или разных феодальных эпох? Безусловно, нет. Конкретно описательный метод сам по себе совершенно не в силах познавательно объединить такие на вид различные формы, как европейский средневековый строй, индусский кастовый, славяно-русский удельный, ранний египетский и т. д. Необходимы были большие усилия ''абстрактного анализа'', чтобы во всем этом разнообразии, отвлекаясь и от многочисленных пережитков родового строя, и от развивающихся в разной мере зародышей товарно-менового, выделить основной структурный элемент этих форм — авторитарное производственное отношение, а затем основные типические комбинации таких элементов — соседскую кооперацию патриархально-семейных крестьянских хозяйств общины, двойную цепь военных и мирных организаторов и т. д.<ref>Богданов-Степанов т. II, вып. 4, стр. 15—16. 2‑е изд.</ref>. Именно абстрактный метод и только он способен связать и дать единую теорию для всех этих чрезвычайно разнообразных и раньше считавшихся совершенно различными систем.

Но Дволайцкий говорит, что для исследования капитализма нужен совершенно особый метод абстрактного анализа. Это совершенно неверно и вредно для тех, кого обучаешь. Метод абстрактного анализа один и сущность его очень проста. Дело заключается в том, чтобы путем устранения осложняющих моментов получить основу явления, как предпосылку для дедукции. Различны вовсе не методы, а только исходные абстракции, и, конечно, исходные абстракции для феодализма не те, что для капитализма. Это совершенно понятно, потому что исторический материал совершенно разный. Но исходные абстракции получаются путем сопоставления того исторического материала, который входит в исследование, для феодализма — путем сопоставления исторически разных видов феодализма, при чем устраняются их специфические частные черты, отбрасываются частные особенности, получается общая схема феодализма. Таким же образом получаются основные абстракции для исследования капиталистического хозяйства, получаются путем сопоставления исторически данных комплексов… Так они получены в «Капитале» Маркса. Каким способом? Я позволю себе для сокращения времени прочитать несколько строк из Маркса «О товарном фетишизме»: «Это — ''общественно-значимые'', следовательно, объективные формы мысли в рамках производственных отношений данного исторически определенного способа производства — товарного производства. Весь мистицизм товарного мира… немедленно исчезает, как только мы переходим к другим формам производства»<ref>«Капитал», т. I гл. I, стр. 44. по переводу Базарова—Степанова, издание 1920 года.</ref>.

Значит, исчезновение фетишизма, т. е. раскрытие его, было достигнуто путем перехода к другим формам производства. Так поступил сам Маркс. И к каким же именно формам он перешел? Он сопоставляет капиталистические отношения, производственно-меновые отношения, с некоторыми воображаемыми и с некоторыми реальными отношениями — каковы феодальные отношения и отношения крестьянского хозяйства. В феодализме, например, отношение эксплуатации не маскируется фетишем капитала. Трудно для понимания при капитализме то, что капиталист покупает рабочую силу на свободном рынке по ее настоящей стоимости, а между тем получается каким-то образом эксплуатация; и эта трудность понимания объясняется тем, что здесь имеются маскирующие фетиши капитала и ценности. В феодализме этого нет, отношения более прозрачны, и эксплуатация проявляется, как опирающееся на связь личной зависимости присвоение добавочного труда: что там неясно, то здесь ясно. Сопоставлением затемненных отношений с ясными получается возможность затемняющее отбросить. Раз сущность, таким образом, раскрыта, то можно исходить из полученной абстракции в дальнейших исследованиях и построениях. И совершенно так же к другой основной абстракции Маркс приходит через сопоставление капитализма с крестьянским хозяйством. В крестьянском семейном хозяйстве разделение труда не маскируется товарообменом, а представляет прозрачное органически выросшее соотношение реальных жизненных функций. Сравнивая его с товарно-меновой системой, Маркс получает абстракцию «общественное разделение труда», которая и подставляется под наблюдаемые на рынке отношения, где вовсе, видимо, не фигурирует труд, а между тем под меновыми процессами скрыто именно разделение труда.

Итак, вот к чему сводится и в чем заключается этот «необыкновенный, совершенно особенный» абстрактный метод для капитализма. Никакого ''особенного'' метода здесь нет. Все это в высшей степени подобно процессу, которым получаются основные абстракции для того же феодализма. Например, если держаться на почве чистого описания, то никогда не удастся вскрыть реального смысла обособления сословия жрецов и экономического значения такого фактора, как десятина: на почве «идиографического метода» можно только сказать, что жрецы — служители богов, потому что они сами и другие так говорят, — а что десятина есть жертва богу. Только путем сопоставления сословия жрецов с их предшественниками — авторитарными организаторами патриархальных общин — мы видим, что в жреце сохраняется остаток мировой организаторской функции патриарха предыдущей эпохи, и что десятина имеет такое же значение, как всякая другая эксплуатация, как барщина или оброк, и т. д.

Итак, мы видим, абстрактный метод Маркса дважды историчен — историчен в момент создания первичных абстракций и затем в момент раскрытия фетишизма.

У меня остается небольшая задача — мне надо решительным образом отгородиться от И. И. Степанова, с которым меня подчас смешивают. Действительно, и я, и он признаем основной историзм политической экономии. Это объясняется тем, что мы оба исходили из Маркса, но я должен сказать, что с его методом доказательства я в общем не согласен. В его докладе есть, правда, и научные доказательства, но они решительно тонут среди ненаучных. К ним я отношу, во-первых, доказательство посредством текстов. И. И. привел значительное количество несомненных, подлинных текстов из Маркса и Энгельса. Без сомнения, Маркс и Энгельс стояли на исторической точке зрения, и тексты ясны. Но что это доказывает? Ведь Туган-Барановкий, Гильфердинг, Бухарин знали Маркса, и знали еще многое, чего Маркс не мог знать. Если они заняли определенную позицию, у них могли быть важные основания для этого; и то, что Маркс и Энгельс занимали не такую позицию, это ничего не доказывает. Это — одна группа аргументов Степанова. Другая сводится к тому, что я назвал бы, пользуясь удачным выражением Бухарина, «стратегией». Степанов доказывал, что с помощью исторического понимания политической экономии, и только его одного, можно обосновать нынешнюю коммунистическую программу. Но у него же вместе с тем получалось, что помощью не исторического понимания хорошо обосновывалась программа военного коммунизма.

Что же это за обоснование? Вчера была программа одна, для нее подходило рикардианское буржуазное определение политической экономии. Сегодня — новая экономическая политика. К ней подходит историческое определение. А завтра что будет? Партия — живая организация: у нее завтра может быть другая программа. Так доказывать нельзя. Дело в том, что субъектом науки является не партия, а субъектом науки является человечество в его развитии. Если я не раз говорил и говорю о «пролетарской науке», то я имею в виду пролетариат, как представителя наиболее прогрессивных тенденций всего человечества. Способ доказательства у Степанова заключает в себе, я бы сказал, строгую оппортунистически-научную предпосылку, т. е. такую предпосылку, что наука есть что-то такое, что сегодня может пониматься так, а завтра иначе.

В этой странной методологии я не вижу разницы между Степановым и Бухариным. Конечно, у Бухарина текстов было мало, собственно один, и т. д.усмысленный. Он взял у Энгельса текст, где сказано, что политическая экономия есть «наука о законах производства и обмена». Это ничего не говорит против историзма. Бухарин сделал вывод, что раз нет обмена, то нет и политической экономии.

''Голос с места.'' Скажите это И. И.

''Богданов, А. А.'' Почему же я должен это сказать И. И.? Я не совсем понимаю, чего вы хотите. Совершенно ясно, что если мы имеем двучлен, производство и обмен, и если один член превращается в нуль, то перед нами выступает упрощение, и является возможность определить сущность явлений. Например, это относится к той же самой капиталистической эксплуатации. Она затемняется обменом, прибавочной стоимостью. Превращаем второй член двучлена — обмен — в нуль, и получается организация производства вроде феодальной, где эксплуатация выступает в чистом виде, и вопрос о сущности капиталистической эксплуатации решается. В математике самая обычная вещь — длинный ряд, в котором все члены, кроме первого, обращаются в нуль; этого часто специально стараются достигнуть. Разве формула, положим. Мак-Лорена, тогда теряет свое значение? Конечно, нет. Напротив, тогда получается решение задачи.

Если стоять на точке зрения текстов, то, пожалуй, позиция Бухарина все-таки сильнее. Ибо, хотя текстов у И. И. больше, и они ясны, зато текст Бухарина темен и неопределенен. А если дело идет об абсолютной истине, то разве не очевидно, что она никак не может выразиться в том, что ясно, и всякому понятно, — она может найти выражение только в том, что темно и неясно. Так что в этом смысле И. И., конечно, терпит поражение.

Что касается стратегии, опять-таки И. И., по-видимому, применяет более широкую стратегию, берет целую программу. Бухарин зато говорил о стратегии более гибкой, злободневной: у него стратегия дня. Сейчас, допустим, возрождается буржуазно-историческая школа — марксизм должен быть анти-историчен: сейчас математическая — марксизм должен быть анти-математичен, и т. д. Конечно, может показаться, на первый взгляд, что позиция И. И. шире. Но зато насколько гибка позиция Бухарина! У него основные понятия науки должны меняться день ото дня, в его точке зрения не окажется ничего твердого, застывшего… Вот это настоящая стратегия! Да и какой, собственно, стратег И. И.? А Бухарин выступил в совершенно официальном мундире стратега: Бухарин заявил, что он писал программу Коминтерна, следовательно, он в этом деле компетентен. Я не знаю, какой стратег может быть компетентнее того, который пишет программу Коминтерна. В старые времена даже думали, что программа вообще есть дело не индивидуальное, а коллективное, и тогда никто не решился бы сказать, что лично он писал программу. Теперь это, по-видимому, не так. Но ясно, что если кто-нибудь может сказать, что он писал программу Коминтерна, то это должен быть самый компетентный стратег, — кто может быть компетентнее? Итак, и со стороны стратегии я должен был бы отдать предпочтение Бухарину. Но меня все это не убеждает, ко мне все это отношения не имеет. Я вспоминаю, кто и когда доказывал текстами и стратегией. Это в феодальные времена текстами доказывали жрецы, стратегией доказывали бароны и герцоги. Это феодальный пережиток; для меня он не обязателен. И потому я в споре Ивана Ивановича с… Николаем Ивановичем позволю себе сохранять нейтралитет, конечно, нейтралитет совершенно невооруженный, самый безоружный.