Редактирование: Финн-Енотаевский А. К критике теоретической экономии (раздел)

== Ценность и деньги ==


=== 1. Субъективная школа и Маркс ===

Вскрытые нами в предыдущем очерке непоследовательности или несогласованности в определении отношения между потребительной ценностью и меновой у последователей теории трудовой ценности легко устранимы, и теория от этого только выиграет. Иначе обстоит дело с теориями, считающими потребительную ценность ''источником'' ценности, а значит и меновой. Здесь ошибка коренная, и все попытки к ее устранению естественно терпели до сих пор фиаско.

Как мы уже указывали, ценность и потребительная ценность — это две отличные оценки людьми одного и того же продукта труда. Если классическая экономия говорит о потребительной ценности и ценности как о свойствах вещей вне людей, то это по той же причине, по какой физика рассматривает свет или звук объективно, отвлекаясь от ощущений субъекта. Объективность в классической экономии вовсе не исключает участия индивидуума в оценке товара: люди вступают в производство и обмен со своими желаниями, интересами, целями и мотивами, но они действуют в данных условиях и как члены ''массового'' целого. Это хорошо понимает и философ Зиммель. Что же говорят нам субъективисты?

В своей «делающей эпоху» книге К. Менгер сделал «открытие», что «ценность. безусловно субъективна по своей природе»: она — «оценка хозяйствующими людьми значения имеющихся в их распоряжении благ для поддержания их жизни и их благополучия, и потому не существует вне сознания их». «Объективация ценности благ… внесла массу путаницы в основы нашей науки». («Grundsätze etc». 86, 119 стр.) Верно однако то, что если известная путаница и была в теории ценности, то господа субъективисты еще более увеличили ее.

Что означают слова: «ценность безусловно субъективна по своей природе»? То ли, что оценка вещам дается людьми? Но тогда субъективно все наше представление о мире, и тем не менее вряд ли кто-либо станет оспаривать его объективное существование. Задолго до К. Менгера Тюрго и — еще раньше — Галиани говорили, что «общая мера всех ценностей — это человек». Но прогресс теоретической экономии в том-то и заключался, что на место фантастического Робинзона поставили общественного человека. Понятие меновой ценности предполагает уже общество в определенных условиях. Она — абстракция от конкретно существующего. Или К. Менгер и его школа думает, что это понятие могло явиться ''вне'' известных свойств благ, природных и общественных, выражающих отношение людей друг к другу и к природе в производстве и обмене этих благ? А если дело обстоит иначе, то не правильнее ли тогда считать этот внешний мир, данное общество ''субъектом,'' а объектом самого человека, и категорию ценности одной из «категорий, выражающих лишь формы существования, часто лишь отдельные стороны, этого субъекта» (Маркс). Своим определением, что источником ценности является субъективная потребительная ценность, К. Менгер показывает, что он на ''общественный'' экономический мир взглянул глазами обывателя-потребителя…

Конек субъективистов, их положение о том, что всякое общественное производство имеет своей целью удовлетворение человеческих потребностей — это трюизм (общеизвестная, избитая истина - ''прим. оцифр.''). Вопрос в том: ''как'' удовлетворяются эти потребности?

Экономисты, рассматривающие явление поверхностно, не видят противоречий в современном обществе, между производством и потреблением, антагонистического распределения продуктов, зависящего от условий производства и обмена, не видят противоречий между потребительной ценностью и меновой, товаром и деньгами, покупкой и продажей. Они абстрагируют от существующего расчленения этих моментов и видят лишь их единство, они трактуют современное хозяйство так, как будто производство велось в нем обществом по плану, соответственно действительным потребностям и степени действительной полезности продукта. Поведение потребителя зависит не только от полезности вещи «для субъекта», но от ''социальных'' условий, в которых он живет. Однако ничего этого господа субъективисты и знать не хотят. В основе хозяйства лежит потребление, твердят они, и к хозяйствующему субъекту следует подходить как к потребителю. Шумпетер так и заявляет, что потребитель — настоящий руководитель производства, который и определяет ценность…<ref>От редакция. См. примечание. Ред. в предыдущей книге «Соц. хоз.».</ref>. И так как для личного потребителя во всех общественных формациях, будь она натуральной или товаро-капиталистической, ценность и потребительная ценность в ''данном'' продукте неотделимы — он сравнивает полезность для него вещи со стоимостью приобретения ее, и т. к. он покупает для личного потребления, то отсюда и обывательский вывод, возведенный в теоретический принцип, что потребительная ценность определяет меновую ценность.

Книс, который со своей общей потребительной ценностью претендовал на решение проблемы ценности, не заметил той простой вещи, что потребительная ценность объекта сама по себе еще не превращает его в товар с меновой ценностью. И его теория, как и теория предельной полезности, не устраняет ни на волос того основного явления, указанного Адамом Смитом, Рикардо, Сисмонди, Родбертусом и Марксом, что между степенью потребительной ценности товара и высотой его меновой ценности нет пропорции. Известно, что одно и то же количество одного товара может быть обменено на различные количества другого товара. Одно и то же количество одного товара — скажем золота — может быть обменено на различные количества целого ряда тех же самых товаров — хлеба, чая, хлопка — и это в то время, как потребительная ценность их не изменяется. Одинаковое улучшение производства платья и чулок, указывает Рикардо, не изменит их количественного менового отношения, хотя они и упадут оба в ценности; это проявится только в том, что в обмен на прежнее количество золота или других продуктов их придется дать больше, чем раньше. Но стоит только улучшить в такой же степени производство золота и других продуктов, и прежнее количественное отношение восстановится, но ценность их всех будет меньше. Что из всего этого следует? То, что потребительная ценность не может быть ''источником'' меновой ценности. Это и понятно: они, как мы видели, отличные друг от друга оценки одной и той же вещи.

Отсутствия пропорциональности между полезностью и ценностью вещей не могли не заметить в конце концов и теоретики — «потребители». Субъективисты, психологи открыли тогда выход, — и сразу в трех странах<ref>«Фундаментальное творение теории предельной полезности, на котором зиждется все остальное, это доказательство, что вопреки противоположной видимости, факт потребности и покоящееся на ней полезное действие благ господствует над всеми отдельными явлениями хозяйства». (Это в капиталистическом-то строе! — ''А. Ф.-Е.'') «Заслуга теории предельной полезности, рассказывает вам дальше Шумпетер, не только в том, что она своим принципом объяснила все факты образования цепи, на которых покоится “сторона спроса”, что “не вызывала никогда сомнений” (это в капиталистическом мире спрос определяется, лишь принципом полезности! — ''А. Ф.-Е.''), а в том, что она “сторону предложения” этой проблемы базирует на том же принципе и поняла издержки, как проявления ценности». (Какое, подумаешь, после классиков открытие, что издержки производства сводятся к ценности! — ''А. Ф.-Е.''). «При этом, чего критики обычно не замечают, решающее творение теории предельной полезности лежало в доказательстве, что выступающая доминирующе расценка благ по их издержкам — это лишь практической жизнью проделанное сокращение фактической связи, что эта связь объясняется моментом потребительной ценности, что вычисления предпринимателя лишь повторение (Widerschein) оценок потребителей и что там, где благо оценивается кем-либо по потребительной ценности благ, которые данное лицо может за него приобрести на рывке — субъективная меновая ценность, — что эта “способность к обмену”, а с ней и субъективная меновая ценность покоится на альтернативных оценках потребительных ценностей. Это привело к единому объяснению всех явлений менового хозяйства одним принципом, и именно к выяснению отношения “Между издержками и ценами». (J. Schumpeter «Epochen der Dogmen mid Methodengeschichte» изд Grundriss d. Socialökonomik, 1924, 120 стр.).</ref> — в предельной полезности. Но попали они благодаря этому лишь в новый тупик, или в порочный круг. Теперь стало общим местом в литературе то положение, что их предельная полезность сама зависит от цены, т. е. от меновой ценности, которую они хотят ею объяснить. Так, Маршалл в свое время показал ошибочность утверждения Джевонса, что «ценность зависит целиком от полезности», что слова: «предельная полезность», которыми Джевонс заменил обычно употреблявшиеся раньше: «цена, которую потребители готовы платить», — и которую он, Маршалл, называет «предельной ценою спроса», — «нисколько не приближают нас к вопросу об основе меновой ценности»: меновая ценность товара одна на рынке, а предельных полезностей, которым она соответствует — много<ref>Можно сказать, что даже ''четыре'' страны света имеют право на это «открытие», если считать рядом с французом Вальрасом, англичанином Джевонсом и немцем Менгером еще американца И. Кларка, как это особенно хочется Ирвингу Фишеру.</ref>. «Может быть антагонизм Джевонса по отношению к Рикардо и Миллю был бы меньше, если бы он не впал в привычку говорить об отношении, которое на деле существует лишь между ценою спроса и ценностью как об отношении, существующем между полезностью и ценностью…»<ref>«Когда мы говорим, что ценность должна измеряться пользованием, которое может доставить своему владельцу обмен товара, то мы не в состоянии определить ценность, так как два различных лица могут извлекать и весьма различную степень пользы или удовольствия на обладания одним и том же предметом». (Рикардо «Основы», 437 стр. 3 англ. изд.). Очевидно должно быть какое-нибудь общее мерило, обязательное для всех. Это и есть труд. Уже Юм сказал, что «на труд можно все купить».</ref> .

Существует взгляд, что если теория предельной полезности плоха как теория ценности, то она недурна как теория цены. Увы и это последнее более чем преувеличено. В своей работе «Die Stand der reinen Theorie»<ref>Alf. Marschall: «Principles оf Economics» v. I, 541–545 p., London 1891 r.</ref> А. Амонн свой отзыв о школе предельной полезности начинает «за здравие», выдвигая ее «монизм», в противоположность «дуализму» классиков: найден был, мол, ею принцип, который господствует над образованием ценности во всех формах и который объясняет все явления ценности и цены… Однако очень скоро он переходит на «за упокой» этой школы. Монизм оказывается формальным; психологи сами относятся критически к психологической природе понятий теоретиков предельной полезности; вопрос об измерении количества и качества полезности остается открытым… По учению австрийской ветви этой школы — Менгера, Визера и Бем-Баверка — цена определяется последним потребителем в обмене, но этот потребитель с его оценкой зависит сам от цены. Еще хуже обстоит у них дело с деньгами: оценка последних не непосредственная, а зависит-де от ценностей благ, подлежащих покупке, а предельные полезности этих благ предполагают уже существование определенных цен.

Попытка Викселя вывести математически цены непосредственно из субъективных оценок полезности заранее была обречена на неудачу, так как между этими явлениями нельзя установить количественного отношения. Австрийская школа втиснула между полезностью и ценой меновую ценность, поддающуюся количественному измерению. Но тогда, спрашивает Амонн, зачем нужна теория предельной полезности? И отвечает: «Для объяснения цены очень мало, для нее имеет значение меновая ценность». (l. с. 279–288 ss.).

Ошибка Амонна здесь в том, что он считает важной для теории цены, для объяснения образования цены, меновую ценность как данную, но не интересуется, откуда последняя произошла. Между тем нельзя понять превращение меновой ценности в цену, не зная источника первой. Беда австрийской школы состоит в том, что, введя меновую ценность, т. е. объективное звено между субъективной полезностью и ценой, она эту меновую ценность не смогла вывести из полезности. Да, без меновой ценности никак не обойтись, а ее-то предельной полезностью, ни индивидуальной, ни социальной, как то старается изобразить Визер, не объяснишь!

Не лучше и отношение Касселя к теории предельной полезности: оно отрицательное, и не только как к теории ценности. но и как к теории цены. «Когда субъективная школа стала утверждать, что предельная полезность — действительная и последняя причина меновой ценности, то она потеряла всякую связь с действительностью и логикой» — говорит Кассель. Неверно, что в каждой отрасли потребления предельная полезность соответствует цене; там же, где она и соответствует, она сама определяется ценой. «Утверждение субъективной школы, что она построила на своем понятии предельной полезности полную теорию цены, следует отвергнуть<ref>Festgabe für L. Brentano, 1925, II том.</ref>» (стр. 36). Пикантно то обстоятельство, что собственная теория «недостаточности» (Knappheit) Касселя — поскольку она не является старой теорией спроса и предложения — сама не что иное, как вариант теории предельной полезности Вальраса, у которого rarété и utilité finale тождественны. На это обратил внимание в своей критике Касселевской книги «Theoretische Socialökonomie» Кнут Виксель.

Отметим еще, что и попытки Бем-Баверка объяснить издержки производства «первоначальной основой ценности — предельной полезностью» также окончились плачевно. «Высота предельной полезности» оказалась уж более не конечным «пунктом», а «звеном», зависящим от спроса и предложения, высота которого, в свою очередь, зависит от издержек производства, как он сам признал. Но тогда что там ни говорить о предельной полезности, как о «выдающемся звене», о «фокусе», в котором «как бы отражается в последний раз действие многочисленных еще далее лежащих причин», а причина оказывается зависящей от следствия: издержек производства, т. е. ценности. «Но одно и то же явление — поучал Дитцеля сам Бем-Баверк в той же работе, — не может в одно и то же время предшествовать другому как причина, и следовать за ним как следствие»<ref>Grundgedanken der Theoretischen Oekonomie. II изд. 1928 г. (4 лекции 1925 г.).</ref>.

Спасти положение давно старается Л. Мизес<ref>Böhm Bawerk: «Wert, Kosten und Grenznutzen» Conrad’s Jahrbücher, 1892, 344, 352–354 и 359 ss.</ref> . «Классики, — повествует он в своей последней работе, — подходят к обмену с купеческой точки зрения», «современная же субъективная национальная экономия» исходит из «субъективной оценки ценностей» потребителем. Классики «ошибочно» исходили из массового обмена, тем не менее субъективисты перенесли в индивидуалистическую теорию «закон о насыщении потребностей и понижении предельной полезности, зависимой от единства при увеличивающемся запасе», при чем этот «закон был ошибочно выставлен основой нового учения». Надо поэтому очистить работы Менгера, Бем-Баверка и их поклонников от «положений и взглядов, унаследованных ими от объективистской школы, которые они тащат с собой…»

Как Мизес очищает субъективную школу от грехов, можно видеть из следующего. Всякий, понимающий, в чем заключается ценность той или иной теории ценности, знает, как важен предлагаемый ею способ измерения ценности, т. к. измеримость характерная черта ценности. Иначе смотрит на дело г. Мизес. «Бем-Баверк, — говорит он, — ошибался, стремясь к измерению субъективной ценности, Ирвинг Фишер напрасно старается достигнуть этого математически: субъективная ценность недоступна никаким измерениям»<ref>L. Mises: «Bemerkungen zum Grundproblem der subject. Wertlehre», Archiv f. Social., 1928 г., 59 B., 32–35 ss.</ref>. И «Шумпетер ошибается, исходя из ложной предпосылки, что мы нуждаемся в мериле ценности для измерения, для сравнения величины ценности… Невозможно измерять субъективную ценность»<ref>Предельная полезность предполагает, конечно, количественное измерение, но все таблицы субъективистов иллюстрируют лишь различные степени полезности, различных вещей, не давая при этой мерила этих степеней, определения полезности как и количества. Попытки найти это мерило не прекращаются, однако, у экономистов-математиков. Так, I. Fischer в брошюре: «А statistical method for measuring marginal utility», изд. 1927 г., старается разрешить задачу на основании указания Джевонса, который, правда, сомневался в том, чтобы «люди когда-либо имели средства для прямого измерения чувствований человеческого сердца», и говорил; «что мы редко или никогда не можем утверждать, что одно наслаждение точнее, многократнее другого», но все же считал, что «из ''количественных результатов'' чувствований мы должны оценить их сравнительные количества». Так вот Ир. Фишер думает, что можно измерить человеческие эмоции, зная различные цены и бюджет типичной семьи. Но допустим, что он таким путем измерит «чувствования» типичной буржуазной семьи, разве это докажет, что эти «чувствования» конечная причина, источник цен, а следовательно и ценности? Не зависят ли эти «чувствования» сами от цен и доходов, а последние от условий производства и обмена ценностей?</ref>… Таков могильщик субъективной школы Мизес!

Теоретикам предельной полезности обычно ставится в заслугу, что они обратили внимание «на потребительскую сторону теории ценности, которая у классиков осталась в пренебрежении» (Маршалл, 1891 г.). Если можно согласиться с тем, что господа субъективисты уделили много, слишком много внимания потребительной ценности, то придется все же признать, что из этого вышло у них очень мало толку. С другой стороны, работы Маркса, особенно увидевшие свет после его смерти, показывают, что и с потребительской стороны действительный шаг вперед в теории ценности сделали именно классики. Маркса следует, безусловно, причислить к последним потому, что и в теории трудовой ценности и в теории экономического развития общества, кладущей в основу развитие производительных сил труда, Маркс является прямым продолжателем этой школы.

Вопреки утверждениям некоторых комментаторов и популяризаторов Маркса относительно того, что он потребительной ценности отводит место в товароведении, на деле первые же главы «Критики Политической Экономии» дают разбор экономического отношения потребительной и меновой ценностей, а весь его «Капитал» исследует основные законы движения товарного мира с точки зрения развития и усложнения противоречий ''в едином'' процессе производства и обмена потребительных и меновых ценностей. Маркс указывает на то, что лишь мировой рынок развивает полностью ценность тем, что общественный труд, источник ценности, представляется во все увеличивающемся ряде потребительных ценностей. «''На рынке'' потребительная ценность товара означает только то, что она удовлетворяет ''общественную'' потребность»<ref>«Theorie des Geldes», 1 изд., 1912 г., 20 стр. и др.</ref>. — Здесь, как видим, существование потребительной ценности у Маркса не только «натуральное существование вещи» — Маркс неоднократно указывает на то, что потребительная ценность остается условием осуществления закона ценности и в товарном мире и в развитом капиталистическом обществе, которое тоже является общественной системой, хотя и антагонистической, имеющей своей целью удовлетворение общественных потребностей. Это мы постоянно подчеркивали в своих работах о рынках и кризисах против Туган-Барановского и других.

В единичном товаре потребительная ценность является предпосылкой меновой. ''В массовом'' товарном производстве и обмене, где и проявляется закон ценности полностью, общественная потребительная ценность, потребность общества ''количественно измерима.'' Потребительная ценность проявляет свою силу в том, что она представляет количественно определенную общественную потребность в данном продукте, и эти количественно определенные общественные потребности в различных продуктах требуют того, чтобы труд и капитал были распределены соответственно им по различным отраслям. «Общественная потребность, т. е. потребительная ценность общественной потенции определяет здесь количества, квоты общественного рабочего времени, падающие на различные отдельные отрасли… Это лишь дальнейшее развитие закона ценности, хотя необходимое рабочее время имеет здесь другой смысл… Столько и столько-то необходимо труда для удовлетворения общественной потребности. Ограничение здесь входит чрез посредство ''потребительной'' ценности» («Das Kapital» III Band, 1 Th. 174–175 s.).

На рынке отдельный индивидуум действует как «атом массы». Здесь продавец товара предлагает потребительную ценность и ищет реализации меновой ценности, заключенной в его товаре, покупатель интересуется потребительной ценностью этого товара в его определенном количестве и предлагает за нее меновую ценность — деньги. Спрос покупателя вовсе не соответствует обязательно предложению продавца. Возьмем торговлю с ''фиксированными'' ценами<ref>Потребительная ценность — полезность товара в потреблении — и потребность в нем — это не одно и то же, но на ''рынке'' потребность это всегда потребность в потребительных ценностях товаров, что, конечно, не значит еще того, что общественная потребность на рывке — величина спроса платящего — определяется действительной полезностью вещей. Это классики хорошо знали. С другой стороны, социалисты давно указывают на то, что в капиталистическом мире «минимум цены определяет максимум потребления» товаров, а не «абсолютная» полезность их.</ref>. Товары выходят на рынок с определенными ценами, как и услуги: трамваи, железные дороги, театры, бани. Продавец определяет цену, покупатель определяет их количество. В развитом капиталистическом хозяйстве ''количество'' проданных при данных ценах товаров — важнейший показатель для их ''массового'' производства. Влияет ли ценность на спрос, на платящий спрос? Несомненно. Чем ниже ценность, выражающаяся в цене, тем сильнее спрос, особенно в обществе в котором большинство населения ограничено в своих покупательных средствах. С этим считаются производители и продавцы; при назначении цен они принимают во внимание и возможную конкуренцию других производителей того же товара; и монополисты считаются с оптимальной ценой. Количество спроса указывает не только, сколько нужно произвести при данных ценах, но и каковы должны быть цены для поднятия спроса. Чем больше развивается капиталистическое хозяйство, тем правильнее положение, что высоту цены решают производители-продавцы, считаясь с ценами производства, измененной ценностью. Потребитель-покупатель решает относительно количества потребительных ценностей. Мы, конечно, оставляем здесь в стороне тот вопрос, что ни регулирование цен, ни регулирование предложения отдельными предприятиями, хотя бы гигантскими трестами, не устраняет в капиталистическом мире наступления момента, когда нарушение равнодействия между предложением и спросом может быть восстановлено только насильственно, путем кризиса. Тогда цены летят вниз, против воли производителей, склады ломятся от потребительных ценностей, а потребитель бездействует, несмотря на то, что его действительные потребности не только не уменьшились, но и возросли. Для спасения цен прибегают тогда к сокращению производства…

Эти краткие замечания на счет отношения производства и потребления в современном хозяйстве показывают, что не может быть и речи о предельной полезности вещи для отдельного потребителя, как об источнике меновой ценности; и общественная потребность не источник ценности в товаре. Потребительная и меновая ценности отличны друг от друга, более того — они противоречивы, не за этим противоречием все же кроется единство их в товаре. Вопреки распространенному у марксистов взгляду, что между потребительной и меновой ценностями нет моста, что на одной стороне природа, на другой общество, на одной техника, а на другой экономика, Маркс неоднократно и в «Капитале», и в «Теориях» указывает, что «''потребительная ценность,'' как таковая, имеет экономическое значение» («Theorien» III В., 298 s.), что «назначение (Bestimmung) потребительной ценности важно для определения ''экономических'' форм». (Подчеркнуто Марксом «Theorien» II В. 2Th., 258 s.).


=== 2. Денежная форма ценности ===

Различные функции и формы денег мы рассмотрим в специальной главе. Здесь мы покажем логически-дедуктивным путем возникновение простой формы денег из товарной, меновой ценности и скажем несколько слов об историческом генезисе денег. Характерное свойство денежного товара — его исключительная реализуемость, его способность к непосредственному обмену на все товары — открыто не Менгером, хотя на него обычно ссылаются. На это указывали и Тюрго, и Бозанкет, и Тук; это подчеркивал и Маркс. Вопрос в том, откуда берется это свойство у денежного товара?

Маркс, как и Аристотель, исходит при анализе денег из ''эквивалентности'' товарного обмена. Физиократы — Летрон, Тюрго — так же смотрели на обмен товаров, как на обмен эквивалентов. Они, конечно, знали, что обмениваются различные потребительные ценности, что товар имеет большую потребительную ценность для приобретателя, чем для сбывающего его. Но в отличие от Кондильяка, — и тем самым и от его преемника К. Менгера, который исходит из потребительной ценности как источника меновой ценности и считает, что обмен по эквивалентам — фантазия, Тюрго показывал, что обмен товаров базируется на эквивалентности даже с потребительской точки зрения: обе стороны одинаково при этом выгадывают.

Что такое эквивалент? Маркс дает то же самое определение, что и Тюрго, который говорит, что для выражения ценности достаточно выразить ее в количестве другой вещи, которая и рассматривается как эквивалент<ref>Это не значит, что в современном мировом хозяйстве колебание цен, особенно на сырье и сельхозпродукты, не остается ''основным'' показателем отношения спроса и предложения на мировом рывке на те или другие товары… Фиксированная цена, конечно, не произвольная. Емкость рынка в высота цен действуют друг на друга, высота нормы прибыли, не говоря уже о массе ее, отнюдь не всегда определяется высотой цены. Вместе с развитием товарного обращения цена отдельного товара все больше связывается с сетью цен других товаров. При установлении той или мной цены пользуются, конечно, и статистикой и считаются с возможными условиями реализации ее, и постольку базируются на законе вероятности, но в последнем счете цена определяется законом необходимости: она связана с ценностью, она результат массового движения, известного равновесия в динамической процессе. О движении цен у нас будет речь впереди еще не раз. Пока заметим, что цена, конечно, не одно и то же, что ценность, первая — выражение второй, и отклонение ее от ценности облегчает реализацию последней. Известно, что ряд вещей имеет цену, не будучи продуктами труда и не имея поэтому ценности. Далее, известно, что существуют вещи, как, например, предметы искусства, которые являются продуктами труда и тем не менее имеют цены, зависящие от случайных причин, и это потому, что они не могут быть воспроизведены по желанию. Известно, наконец, что в товарном мире вещь может приобрести цену, если она монополизирована и продается. Все это, конечно, хорошо знали и Адам Смит, и Рикардо, и Маркс. Тем не менее их критики обычно выдвигают эта явления на первый план и, не понимая связи этих производных цен с ценностями продуктов труда в товарном мире, кричат об отсутствии «монизма» у классиков.</ref>. Маркс в начале своего анализа подчеркивает качественную, а не количественную (арифметическую, по терминологии Касселя) сторону эквивалентной формы, что правильно и исторически. Эквивалентность товара это «форма его непосредственной обмениваемости с другими товарами» — говорит он. Чем же объясняется эта «непосредственная обмениваемость?» Маркс видит причину в том, что товар, как эквивалент, представляет в своей потребительной ценности ''ценность''. Эта последняя, «чисто общественное свойство вещи, делает ее непосредственно обмениваемой».

Потребительная ценность вещи служит мотивом для ''непосредственного'' обмена продуктов как потребительных ценностей; «товар в руках его владельца служит непосредственно средством обмена, этот же товар эквивалент для его невладельца, опять-таки поскольку он для него потребительная ценность» указывает Маркс. На этой ''первоначальной'' стадии товарного обмена имеет место по Марксу эквивалентность не ценностей, а потребительных ценностей. Здесь ценность товара еще ''не отделена'' от потребительной ценности своего товара. — Напомним, что по Марксу в до-товарном мире ценность тождественна с потребительной ценностью, но здесь мы это игнорируем. — Иначе обстоит дело на той ступени ''непосредственного'' товарного обмена, когда имеет место уже производство для ''обмена'' хотя бы части продуктов, где интересуются уже меновой ценностью своих и чужих, товаров. Эту-то стадию и берет Маркс исходным пунктом своего анализа товарной ценности, как ''отношения''. И здесь Маркс кладет в основу эквивалентности лишь ''меновую'' ценность товара.

Не особенная потребительная ценность того или другого товара делает его излюбленным товаром обмена, непосредственно обмениваемым на все другие, и тем самым общим эквивалентом, — указывает Маркс. Это происходит от того, что вместе с развитием товарного ''обмена'', с расширением его, возникает ''необходимость'' выделить один или несколько товаров из всех остальных и наделить их свойством непосредственной обмениваемости на все товары. Иначе обмен не мог бы происходить беспрепятственно в силу того, что товары, продукты индивидуальных, частных работ, непосредственно необмениваемы на все товары. Короче говоря, один или несколько товаров и делаются поэтому путем «общественного акта» общими эквивалентами, и это в отличие и в противоположность остальным товарам. Всякий товар может стать таким эквивалентом, — указывает Маркс, как и Тюрго; но в отличие от последнего он подчеркивает, что раз такой товар избран, «другие таким свойством уже обладать не могут… Католиков тьма — папа один».

Это создание общего эквивалента вытекает, по Марксу, из необходимости примирить противоречия между частным, индивидуальным характером труда, создающим товар, и его общественным характером, между его индивидуальностью и общностью со всеми другими индивидуальными работами. Оно вытекает из необходимости данную товарную ценность, имеющую ограниченную сферу непосредственного обмена, превратить в общую меновую ценность, денежную форму, и тем самым дать ей неограниченную сферу действия. Создание общего эквивалента вытекает и из необходимости разрешить противоречия между потребительной ценностью и меновой ценностью товаров. В устранении этих противоречий в одном товаре и обмениваемости всех остальных товаров на него найдена была форма движения товарного мира в его противоречиях.

Это произошло постепенно. Отдельные товары, в начале несколько, служат такими эквивалентами местного, случайного и временного характера, позже они выполняют эту функцию более постоянно. Между отдельными эквивалентами устанавливаются и свои определенные отношения. Эквивалентами обычно становятся внутри племени предметы ввоза или предметы внутреннего богатства, легко отчуждаемые, как, например, скот. «Общественная привычка связывает, в конце концов, общую эквивалентную форму с благородными металлами, натуральные свойства которых наиболее соответствуют социальным потребностям в такой форме ценности». Таков взгляд Маркса.

Иначе представляет этот процесс Каутский<ref>Oeuvres de Turgot, Daire T. 1, Paris, 1884: «De la distribution de richesses», 25 p.</ref>. Развитие обмена, говорит он, получает сильный толчок вперед, когда на рынке появляется товар, который охотно берется всеми. Это дает возможность обменивать продукты на этот товар даже тогда, когда в нем нет нужды. Тогда прямой обмен все больше сменяется косвенным. Товары все больше измеряют свои меновые ценности в количествах этого общего товара, охотно принимаемого. «И этот служащий посредником вообще в обмене товар и есть не что иное как деньги» («Prol. Revolution» 312 S.). Появление товара особенно желаемого по своей ''потребительной'' ценности, и поэтому охотно принимаемого, выделяет его из других, делает его все больше посредником в обмене, превращает его в общее мерило. Это, вопреки мнению Каутского, далеко не по Марксу.

Каутский здесь ближе к Менгеру и Шумпетеру в том отношении, что деньги и у него являются в результате обмена, ставшего ''опосредствованным''. Он близок и к Тюрго или Родбертусу, поскольку выдвигает особую приемлемость и обмениваемость того и другого товара в силу его ''потребительной'' ценности. Маркс же, не отрицая того, что некоторые товары по своей потребительной ценности особенно пригодны для служения в качестве общих эквивалентов, ставит и разрешает этот вопрос иначе.

Почему для ''обмена'' имеет такое исключительное значение излюбленный по своей потребительной ценности товар? Почему он имеет особенное значение не только как потребительная ценность, но и как меновая? Зачем, нужен этот общий эквивалент? Совершенно очевидно, что причину этого нужно искать в условиях ''обмена'' товаров, а не в потребительных свойствах того или другого товара. То, что появился подходящий для определенной функции в обмене товар, это вопрос техники обмена. Между тем вопрос в экономике: зачем понадобился ''такой'' товар не для потребления, а для ''обмена''? И Маркс на это отвечает: это было вызвано изменившимися ''отношениями производства.''

Такой товар был важен для обмена прежде всего как посредник, чтобы обмен мог стать косвенным, как средство косвенного обмена, — говорят обычно экономисты, и среди них и Каутский. Нет, это не так, — ответил вслед за Аристотелем еще Тюрго, — такой товар выделяется в первую голову потому, что нужно общее мерило ценности и при непосредственном обмене. И это правильно не только логически. Внутреннее мерило ценностей товаров, рабочее время, требует существования внешнего мерила, в виде особого товара. Исторические и этнографические данные показывают с несомненностью, что функции мерила ценности является первенствующей в товаре, служащем наиболее частым, регулярным средством обмена между племенами — эквивалентным товаром. Развитие этой функции в особом эквивалентном товаре и превратило его в общий эквивалентный — денежный товар<ref>К. Kautsky. «Socialdemokratische Bemerkungen zur Uebergangswirtschaft». Leipzig, 1918, 7 глава; «Das Proletarische Revolution» 1922, 10 глава и «Die Materialistische Geschichtsauffassung» 1927 г. 2 ч., 8 г.</ref>. Заслуга Маркса состоит в том, что он, в отличие от Аристотеля и других, считавших деньги делающими товары соизмеримыми, подчеркивал, что наоборот товары, измеряя, свои трудовые ценности в одном и том же особом товаре, делают его общим внешним мерилом, общим выразителем ценности, качественно и количественно, общим эквивалентом, общим ордером, короче — деньгами<ref>На протяжении истории не раз менялись товары, функционировавшие как общее мерило ценности, и выдвигались новые, более удобные, в качестве общего средства обмена и обращения, И подобно тому, как мы при введении новых мер еще долго переводим их для уяснения себе на старые, так при введении новых денег, как средства обращения, еще долго продолжают измерять в старых деньгах: измеряли скотом платя металлом. Казна долго называлась у нас «скотницей».</ref>.

Каутский знает, что деньги — «товар, потребительная ценность которого представляет только ценность». Точнее было бы сказать: общую меновую ценность. Недостаток Каутского в том, что он функцию товара как средства непосредственного обмена смешивает с функцией товара как средства косвенного обмена и не различает денег как средства ''обмена'' от денег как средства ''обращения''. «Маркс нигде не обозначает денег, как средства обмена, — говорит Каутский, — ведь это средство замены обмена куплей, это значит затушевать различие обоих существенно различных явлений, если обозначать деньги не как средство обращения или покупки, но как средство обмена» («Die Materialistische Geschichtsauffassung», II т. 191 стр., изд. 1927 г.).

Такое утверждение в устах Каутского прямо поразительно. Маркс черным по белому пишет в «Критике политической экономии» (3-е изд., нем. ориг., 1909 г., 151 стр.), что «первоначальной (ursprüngliche) функцией денежного товара было служение средством обмена» (Tauschmittel). Далее он (185 стр.) указывает на то, что в товарном ''обращении,'' которое, как известно, отлично от непосредственного товарного обмена, деньги становятся средством обращения (Zirkulationsmittel). Каутский перепутал две различные стадии развития денег, приписывая Марксу ту мысль, что деньги как ''средство обращения'' — первоначальная функция; у Маркса это говорится покупательном средстве по ''отношению к'' более поздней функции денег как средства платежа в товарном обращении, но не по отношению к функции денег как средства обмена в непосредственном обмене товаров. Со своей первоначальной функцией денег как средства обращения Каутский выступает единомышленником Шумпетера, а не Маркса. Но о функциях денег у нас будет еще речь отдельно.

Таким образом изложенная Каутским марксова теория происхождения денег хоть и проста, но не верна. С другой стороны, в замечательной по мастерству диалектики теории эквивалентов Маркса мы встречаемся с теми же дефектами в освещении им ценности, меновой ценности и потребительной ценности и их отношений друг к другу, в освещении абстрактного и конкретного труда и их взаимоотношений, какие мы уже видели у него раньше.

Непосредственную обмениваемость товара Маркс ставит в зависимость от ценности «чисто-общественного свойства» товара, между тем известно, что степень способности к непосредственному обмену данного товара отнюдь не пропорциональна величине трудовой ценности его, — скорее, наоборот: чем ниже его ценность, тем он легче обмениваем — и в то же время чрезвычайно зависит от степени потребности в нем: и потребительная ценность общественное свойство товаров. И совершенно ясно, что в непосредственном обмене товаров, с которого мы начинаем анализ вместе с Марксом, тот товар будет иметь большую сферу действия как меновая ценность, который имеет более широкую потребительную ценность. В таком товаре противоречие между меновой и потребительной ценностью слабее. Такой товар более желателен; и как меновая ценность он — лучшее средство непосредственного обмена для его владельца. Продукты, которые наиболее желательны как предметы потребления, тем самым являются и наиболее ''частыми'' средствами непосредственного обмена между племенами. И так как на них охотнее и чаще всего меняют другие товары, то тем самым в них привыкают видеть мерила ценности других товаров, привыкают измерять в них имущество и внутри племени, и таким образом они естественно становятся общим мерилом, общим эквивалентом, деньгами. Мы видим и здесь, как товар в своем назначении, как ''потребительная'' ценность, имеет влияние на определение его формы, как меновой ценности, как первая влияет на развитие эквивалентной формы.

И Петти, и Локк, и Адам Смит, а за ними и легион позднейших экономистов подчеркивают длительную потребительную сохранность, неизменяемость товаров, ставших деньгами. Однако обычно не видят того, что на протяжении всей истории и выбирали для функционирования в качестве денег такие товары, которые по своей потребительной ценности больше всего подходят для цели длительного сохранения и переноса меновой ценности. Благородные металлы по своим натуральным свойствам более других товаров соответствуют функциональным требованиям денег.

Если мы примем во внимание и роль потребительной ценности в образовании денег, то этим устранится непонятность, неожиданность, перехода у Маркса от развернутой формулы относительной ценности «В», когда один товар выражает свою ценность в ряде других — случай у Гомера, — к формуле «С», когда все товары сразу выбирают этот товар «мерилом их общей единой формы», их общим эквивалентом. Сказать, что таков переворот был сделан потому, что это было необходимо для обмена, что «вначале было дело», — этого все же недостаточно. Практическая необходимость — это почтенная вещь, ею воспользовался в свое время и Аристотель, правда, не в совсем тождественной обстановке, но вопрос идет о выяснении этого перехода, который был стихийным, инстинктивным, и мог произойти естественно потому, что не только один обменивал свой товар на ряд других, но многие обменивали свои товары на один, особенно требуемый, в силу его потребительной ценности.

Товары, которые в силу различных своих потребительных свойств были способны к широкому непосредственному обмену, и делались обычно эквивалентами, а с ними и мерилами, сначала местными, а потом все более общими. Во время «военного коммунизма» мы имели случай наблюдать, как в качестве таких эквивалентов функционировали у нас в различных местах то хлеб, то соль, то другие товары. Напомним, что здесь мы имеем дело все еще с непосредственным обменом, и в таком обмене выделяется перед нами постепенно особый товар как общее средство непосредственного обмена и тем самым как общее мерило, товар, становящийся деньгами. Такую стадию в обмене, когда товар служит то как товар, то как деньги — средство обмена, но еще не стал окончательно деньгами в отличие от товара, — когда товар функционирует то как потребительная ценность, то как общий эквивалент, как средство непосредственного обмена на все другие потребительные ценности, нам показывает и история и этнография. Скот у номадов (это кочевники - ''прим. оцифр.''): корова, баран, вол и пр.; меха (куница) в древней Руси, белка еще недавно — в Сибири — играли роль таких товаров-денег. На этой стадии развития обычно не один товар выполняет функции денег, а несколько, и тогда между ними устанавливаются известные отношения<ref>Проф. Кунов, дельный описатель примитивных общественных форм, слаб на счет теории денег. Появление денег он объясняет тем, что при обмене товарами возникает момент, когда производитель данного товара, не имея возможности непосредственно его обменять на другие желательные ему товары, обменивает на товар, имеющий общую потребительную ценность и потому легко обмениваемый на другие. Такими товарами в Новой Гвинее, например, обычно являются предметы роскоши… Таким способом среди товаров выделяется такой, который имеет общее значение, и он становится «главным средством платежа», т. е. деньгами. («Allgemeine Wirtschaftsgeschichte» 1926 г., 1 т., 339–340 стр.). Это, конечно, не теория. Деньги как «главное средство платежа» явление ''позднейшего'' времени. Широко распространенный среди экономистов ошибочный взгляд, что функция денег, как платежного средства, первичная, объясняется тем, что продукты служили средствами платежа, — как и мерилом ценности, — не только до появления денег, но и ''обмена''. Задачей теории денег было показать: как ''развитие'' функции мерила ценности — о ней Кунов ничего не говорит — и меновом процессе привело к превращению ''особого'' товара, выполнявшего эту функцию, в деньги; и далее: как на известной ступени развития денежного ''обращения'' деньги стали ''общим'' платежным средством. Требуется высокое развитие денежного хозяйства, чтобы все платежи — и те, которые раньше были натуральными — превратились в денежные. Нет никакого основания для утверждения, что примитивные народы обменивали свои продукты на один товар потому, что нуждались в нем как в «общем средство платежа», а не как в средстве обмена. Тот факт, что продукты, производившиеся на одном, конце света, находили на другом, у племен, не бывших между собою в непосредственном обмене, абсолютно не говорит за то, что деньги возникли из функции товара как «средства платежа». Это явление объясняется тем, что товары, полученные в непосредственном обмене данным племенем, обменивались им непосредственно на продукты других племен. В предыдущем очерке мы указали, что обменивались вначале обычно не продуктами питания, а средствами производства: оружием, предметами роскоши, т. е. продуктами, сохранявшими долго свою потребительную, а с ней и меновую ценность. В атом явлении мы видим подтверждение того, что первоначальной естественной функцией денежного товара было выполнение им функции ''средства обмена'' между племенами.</ref>.

Лишь позже, когда вместе с развитием товарного обмена и все большим функционированием денежного товара как денег, обмен становится все более и более не прямым, наступает та стадия, когда товар в своей потребительной ценности представляет только ценность, когда особый товар функционирует преимущественно как деньги. Перед нами тогда развитая форма денег, отличная от товара. В этой форме деньги, обладающие общей меновой ценностью, получают в связи уже с ней общую потребительную ценность. Товар, который представляет деньги, получает общественную потребительную ценность, добавочную к той, какую он имеет в качестве обыкновенного товара…

Таков процесс. Он сложнее, чем его представляет Каутский, и длиннее, чем он представлен у Маркса: продукт становится сначала товаром, но у него еще нет отдельной от потребительной ценности формы ценности. С развитием обмена он ее приобретает, но эта меновая ценность отнюдь не оторвана от потребительной ценности, она отлична от него, но не «совсем независима»; способность проявления ее в обмене зависит от потребительной ценности своего товара, развитие эквивалентной формы опять-таки стоит в связи и с потребительной ценностью товара-эквивалента; наконец, товар начинает функционировать преимущественно как деньги, превращается полностью в деньги. Он обладает при этом вновь приобретенной общественной потребительной ценностью. Это не уничтожает прежних потребительных свойств этого товара, но еще более увеличивает его общественную потребительную ценность, объем общественной потребности в нем. Но об этом — в другом месте. Подчеркнем лишь, что утверждение функционалистов, будто ценность денег создана полностью или частью этой новой общественно-потребительной ценностью денег — неверно. На деле эта последняя возникла в связи с появлением общей меновой ценности, новой самостоятельной формы товарной ценности — денег. Если потребительная ценность ''особого'' товара послужила основой для развития его меновой ценности ''в денежную,'' то общая меновая ценность, общая эквивалентность денег явилась в свою очередь основой для развития общей потребительной ценности их. Изменение формы ценности отнюдь не означает увеличение величины ее: эта ''форма'' явилась продуктом обмена, который не создает ценности.

И номиналисты, и функционалисты охотно признают ''историческое'' товарное происхождение денег; они лишь всячески отрицают товарную ценность у развитых денежных форм. Номиналисты — Кнапп и Бендиксен — отвергают вообще существование у денег собственной ценности; функционалисты же считают, что ценность у денег — функционального происхождения, при чем одни из них утверждают, что деньги совсем «освободились от первоначальной связи с товаром, избранным когда-то общим мерилом ценности», другие же считают, что функциональная ценность денег — это добавочная к товарной. (Примером первых может служить в современной экономии Кассель, вторых — Мизес). Эти теории являются лишь продуктом поверхностного толкования различных функций и форм денег.

Из того, что символические деньги могут заменить в обращении металлические, что сама ценность металлических денег в обращении может не соответствовать их действительному весу, — и это в силу законов обращения знаков ценности, возник тот ошибочный взгляд у функционалистов, что в процессе товарного обмена не только возникает денежная форма ценности с различными функциями, но и сама ценность денег; а у номиналистов, — что деньги вовсе не имеют самостоятельной ценности, являются лишь рефлексом товарных ценностей, особым выражением товарных цен, лишь простой маркой, ордером. Эти теоретики не понимают того, что если символические деньги представляют цены товаров в их отношении друг к другу и постольку знаки цены, они такие знаки только потому, что они знаки металла, который они замещают, и цены товаров они могут измерять и выражать только чрез посредство ценности этого металла. Они не понимают того, что деньги представляют действительную цену товаров лишь потому, что ценность товаров получает выражение в ценности золота и сами деньги получают свою ценность от золота. Они, наоборот, поверхностно объясняют, что деньги получают свою ценность в обороте от представляемых ими ценностей — товаров, и это они переносят и на само золото, как деньги. Из того, что до введения металлических денег в качестве мерила ценности функционировали: средний вол, средняя корова, средняя рыба и пр., выводится, что деньги «спокон-веков» лишь — абстрактная, идеальная единица меры. Эти теоретики не видят того, что эта идеальная единица бралась всякий раз из реального мира. Так, например, корова, которая служила «идеальной» единицей меры у германцев до X столетия, а у северо-западных народов Европы еще позже, должна была по норвежскому праву иметь ряд очень реальных признаков: она должна была быть «от 5 до 8 лет, зрячая, со всеми ногами, рогами, хвостом, выменем, плодовитая и вообще без пороков»<ref>И в позднейшее средневековье, да и позже, когда в качестве средства обращения служат благородные металлы, мы видим, как один к те же золотые и серебряные вещи — утварь, кольца в др. — служат то предметами личного потребления, то пускаются в ход как деньги.</ref>.

О том, что голландский флорин, на который ссылались в свое время и Стеварт, и Тюрго, как на «идеальные деньги», представлял определенный вес серебра, что «идеальная» гамбургская банковская марка также представляла определенное количество серебра, не может быть и спору.

Экономисты, видящие ''сущность'' денег в той или другой их ''функции,'' спорят о том, какая функция определяет эту сущность. Они не знают, что сущность денег в том, что они ''особая самостоятельная форма ценности'' и что эта форма ценности выполняет различные функции в товарном мире: общего мерила ценности, покупательного средства, средства платежа, сокровища и пр., при чем в различных условиях одни в большей степени, другие — в меньшей. Так, в развитой кредитной системе, в которой металлические деньги служат лишь базисом, где развита функция денег как общего платежного средства, нужда в наличных деньгах, как известно, сведена к минимуму. Функция же денег как общего мерила ценности здесь особенно развита «и в ценах товаров, и в величинах взаимных обязательств». Но так как эта функция не требует существования при этом ни металла, ни символических денег, ни кредитных, а может выполняться идеально, то отсюда и распространенная теория об идеальных счетных деньгах, об идеальной денежной единице. Господа «идеалисты» не видят того, что за счетными деньгами и масштабом цен кроются деньги как мерило ценности, а за этим невидимым мерилом скрывается полноценный металл, что деньги как особый товар являются основой всей денежно-кредитной системы. Что сохранение тождества различных форм циркулирующего кредита с замещаемыми ими металлическими деньгами, — это жизненное условие нормальной денежно-кредитной системы, что существенно важно, чтобы кредитные деньги в различных их формах сохранили свою ценность обеспеченной, этого они не могут не признавать практически. Они не могут лишь понять теоретически, почему это возможно только постольку, поскольку обеспечено тождество этих денег с золотыми.

Нет, деньги — не абстрактная лишь единица, измеряющая отношение ценностей товаров, она не идеальная единица меры, как утверждает бесчисленная фаланга экономистов, начиная со Стеварта и кончая Касселем или Уотри, они не просто марка или ордер на ценности, как это рисовалось Беркли и как это выдается за новое слово Шумпетером<ref>''A. Luschin v. Ebengreuthr:'' — «Allgemeine Münzkunde und Geldgeschiehte», 1926, 172–176 стр.</ref>, они не представляют и общественно-необходимого труда непосредственно, как это кажется Гильфердингу. Деньги не только овеществленный труд (это не отличало бы их от товарной ценности), они — объективированная форма ценности: ценности всех товаров объективируются в одном материале, одной потребительной ценности, одной вещи, ею измеряются, и в результате эта вещь становится денежным товаром. Деньги в последней инстанции — особый товар, ценность которого определяет ценность как символических, так и всех высших форм денег.

Вся путаница у экономистов происходит от того, что они не видят, что деньги ''внешнее'' мерило ценности, ''а не внутреннее,'' каковым является рабочее время, что деньги предполагают уже ценность товаров, что они сами — лишь форма товарной ценности, что они лишь представляют ценности и величины ее в особом товаре, что они, как «мерило ценности товаров, всегда касаются превращения ценностей в цены» (Маркс). Не могут понять того, что абстрактное число не есть сущность вещей и что за абстрактной счетной единицей кроются деньги как ''внешнее'' мерило ценности, а это последнее связано с определенным товаром — сейчас золотом. Что же иное представляет заключение Касселя, данное им американской, Сенатской комиссии по исследованию золота и серебра в 1925 году, что «золотой масштаб в стране не может обеспечить большей стабильности в общем уровне цен страны, чем его имеет сама ценность золота»<ref>Всякий товар, представляющий меновую ценность, включает уже в эту ценность понятие ордера на другие меновые ценности; в чем же ином, как не в этом меновая сила товара, которая имеет своим источником то, что затраченный на данный товар труд — часть общего совокупного общественного труда? Но подобно тому, как товар не обладает непосредственной способностью обмена на все товары, так и ордер на данный товар не есть еще ордер на все товары. Деньги это — именно общий ордер на все товары, и это потому, что они представляют общую меновую ценность, абстрактный труд как общий общественный, овеществленный в одном исключительном товаре.</ref>, как не подтверждение в вульгарной форме положения Адама Смита-Маркса, что ценность денег определяется ценностью ''представляемого'' ими золота, что и выражается, конечно, в одинаковой покупательной силе их<ref>«European currency and finance commission of gold etc.», U. S. Senate 1925, Volume 1, 205 p.</ref>.

Маркс считал главу I тома «Капитала» о форме ценности важнейшей главой всей его книги. Лишь здесь он впервые выдвигает на первый план формулу относительной ценности: «20 арш. холста = 1 сюртуку, как неразвитую основу для 20 аршин = 2 ф. стерл.». «Самая простая форма товара, — объясняет он Энгельсу, — в которой ценность товара не выражена еще как отношение ко всем остальным товарам, но как отличие от его собственной натуральной формы, содержит всю тайну денежной формы, а с этим всех буржуазных форм продукта труда». Этого не знал в свое время Прудон, не понимает и сейчас Отто Нейрат, не понимают и у нас многие марксисты и немарксисты. Для них непосредственный товарный обмен, обмен без денег, — натуральный, по их выражению, обмен — одно и то же, что и натуральное хозяйство. Это, конечно, неверно, как показал и Каутский.

В I томе «Капитала» Маркс развивает денежную форму, исхода из этой простой формулы, признаваясь в письме к Энгельсу (от 22/VI 1867 г.), что «он избег трудности развития в первом изложении («Критика Политической Экономии») тем, что настоящий (eigentlich) анализ выражения ценности дал лишь тогда, когда она проявляется уже как развитая форма, проявляется как выражение денег». Т. е. Маркс анализировал там ''относительную'' ценность, между тем как задача заключалась в том, чтоб дать сначала анализ меновой. Последний и привел его в «Капитале» к ценности, но только, как свойству товара, а не продукта…

Маркс указывает, что мистическое в товарном мире состоит не в том, что два обмениваемых товара представляют одинаковый труд, обладают общим свойством человеческого труда, а в том, что выражение ценности труда, вложенного в данный товар, происходит в другом товаре, т. е. мистическое состоит в том, что ценность объективируется в другом товаре. Маркс считает ценность категорией только товарного мира. Спрашивается: возможна ли будет непосредственная оценка труда в данном продукте со стороны затрат его в коллективном строе? Или, иначе говоря, сможет ли трудовая ценность измеряться тогда непосредственно в рабочем времени? Каутский сомневается, чтобы в социалистическом строе трудность такого измерения была бы скоро преодолена. По его мнению, придется и тогда прибегнуть к объективации общественно-необходимого рабочего времени… Эквивалентность — необходимый способ выражения трудовой ценности в товарном мире, другим мы не обладаем. Но такой обходный путь в товарном мире связан и с трудностью прямой общественной оценки, — на что указывал еще Тюрго, — а не только с тем, что товар продукт частного труда. В «товарищеской» хозяйственной системе отдельный труд будет непосредственно общим, общественным; тем не менее возникает вопрос: не придется ли выразить его не прямо в том же продукте, в какой он вложен, а относительно в другом, особом продукте, как золото… Это мы рассмотрим в главе о цене.


=== 3. Общие выводы о ценности ===

1. Отрицание теории трудовой ценности после того, как теория предельной полезности обнаружила полную свою несостоятельность, несмотря на все старания ее сторонников поддержать ее, может быть объяснено лишь классовыми предрассудками или интересами. Не только логически, но и исторически доказано, что различные современные формы прибавочной ценности: прибыль, рента, процент — являются лишь продуктами труда. Что необходимый труд — источник существования рабочего, вряд ли кто-либо будет оспаривать. Что же другое, как не человеческая деятельность в обществе, является источником действительного накопления материального богатства его, а следовательно и в капиталистической форме?

2. Ценность выражает ''отношение'' общественного человека к ''затраченному'' им труду. Потребительная ценность выражает отношение человека к вещи со стороны ее полезности ''в потреблении.'' Затрата труда отдельного человека в обществе является ценностью для него, она представляет ценность и для других, когда продукт производится для них. Производство для других не есть еще производство товара. Продукт превращается в товар благодаря обмену. Благодаря последнему трудовая ценность продукта превращается в меновую ценность товара. Товарная ценность, меновая ценность — это лишь форма трудовой ценности продукта. Из ничего ничего и не бывает. Если товар проявляет в обмене меновую силу, значит он ее где-то приобрел. В обмене? Но это отрицает и Маркс, значит, — в производстве, и в натуральном производстве до того, как продукт становится товаром.

3. Ценность образует ''всякий'' целесообразно затраченный человеческий труд; величина ценности зависит от количества затраченного труда, но это количество само зависит от ''общественных'' условий; ценность, таким образом, устанавливается объективно. В ''меновом'' хозяйстве рынок в последней инстанции контролирует, корректирует высоту товарной ценности<ref>Что золото само по себе — металл и деньгами становится лишь в силу известных функций в обмене, это стало давно азбукой, по крайней мере, в марксистской литературе. Однако нужно знать, что раз товарный мир на известной ступени своего развития избрал золото денежным товаром, то оно не только функционирует как деньги в процессе обращения, но является денежным товаром до входа в него. Денежное обращение — не только результат, но и предпосылка современного хозяйства. И золото поэтому уже у источника своего — денежный товар. Любое правительство вольно избрать какой угодно денежный масштаб, но если оно желает иметь устойчивый, то оно должно ввести золотой масштаб. Все теории Кейнса, Касселя и других о национальных бумажных масштабах, о манипулируемых по товарным индексам деньгах, рассеялись, как дым, перед разумным требованием стихийной действительности. Попробовал бы всемогущий английский парламент избрать в нынешних условиях мирового хозяйства в качестве общего мерила ценности (не говорим уже о средневековой корове) серебро! Из того, что всякое правительство вынуждено сейчас экономическим ходом вещей ввести золотой масштаб, вольно в то же время установить величину его в данном весе золота и дать этому весу то или иное наименование, оставив старое, как во Франции, или назначив ему новое, как в Австрии или Бельгии, и из того, что товары выражают свои цены в том же наименовании, что избранный масштаб, вульгарная экономия — в том числе и Кассель — выводит, что это наименование есть цена золота и что это установленное название веса есть фиксированная правительством цена золота. Название веса золота, конечно, не есть ценность последнего и еще меньше цена, так как денежный товар цены не имеет, по в данном своем весе, в данном своем масштабе может иметь ''различную'' ценность в различное время. Конечно, от правительства зависит определить, что фунт стерлингов представляет такое-то количество золота, но этим оно избранному им масштабу придает ценность, равную ценности веса золота, представляемого этим масштабом, и покупательная сила этого масштаба естественно равна покупательной силе веса золота в нем. Но какова ценность и покупательная сила золота и тем самым данного веса его в масштабе, это уже не от правительства зависит и не им фиксируется. И что другое утверждал Кассель, наперекор всем своим теориям, когда, руководясь правильным практическим чутьем, доказывал перед комиссией Американского конгресса весною 1928 года «необходимость держать покупательную силу доллара равной покупательной силе веса золота, заключенного в долларе?» (Stabilisation. Hearings on Н. R. 11806, Washington, 1929 г., 367 и др. стр.).

Колебания «рыночной цены золота» и не только «в золотой валюте с бумажным обращением», а и в полном металлическом обращении — золотом или серебряном — достаточно, вопреки Касселю («Crundgedanken etc.», 1928 г., 74 стр.), дискутировались в литературе. Мы коснемся подробно этого вопроса по другому поводу. Здесь достаточно отметить, что эти колебания не давали ни Рикардо, ни Марксу, при всем различии их теорий денег, основания для поисков объяснения их в «идеальной денежной единице», независимой от ценности золота. Касселя, как и многих других до него, сбивает с толку зависимость ценности бумажных денег, знаков цены, от количества их в обращении, от «идеального количественного отношения», по выражению Маркса. Кассель не видит того, что законы функций денег как средства обращения и как мерила ценности не одни и те же и что в основе их «абстрактной единицы» лежит материал — золото, а не касселевская «недостаточность средств платежа».

Что на деле означают предписанные Английскому банку величины покупной и продажной «цены золота» в нынешней золотой системе Англии, которую Кассель называет «бумажной валютой» и в которой он видит иллюстрацию правильности взгляда на деньги как на абстрактную единицу? Фиксирование цены золота абстрактным фунтом стерлингов? — Нисколько. Оно ставит границы колебаниям кредитного фунта по отношению к золоту, ценность которого дана в данное время и в данном весе. Кредитный фунт, конечно, регулируется, тем более, что он неразменен в обращении; и его максимальные колебания в полтора пенса по отношению к золоту сейчас меньше, чем бывавшие до войны — иногда в пять пенсов, когда Английский банк обязан был выдавать в обмен на банкноты соверены, часто стертые, а не продавать слитки. Что вексельный курс влияет на рыночную «цену золота», это давно известно. Но это происходит потому, что он показывает состояние кредита данной страны ''в международных'' отношениях в данный момент по отношению к полновесным мировым деньгам, золоту. — Ценность золота везде одинакова, если абстрагировать от расходов по транспорту. — Это указывает не на зависимость ценности золотого фунта от кредитного, а как раз наоборот, на зависимость последнего от первого; он представляет в данный момент больший или меньший вес золота на мировом рынке и потому большую или меньшую ценность. Для иллюстрации беру пример из последней английской практики. В «Таймсе» от 16 мая 1929 г. мы в финансовом отделе под заголовком: «Более высокая цена золота», — что естественно на жаргоне биржевиков, — читаем, что за последнюю неделю Английский банк мог приобрести часть прибывшего из Трансвааля золота, только уплатив за унцию 84 ш. <math display="inline">10\frac{7}{8}</math> п., почти на 1 п. выше установленного законом минимума в 84 ш. 9,81 п., иначе бы ему не продали. Почему ему пришлось заплатить так высоко? Потому, указывает и «Таймс», что курс стерлинга-доллара упал в силу спроса на доллары со стороны континента Европы. Итак, понижение курса, т, е. ценности кредитного фунта, показавшее, что он представляет меньше веса золота, чем требует паритет, заставило Английский банк давать его при обмене на полновесное золото больше назначенного минимума.</ref>.

4. Отдельный, частный, труд не только индивидуален, но он носит и общественный характер, поскольку он создает товар, и ''меновая'' ценность общественна по своему существу. Этот отдельный труд часть ''совокупного'' общественного труда, во ''не общий.'' Общий и общественный труд не одно и то же; в товарном мире общий труд это общественный, но не всякий общественный — общий. Меновая ценность товара — общественная, но не общая, потому-то она и не обменивается непосредственно на все остальные товары. Общая меновая ценность только у ''денежного'' товара, который только непосредственно и обмениваем на все остальные товарные ценности, ''общий'' эквивалент.

5. Абстрактный труд, как общее понятие, свойствен ''всем'' общественным эпохам; это труд, рассматриваемый со стороны затраты его. В этом смысле абстрактен каждый конкретный труд. Вложенный в продукт конкретный труд образует тем самым и ценность: он — затрата человеческого труда вообще, которая в человеческом обществе образует ценность. Различие между ценностью продукта и ценностью товара, называемой меновой ценностью, заключается в проявлении ее отдельно от своей потребительной ценности, в потребительной ценности других товаров, в относительном выражении его, — в денежной цене, если меновая ценность товара выражена в натуральной форме общего товара — денег (в цене, если вместе с Тюрго называть ею ценность одного товара, выраженную во всяком другом товаре). Все товары, выражая свои ценности в натуральной форме одного товара, превращаясь, таким образом, в одну и ту же вещь — золото, — получают возможность измеряться количественно.

6. Что делает возможным такое их превращение и тем самым сравнение в обмене? То, что вложенные в них особые конкретные работы в смысле затраты человеческого труда одинаковы, т. е. как ценности общественно равны. Ни одну минуту абстрактный труд не висит в воздухе, он связан с конкретным своего товара; он сравнивается с затратой его в ''денежном товаре'' и меняется общественно количественно. Конкретный труд исключительного товара, с которым сравниваются затраты труда всех остальных товаров, и становится носителем абстрактного труда, как общего общественного. Затрата труда в каждом товаре выражена, таким образом, в затрате труда, вложенного в золото; ценности товаров выражены, таким образом, в соответствующих количествах, весовых единицах золота<ref>Глубоко ошибочен взгляд, что «абстрактный труд рождается только в обмене, создается только обменом» (И. Рубин). Абстрактный труд — это затрата труда в производстве; и в натуральном мире не все затраты труда одинаковы. «Абстракция общего человеческого труда ''существует'' в среднем труде, совершаемом средним индивидуумом (в простои труде — средней рабочей силы) данного общества», говорит Маркс. Отличие необходимого индивидуального труда, затраченного на продукт, ''индивидуальной'' ценности его, от общественно-необходимого, т. е. среднего рабочего времени, ''общественной'' ценности его (терминология Маркса), в том, что последняя создается затратой труда при общественно-средних условиях, которые даны, реальны и лишь проявляются в обмене.</ref> .

7. Здесь нет мистификации, нет фетишизма, здесь перед нами необходимая объективация. Это — способ выражения создаваемой человеком ценности, затраченного труда — реального, ощущаемого, — в определенном количестве золота, как ощущение, чувство, тяжести мы выражаем. конкретно в определенном количестве железа. Нельзя считать грамм, секунду или сантиметр «идеальными» единицами меры: они реальны. Ими мы измеряем массу, пространство и время — абстрактные наши понятия. То же самое доллар, фунт стерлингов — не идеальные единицы ценности, но конкретные количества металла, и тем не менее они служат, для измерения ценности, абстрактного понятия. И подобно тому, как в материальном грамме представлена сила тяжести, так и в материальном долларе — затрата человеческой рабочей силы.

8. Затрата человеческого труда — это затрата ''природной'' силы в обществе. Человек — мост между природой и обществом. Природа действует на социальную среду, естественно из нее возникшую, а общество, развиваясь, действует, в свою очередь, на физическую среду. Мы не измеряем затраты труда путем физических единиц работы, мы оцениваем эту затрату, правда неточно, путем сравнивания различных работ с затратою труда на избранный продукт — денежный товар; таков окольный, общественный путь объективного измерения экономической затраты труда<ref>Деньги — самостоятельная форма существования меновой ценности, они самостоятельная форма ценности, проявляемая в натуральной форме особого товара. Они существуют, как вещь, стоящая особо в товарном мире. «В товарной ценности лишь представлена самостоятельная форма существования меновой ценности, в металлических деньгах она существует». Золото — деньги ''материальное'' существование абстрактного труда, как общего общественного и как таковое «оно осуществляется в той мере, в какой ''материальный'' обмен ''реальных'' работ охватывает весь земной шар». («Zur Kritik» 154 стр.)</ref>. Другого способа мы пока не имеем, и это в силу причин не только общественных, но и технических.

9. ''Потребительная'' ценность — не только природного происхождения, но и общественного. Как продукт труда вообще, так и товар составляет единство ценности и потребительной ценности, — различие в том, что в товаре отличная от потребительной ценности трудовая ценность проявляется все больше внешне, самостоятельно; она — меновая ценность, что однако не уничтожает внутренней связи их. Ценность продукта, меновая ценность товара, отлична от их потребительной ценности, но не «независима совершенно».

10. Непоследовательности Маркса объясняются в известной степени тем, что он главное свое внимание обращает на анализ ''относительной'' формы ценности, овеществления ценности товара в натуральной форме другого, на выражение абстрактного труда, как обще-общественного, в конкретном денежном товаре, оставляя часто в стороне при этом связь абстрактного труда с конкретным в товаре происхождение ценности от овеществления человеческого труда в товаре. Короче, он в формуле: труд — меновая ценность — относительная ценность — денежная ценность — вторую половину анализирует преимущественно отдельно от первой.


=== 4. По поводу фетишизма товарного мира ===

В знаменитой главе «Капитала» о фетишизме товарного мира мы читаем: «Таинственность, которой полна товарная форма, заключается просто в том, что она отражает людям общественные характеры их собственного труда, как вещественные свойства самих продуктов труда, как общественные, природные свойства этих вещей, поэтому и общественные отношения производителей к общественному их целому, как вне их существующие общественные отношения вещей». Да, товарные отношения так представляются, в этом фетишизм. Но тут же дальше у Маркса: «Вследствие этого qui pro quo продукты труда становятся товарами, чувственно-сверхчувственными или общественными вещами». Нет, это qui pro quo возникло уже после того, как продукты стали товарами, стали в силу естественного, стихийного и инстинктивно-слепого, но все же разумного действования людей.

Вначале, когда отношения были просты, не представляло никакой тайны, что отношения вещей в обмене представляют отношения людей. Это говорит и сам Маркс. Иное, когда товарный мир развивается и усложняется. Здесь связь между общественными функциями вещей и людьми, которые осуществляют свои общественные отношения в производстве и обмене при посредстве этих вещей, теряется. Создается представление, как будто эти общественные функции выполняются товарами ''только,'' в силу их ''естественных'' свойств. Это, конечно, фетишизм. Но неверно представлять дело так, что общественные свойства вещей не стоят ни в какой связи с их натуральными свойствами, что они лишь отражают общественные отношения людей друг к другу ''без всякого отношения'' людей ''к вещам.'' А это-то Маркс в противоречие с самим собой здесь и делает.

Он говорит: «Световое действие вещи на зрительный нерв не представляется субъективным раздражением самого зрительного нерва, но как вещественная форма вещи вне глаза. При зрении действительно бросается свет от вещи, внешнего предмета, на другую вещь — глаз. Это физическое отношение между физическими вещами. Напротив того, форма товара и отношение ценности продуктов труда, в которой она представляется, не имеет абсолютно ничего общего о их физической природой и вытекающими из этого вещественными отношениями. Это только определенное общественное отношение самих людей, которое для них здесь принимает фантасмагорическую форму отношения вещей»<ref>«Некоторые, по-видимому, не прочь перенести термодинамическую категорию труда обратно в политическую экономию, из чего получилась бы чепуха. Попробуйте превратить какую-нибудь skilled (квалифицированную) работу в килограммо-метры и на основании этого определить зарплату!» (''Энгельс'' — «Диалектика и естествознание» Архив, II том, 1925 г., 66 стр.)</ref>. Да, товарная ''форма'' продукта это — чистейший продукт отношения людей. Но Маркс считает саму ценность связанной только с товарной формой. С этим-то и нельзя согласиться. Ценность связана с продуктом человеческого труда, приложенного к вещи, передающего ей силу, действующую не только физически, но и общественно. Эта-то затраченная человеческая сила, которая в одно и то же время и общественная и природная сила, овеществленная в вещи, и отражается в мозгу, в сознании общественного человека как ценность, подобно тому как электромагнитные волны отражаются в зрительном нерве, как свет<ref>«Das Kapital», V. А. 1921 г., 1 Band, З6 стр.</ref>.

«Чтобы искать аналогию (товарному фетишизму), мы должны спуститься в туманную область религиозного мира, — говорит нам Маркс. Здесь продукты человеческой головы кажутся наделенными собственной жизнью как самостоятельные фигуры, стоящие в отношениях между собой и людьми. Так и в товарном мире — продукты человеческой руки. Это я называю фетишизмом, который прилипает к продуктам труда, как только они производятся как товары, и который поэтому неотделим от товарного производства. Здесь следует отличить правильное от неправильного. Созданные людской фантазией боги лишены сами по себе всякой ''реальной'' силы, они наделены ''воображаемыми'' силами, отражающими действия людей по отношению друг к другу и к природе. В товарах же реализован труд, они выражают в своих меновых отношениях определенные отношения людей в производстве, в израсходовании их рабочей силы; они обладают ''реальной'' силой, и эта ''сила'' отражается в человеческом мозгу. Аналогию с религиозным миром нельзя поэтому признать удачной. Товарный мир отличен от чисто природного мира, но он отличен и от чисто идеального: он материален и социален. Поэтому-то на богов в случае надобности люди умные могли всегда насвистать, мир же товарный давал и дает себя всегда чувствовать именно своей материальной силой и от него не легко уйти: форма здесь связана с содержанием, а не «приклеена» к нему<ref>Визер считает, что Маркс «впал в большую ошибку», выводя фетишистский, мистический характер товара из меновой ценности… В то время как классики и Маркс «приложили бесконечные усилия, чтобы открыть законы ценности и цены, они упустили из виду, что в практическом хозяйстве наблюдаются законы учета полезности (der Nutzkomputation), которые образуют непосредственную основу законов ценности и цены и без знания которых они никоим образом не могут быть поняты. Всякий расчет по меновой ценности в основе своей — учет пользы, и только как таковой может быть понят». (Мы здесь встречаемся таким образом с тем же утверждением, что уже слышали раньше от Шумпетера и других — А. Ф.-Е.). «Законы учета полезности, которые всякий совершает для себя, темны и трудно доступны теоретическому пониманию, потому что его действующие мотивы вытекают из сокровеннейших глубин человеческих желаний. Поставленный в готовую обстановку хозяйственной жизни, всякий из нас находит в себе живучими эти мотивы, возбужденные данными фактами, и научается следовать им правильно ежедневным опытом». Но стоит только человеку, поступившему правильно практически, пожелать объяснить свои действия теоретически, как он натыкается на неимоверные трудности, — рассказывает вам Визер. Одно дело поступить благоразумно и другое — познать себя и окружающее. «В этом противоречии трудность или, если хотите, тайна всякий теории хозяйства; о какой-либо тайне, свойственной товару, как таковому, о каком-либо мистицизме товарного мира не может быть речи» («Theorie der gesellschaft Wirtschaft», 2 изд. «Grundriss d. Socialök.» 1924 г. 65–67 стр.). Итак, в то время как Маркс говорит об ошибочном отражении в сознании практического человека действительности, так как от него скрыта истинная сущность процесса, которая теоретически выяснена, при чем «загадка была отнюдь не в потребительной ценности», Визер практикой доволен, только вот с теорией не все благополучно: ей трудно понять законы учета полезности, которые стоит только объяснить, и тогда станут «легко объяснимыми и законы ценности и цены». Мы вполне понимаем теоретические затруднения Визера и его единомышленников, которые тщетно ищут разрешения загадки там, где его найти нельзя. Но мы не можем согласиться и с теми, кто видит все беды практики товарного мира в фетишизме. Следует иметь в виду, что недостаточно познать, что за меновой ценностью скрывается труд, что недостаточно разъяснения мистики в тайны товарного мира, вскрытия его противоречий, чтобы избавиться от последних: налицо должны быть и силы для изменения условий, или противоречия породивших.</ref>.

Противоречия, в которые впадает здесь Маркс, связаны: с его отрывом товара от продукта труда, между тем как это только форма его; с его связыванием ценности не с продуктом труда, а с товаром, между тем как у товара лишь меновая форма ценности; с его отрывом общества от природы, между тем как между ними, по его же учению, есть мост через труд человека.


=== 5. Некоторые методологические замечания ===

Довольно широко распространен среди марксистов тот взгляд что историко-генетический метод был открыт Марксом. Не говоря уже об аристотелевской картине смены форм обмена в ходе истории, — что упоминает и Маркс, — оставляя в стороне и социалистов, хотя бы и мелкобуржуазных, нельзя не отметить крупных шагов в применении историко-генетического метода у буржуазного экономиста Ричарда Джонса. Вопреки утверждению различных комментаторов, Маркс, следуя за Сисмонди, анализирует и материальную основу, и форму организации современного общества, вскрывая взаимодействия и противоречия между ними. И делает он это гораздо глубже и последовательнее своих предшественников — как английских и французских социалистов, так и Родбертуса. Различие же между смито-рикардовской теорией ценности и марксовой состоит не в том, что первая индивидуалистическая, а вторая общественная: и та и другая общественные, — а в том, что теория Маркса ''исторически''-общественная. Различие между Смитом и Рикардо, с одной стороны, и Марксом, с другой, далее, не в том, что они фетишисты, а он вскрывает фетишизм товарного мира, как это обычно толкуют. Маркс сам иного мнения на этот счет, как это ясно видно из цитаты, приводимой нами в примечании<ref>Затрата человеческого труда, реальной природной силы, отражается как ценность в человеческом сознании, которое есть процесс природный в социальной среде… Человеку всегда было легче выражать оценку продукта труда материально в вещи, чем абстрактно в рабочем времени. Он это и делал вначале конкретно в той же самой вещи. Ему легче было сравнивать ценность своих продуктов в количествах другого и при взаимном дарении. То же самое и при возникновении товарного обмена. Совершенно ясно, что объективация ценности предполагает существование известного содержания у товара, которое и образует его меновую ценность, меновую силу, а это-то и есть реализованный в нем труд. Объективация отнюдь не необходимо связана с фетишизмом, с поклонением, подчинением вещам. Общественные отношения людей при посредстве вещей в натуральном мире, базировавшиеся там на личной независимости, сменились в товарном мире общественными отношениями людей лично свободных, но материально зависимых. Прежде к непосредственному господству людей над людьми присоединялось господство при посредстве вещей. В товарном мире это сменилось лишь господством через посредство вещей. Эта мысль выражена и у Адама Смита, когда он указывает по поводу Гобсовой силы богатства, что эта сила вовсе не необходимо требует сопровождения ее внеэкономической властью. Сила уже в возможности приобретения материальным богатством всего, и власти… Дальнейший шаг общества заключается в освобождении человека от подчинения и силе вещей. Деньги, как это справедливо указывает и Зиммель, со следующим за ним Рыкачевым, и Каутский, играли не только отрицательную роль в истории, но и положительную. Ошибаются те экономисты, которые считают деньги лишь символом и связь их с золотом — лишь предрассудком. Золото выполняет определенные общественные функции, которые могут частью остаться и после снятия с него всех волшебных ризок, пока отношения людей будут совершаться посредством вещей, объектированные в вещах и сознательно, а не слепо. Золотой телец превратится тогда из господина в слугу.</ref>. Различие и здесь в степени проникновения в тайны капиталистического мира, в полноте, последовательности анализа его. Все же следует опять вспомнить Ричарда Джонса, который не только вскрыл фетишизм капитала до конца, но указал совершенно определенно на относительный, преходящий характер капиталистического мира и тем самым, по словам самого Маркса, с честью закончил жизненный путь классической буржуазной экономии. Достаточно ознакомиться с сочинениями Р. Джонса, хотя бы по подробному конспекту их в III томе «Теорий» Маркса, сопровождаемому им самыми лестными отзывами, чтобы увидеть, что теория социального развития, изложенная Марксом в известном предисловии к «Критике политической экономии», в основных чертах, более того, местами в тех же выражениях, была дана и Джонсом<ref>«Великая заслуга классической экономии состоит в том, что она вскрыла ложную внешность и обманчивость, ставшие самостоятельными и отвердевшие различные общественные элементы богатства друг по отношению к другу, персонификацию вещей и овеществление производственных отношений, эту религию повседневной жизни. И это она сделала тем, что процент свела к части прибыли, ренту к избытку над средней прибылью, так что они оба впадают в прибавочную ценность, тем, что она процесс обращении представила как простую метаморфозу форм, и свела в непосредственном процессе производства ценность и прибавочную ценность к труду. Все же даже лучшие ее выразители, как это иначе и невозможно было с буржуазной точки зрения, оставались более или менее в плену критически вскрытого ими мира видимости, и поэтому впадали все более или менее в непоследовательности, половинчатости и неразрешимые противоречия» («Das Kapital» III Band, 2 Th. 366 S.).</ref>.

Однако не только по отношению к буржуазной классической экономии, но и по отношению к ряду новейших экономистов обычно подчеркиваемые в марксистской экономии черты отличия ее от них не совсем соответствуют действительности. Так, не только Штольцман пли Петри, но и Кассель и Визер подчеркивают социальный характер хозяйственного процесса. Далее, в результате мировой войны даже самые закоренелые буржуазные экономисты стали признавать исторический, переходный характер капиталистического строя. Что отличает сейчас буржуазную экономию в этом отношении от марксистской? То, что первая усиленно подчеркивает общие черты, свойственные различным эпохам, затушевывая отличия, что она ряд категорий, свойственных лишь буржуазному миру, считает вечными, естественными и потому необходимыми и в коллективном строе… Нельзя также считать современную буржуазную экономию огульно фетишистской. И «Капитал» Маркса не мог не оказать на нее влияния: взять хотя бы Шумпетера. Характерно для современной буржуазной экономии то, что она центр тяжести видит в сфере обращения, а не в производстве… Не совсем оправдывается, наконец, и мнение Маркса, высказанное им в предисловии ко 2-му изданию I тома «Капитала», что буржуазная научная экономия потеряла весь смысл своего существования после того, как выяснился антагонистический характер капиталистического производства, так как она не может больше рассматривать капиталистического хозяйства с положительной стороны, т. е. со стороны общества, как целого. Капитализм после Маркса продолжал развиваться и создавать новые формы движения для своих противоречий; этим самым выдвигался ряд новых экономических проблем. При этом, вовсе не обязательно было рассматривать ту или другую экономическую теорему со стороны интересов того или другого класса, апологетически, подобно Бастиа, или примиренчески, подобно Миллю и катедер-социалистам. И старые усложнившиеся вопросы, и вновь возникшие могли рассматриваться научно объективно. А это делало возможным и ''оригинальное продолжение'' буржуазной научной экономии. Укажем на развитие экономической статистики, исследования в области банков, кредита, конъюнктур и пр. Мимо этих работ не может пройти марксистская экономическая мысль, если она не хочет стоять на месте.

Закон меновой ценности в товарном мире проявляется как ''массовое'' явление. Он дает себя знать тем сильнее, чем больше увеличивается производство и обращение товаров, чем производство становится все более капиталистическим, национальный рынок — мировым. Однако, если закон меновой ценности прокладывает себе дорогу как среднее большого числа явлений, то это не значит, что он закон статистический<ref>Найдутся, пожалуй, критики, специалисты по чтению в сердцах, — я уже привык к ним, — которые упрекнут меня в стремлении развенчать Маркса, более того, отречься от него, на том основании, что я стараюсь показать идейную связь его учения с предшествовавшими ему экономистами. Напомню, поэтому, что уже в сборнике «Памяти Маркса», вышедшем в 1908 г., я начал свою статью словами: «Отцом Маркса в политической экономии был Рикардо» и закончил ее указанием, что пролетариат является «наследником классической буржуазной экономии». Сошлюсь, далее, на замечание Маршалла по поводу Рикардо: «Профессор Hollander показал, что почти всякая часть учения Рикардо была предвосхищена тем или другим его предшественником, но его мастерский гений, подобно Ад. Смитовскому, был широко захвачен высшей задачей построения из ряда фрагментарных истин связного учения. Такое учение имеет созидательную силу потому, что оно органическое целое» («Money, Credit and Commerce» London, 1923, 41 p.). Это целиком применимо к гению Маркса.</ref> .

Под влиянием Больцмана, стало модой и экономические законы рассматривать, как законы большого числа, статистической регулярности. «Если молекулярная теория строения наших тел верна, то все наше знание материи — статистического характера<ref>Количественное отношение доказывает лишь существование закономерности в явлениях. Но эту закономерность нужно еще объяснить. Иллюстрируем это: ценность это то же, что средняя цена, говорят нам некоторые экономисты. Это неверно: во-первых, средняя цена не ценность в капиталистическом хозяйстве и, во-вторых, сама эта средняя регулируется и требует объяснения. Критики Маркса совершенно неосновательно приписывают ему, что по его теории товары в капиталистическом хозяйстве продаются не по ценностям. Маркс, наоборот, доказывал, что товары продаются по ценам, которые колеблются около средних, и эти средние в капиталистическом строе отнюдь не ценности, а цены производства. При этом он старался выяснить внутренние законы, определяющие эти центры колебания цен, вскрыть то естественно-необходимое, что проявляется стихийно, слепо, как среднее, т. е. старался найти внутреннюю связь явлений. И само собой понятно, что путем статистики этой связи не открыть.</ref>. Цитируя эти слова Максвелля, В. Митчелль, да и другие, указывает, что к миру экономическому это неприменимо потому, что единичные явления здесь не так однородны, как молекулы. В мире физическом, говорит он, есть тесное соответствие между результатом, базирующимся на спекуляции и на статистических наблюдениях, в экономике же дело обстоит иначе. Однако, подчеркивая различия социальной и физической статистики, экономисты-статистики не видят того, что и в мире физическом господствует не статистическая регулярность, а ''внутренняя'' связь, которая часто проявляет внешне свою необходимость, как случайность, подчиненную закону вероятности. Я сошлюсь на Планка, одного из творцов современной физики, который предостерегает от увлечения законом большого числа и в физике<ref>«Есть крупные физики, которые признают за принципами классической теории по существу только статистическое значение… Такое представление мне кажется, однако, заходящим слишком далеко уже потому, что жертвуя классической динамикой, оно в то же время лишает всякую рациональную статистику основания. Достаточно указать на постулированное теорией Бор кеплеровское движение электронов в отдельных атомах верных элементов, где не может быть и речи о статистике, — чтобы призвать, что даже при этих тончайших явлениях невозможно обойтись без основных уравнений классической теории» (Планк, 1923 г.).</ref>. Строение атома водорода, где один электрон движется около одного протона, наша солнечная система, где ограниченное число планет движутся по эллипсам, найдя таким образом форму движения, которая разрешает противоречия их стремления к движению по касательной и в то же время по направлению к центру системы, могут служить иллюстрацией проявления диалектического закона внутренней связи.

Эмпиризм не может заменить теорию; одни ряды цифр не могут нам достаточно объяснить причинность. Никакой индекс не может заменить анализа процесса. Претенциозной математической экономии мы заметим словами Энгельса, что всякий закон движения мы можем выразить с таким же успехом диалектически-логически, как и математически. Математические выкладки хороши только тогда, когда они отражают действительную диалектику явлений, а экономия знает ряд вещей, которые не поддаются такому точному количественному измерению<ref>«Математика помогает нам думать, но не может заменить мышления», правильно замечает Виксель в своей последней работе в «Economisk Tidskrift», 1925 г. (перевод в «Archiv für Socialwissenschaft», 1927 г. 58, В., 2 Heft), где он подробно разбирает «Математическую национальную экономию» A. Bowley. Достоинство математики в том, что она фиксирует ваши понятия, но это фиксирование хорошо, если установленные понятия правильно определены. На деле же сплошь и рядом ставят на место сомнительных понятий алгебраические символы и, втиснув сложные явления в узкие формулы и уравнения, развивают математическую игру. Математики дают говорить формулам самим за себя, не сомневаясь в их содержании, а это не совсем подходит к определениям, недостаточно выясненным, к понятиям, недостаточно определенным в экономике. Вот почему Виксель, вслед за Маршаллом — оба математики — советует экономистам не увлекаться в своих работах алгебраическими формулами. Не лишнее, может быть, обратить здесь внимание на указание Энгельса в предисловии к 3-му тому «Капитала», которое может ввести кое-кого в заблуждение: «Критические замечания на счет марксового изложения базируются на недоразумении, что Маркс желает дефинировать там, где он развивает, и что у Маркса вообще можно искать готовых, раз навсегда данных определений». Понятия изменяются с изменением вещей и их отношений, «нельзя поэтому замуровывать понятия в твердые определения, но их нужно развивать в их историческом, и соответственно логическом, процессе образования» объясняет Энгельс критикам (1 ч. XVI стр.). Это так, но диалектическое оперирование понятиями но противоречит точному определению их. Конечно, понятия изменяются вместе с изменением их содержания, но это изменение должно быть так или иначе в них зафиксировано. Иначе неизбежна путаница в оперировании понятиями, имеющими различный смысл.</ref> .

Модное теперь в экономической литературе оперирование понятиями: статика, динамика, равновесие — терминами, перенесенными без достаточной продуманности и критики из физики — увеличило лишь туман в освещении ряда экономических явлений и, особенно, в объяснении смены конъюнктур. Одни просто заменяют этими словами недостающее понимание, другие, запутавшись в противоречиях этих понятий, готовы отказаться от самого понятия равновесия в экономике. Не может быть и речи о статическом равновесии в экономической жизни, которая по существу своему динамична, представляет движение во времени и подвержена изменению<ref>Это понимает и П. Струве, который отвергает статическое равновесие в экономике. Но выдвигая на ее место «статистическое равновесие» и объявляя последним словом науки «статистификацию» и «бухгалтеризацию» экономии, он впадает в свою очередь в ошибку. (См. его «Научную картину экономического мира и понятие равновесия». Экономический Вестник, Берлин, 1923 г.)</ref>. Ошибочно лишь нарушение равновесия в экономике считать динамикой. Устойчивое равновесие в ней, это — всегда равновесие в движении. И это не только в экономике, но и в физике, и в химии, и в биологии. Понятие статики классической механики устарело. Современная физика рассматривает статику, в смысле равновесия, покоя в движении, как частный случай движения. Энгельс указывает, что в живом нормальном организме мы имеем непрерывное движение всех частей и частиц и в то же время «равновесие всех органов, пребывающих всегда в движении». «Всякое равновесие лишь относительно и временно». («Диалектика и естествознание». Архив, т. II, 23 стр.). Научный экономический анализ — не механический, а диалектический; изучается явление не в пространстве лишь, но и во времени, не статистически лишь, но и теоретически.

Закон ценности, закон внутренней связи<ref>Важными для понимания сущности закона ценности как закона внутренней связи являются следующие места у Маркса: «Требуется вполне развитое товарное производство, прежде чем из самого опыта вырастает научный взгляд, что независимо друг от друга отправляемые, но возникшие как естественные члены общественного разделения труда, частные работы постоянно сводятся к их общественно-пропорциональному мерилу, потому что необходимое для производства их продуктов общественное рабочее время проводится в случайных и постоянно колеблющихся отношениях производства насильственно как регулирующий естественный закон, подобно, напр., закону тяжести, который кому-либо обрушивает дом на голову…» И далее: «Хотя различные сферы производства стремятся постоянно достигнуть равновесия тем, что каждый товаропроизводитель должен производить потребительную ценность, следовательно удовлетворять особую общественную потребность, но объем этих потребностей количественно различен, и внутренняя связь сцепляет различные потребности в одну естественную систему тем, что закон ценности товаров определяет, сколько общество может из всего располагаемого им рабочего времени израсходовать на производство каждого особого сорта товара» («Das Kapital» — 1 В. 1921, 33 в 302–303 стр.).</ref>, в товарном мире проявляется стихийно и отнюдь не прямо. «Удивятся, — писал Маркс Энгельсу, — когда увидят из последующих томов “Капитала”, как мало определение ценности (Wertbestimmung) действует (gilt) непосредственно в буржуазном хозяйстве». Возникает вопрос: почему Маркс при анализе товарного мира, где, с одной стороны, выступает масса продавцов, а с другой — покупателей товаров одного вида, первые представляют в своей сумме предложение, вторые — спрос, где эти суммы действуют друг за друга как «агрегатные силы», где отдельный субъект действует как «атом массы», где «общественный характер производства и потребления осуществляется в такой форме конкуренцией», почему Маркс при анализе массового явления исходит из ''единичного'' товара? — Ответ в том, что для него товарный атом выражает целый мир. Товар — не простое понятие, а сложное, которое может быть расчленено, которое полно противоречий, понятие, которое расширяется, видоизменяется и еще более усложняется по мере развития товарного мира, превращения его в капиталистический (товар, как продукт капитала!)<ref>В своем анализе капиталистического хозяйства Маркс исходит из ценности простого товара — «этой самой элементарной формы буржуазного богатства», чтобы от нее перейти к анализу капитальной ценности, потому, что отдельный товар — исходный пункт капиталистического производства — отличается от товара как результата его, где отдельный товар лишь — ''часть массы,'' продукт капитала. Из ценности товара можно развить более сложную ее форму — цену производства, но не наоборот, — объясняет Маркс. В капиталистическом мире — укажем здесь заодно — цены товаров колеблются около цен производства, являющихся результатом, с одной стороны, действия закона труда, образователя ценности, с другой — закона уравнения нормы прибыли, опирающегося на историческом праве: в смысле своего происхождения и в смысле необходимости при данных условиях производства и распределения ценностей. Но к этому мы еще вернемся в теории цены.</ref>.

Это соответствует историческому общественному процессу. Это соответствует и абстрактному мышлению, которое развивает из простого сложное. Евклидова геометрия наиболее простая: кривую мы представляем себе как состоящую из бесчисленного множества малых прямых. И евклидова геометрия не есть лишь частный случай не-евклидовой, но она — и основа для логического построения более сложной системы, больше соответствующей действительным пространственным явлениям.

Как ни относиться к философии А. Эйнштейна, как ни оценивать его новую теорию единого поля, нельзя не воздать должного отмеченным им самим в статье, помещенной в «Times» от 4/5 февраля 1929 г., отличительным чертам его общей теории относительности, особенно в его новой третьей стадии, от других физических теорий. «Это… смелость теоретической конструкции и основательная уверенность в единообразии (uniformity) тайн законов природы и их доступность спекулятивному мышлению». (Как далёк он здесь от Дюбуа-Раймонда и от близкой ему линии Юма-Канта-Маха). «Мейерсон, — пишет Эйнштейн, — в своих прекрасных исследованиях по теории познания правильно сравнивает интеллектуальную позицию теоретика относительности с таковой Декарта или даже Гегеля, без того осуждения, которое физик естественно прочел бы в этом. Как бы там ни было, опыт в конце концов — единственный компетентный судья. Тем не менее, одна вещь может быть сказана в защиту теории. Прогресс в научном познании должен привести к тому, что усиление формальной простоты может быть приобретено только на счет увеличения расстояния или щели между фундаментальными гипотезами теории, с одной стороны, и непосредственно наблюдаемыми фактами, с другой. Теория вынуждена переходить все больше и больше от индуктивного к дедуктивному методу, даже если наиболее важное требование, которое должно быть предъявлено всякой научной теории, всегда останется то, что она должна соответствовать фактам» («The New Field Theory» by A. Einstein, «Times» 5/II. 1929).

Мы привели эту цитату, хотя в ней не все гладко, чтобы охарактеризовать взгляд великого физика современности на роль ''теории'' в противовес крохоборческому ''эмпиризму,'' поднявшему голову теперь во всех науках, и особенно в экономике…

У нас еще будет случай вернуться к методологии, когда будет речь о теории конъюнктур и о балансе народного хозяйства; пока заметим, что и Персонс, руководитель Гарвардского экономического бюро, в своей речи на 55 съезде американской статистической ассоциации в 1923 г. признал, что новейшие приемы математической статистики являются лишь усовершенствованными вспомогательными средствами для теоретической экономии, что интерполяция и корреляция не могут заменить отсутствующей логической связи и что статистический метод является подсобным для теоретического метода исследования причинной связи явлений…