Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

=== Монополистическая экономия и технический прогресс ===

После всего сказанного вполне ясно также, что в системе монополистической экономии, в отличие от конкурентной — классической системы, производственным моментам, не то что труду, но даже вообще издержкам производства, отводится лишь второстепенное место. Издержки производства, по ''Бем-Баверку'', играют роль «вице-короля», а королем, конечно, являются потребности, или более точно — ''рыночный спрос''. Но это и не могло быть иначе, ибо «поскольку устанавливаются хотя бы на время монопольные цены, поскольку исчезают до известной степени побудительные мотивы к техническому, а следовательно, и ко всякому другому прогрессу, движению вперед, постольку является далее ''экономическая'' возможность искусственно задерживать технический прогресс» (''Ленин'', Империализм, 3 изд., стр. 81).

Те принципы, которые, как мы показали, с полнейшей отчетливостью вытекают из теоретических законов монополистической экономии, при известных обстоятельствах ''прямо диктуют необходимость задерживать технический прогресс''. Если согласно формул спроса мы исчислили, что оптимальная прибыль получается при цене <math display="inline">X</math> на <math display="inline">Y</math> единиц товара, и если коренная техническая реконструкция предприятия дает два <math display="inline">Y</math> единиц товара при увеличении общего объема издержек только на 50 проц., то при всей народно-хозяйственной рациональности такой реконструкции ''она может и не быть осуществлена''. Ибо согласно закону убывающей полезности (спроса) при реализации двух <math display="inline">Y</math> новая оптимальная цена даст ''норму прибыли'' меньшую, чем та, которую предприятие получало при цене <math display="inline">X</math> и массе <math display="inline">Y</math>.

Конечно, такое положение не всегда имеет силу, ибо, во-первых, возможно, что сокращение издержек производства сделает рентабельным ''экспорт товара'', бывший ранее невыгодным, и таким образом удастся оставить для реализации внутри страны один <math display="inline">Y</math> и, следовательно, сохранить прежнюю массу и норму прибыли, а излишек экспортировать, что увеличит норму общей прибыли.

С другой стороны, нужно учитывать и то, что ''абсолютная монополия'' есть не более, чем ''теоретическое допущение'': фактически конкуренция в той или иной форме никогда не исчезает, как, например, та «потенциальная конкуренция» между удовлетворяющими одну и ту же потребность товарами, о которой так много говорят авторы этой школы.

Мы знаем, что в действительности как раз при наличии международной конкуренции национальные тресты, как, например, сейчас в Германии, бешеным темпом используют в целях рационализации производства все достижения науки, но нам известны также и при иных условиях и обратного порядка факты, когда, например, картель бутылочных фабрикантов в Германии скупает патенты Оуэнса и не применяет их в производстве, не желая увеличивать объема своей продукции. Поэтому ''Ленин'' говорит не о техническом застое при монополистическом капитализме, но лишь о «''тенденции'' к застою и загниванию, свойственной монополии» (''разрядка Ленина''), которая «в отдельных отраслях промышленности, в отдельных странах, ''на известные промежутки времени берет верх''» (разрядка наша. — ''З. А.''). Но над чем эта тенденция «берет верх»? Ясно, что над обратной тенденцией — технического прогресса. Очевидно, что, чем шире и полнее развиваются монополии, чем более им удается оградить ''ультрапротекционизмом'' свой рынок и при посредстве всех методов ''империализма'' завоевывать мировой рынок, короче — чем больше монополия приближается к типу абсолютной монополии, и монополистический капитализм становится универсальной формой, тем более тенденция к загниванию «берет верх» над обратной тенденцией.

''Наличие двух борющихся друг с другом тенденций отчетливо проявляется в монополистической экономии'', которая, перенося центр тяжести в область ''обращения'', выдвигая посылку «данности предложения» и концентрируя главное свое внимание на цене — спросе — оптимальной прибыли, ''не может, однако, полностью отказаться и от производственных моментов, т. е. от анализа издержек производства''. Вот почему ''Кассель'', кладя во главу угла своей системы предпосылку «данности первичных производственных факторов» (в отличие от предпосылки данного запаса потребительских благ у «австрийцев»), или «''Prinzip der Knappheit''» («принцип редкости»), связывает, однако, этот принцип с играющим все же второстепенную роль в его системе «принципом издержек» — «Kostenprinzip». Взаимоотношение этих двух принципов в системе ''Касселя'' соответствует тому значению, какое в реальном капитализме наших дней играет, ''с одной стороны, стремление к монополистической организации производства, а с другой стороны — стремление к техническому прогрессу''.

''Кассель'' довольно подробно рассматривает различные комбинации между спросом — ценами — издержками производства, развита в отношении издержек три так наз. «суплиментарных принципа»<ref>«Theoretische Socialökonomik», 3 Aufl., 1923, S. 77—91.</ref> («принцип дифференциации», «принцип ценообразования при понижающихся издержках» и «субституционный принцип»), сохраняя, однако, незыблемым свой основной ''принцип примата спроса и данности первичных факторов'' (т. е. монополистического обладания средствами производства). Он утверждает, что «спрос направляет производство. Как на готовые товары, так и на средства производства цены образуются по принципу редкости» (там же, стр. 74). А «принцип редкости в меновом хозяйстве заключается, следовательно, — говорит Кассель, — в необходимости через ценообразование привести в соответствие потребление с недостаточным (knappen) снабжением благами» (там же, стр. 62). Роль же издержек сводится только к тому, что они определяют лишь необходимый ''минимум цены'': «спрос должен быть в таком объеме, чтобы цена возмещала издержки; это и есть Kostenprinzip» (там же, стр. 77).

Итак, Kostenprinzip является лишь известным ''лимитом цены''; руководящую же роль в хозяйстве играет спрос и «принцип редкости», как выражение общей скудности нашего материального мира. В «Prinzip der Knappheit» ''Кассель'' вкладывает чисто-натуралистическое содержание и придает ему универсальное значение, независимое от данной социальной формы производственных отношений. Но мы прекрасно знаем, что эта «редкость» не естественная, но «искусственная» в том смысле, что она целиком и полностью ''социального порядка'', ибо есть следствие ''монополии капиталистов на средства производства''. Эту монополию нужно понимать ''в двояком смысле''. Во-первых, это общеклассовая монополия капиталистов вообще на средства производства: об этого типа монополии, о которой говорил еще ''Маркс'', в новейшей литературе говорит Оппенгеймер<ref>''Oppenheimer'', Theorie der reinen und politishen Oekonomie, Jena 1922.</ref>, повторяя в основном ''Дюринга''. Эта монополия не отрицает, но предполагает конкуренцию ''внутри'' класса капиталистов между отдельными производителями. Во-вторых, внутри-''капиталистическая монополия'', когда благодаря обладанию всеми средствами ''данной отрасли производства'' на место многих конкурирующих производителей становится либо один производитель, либо сплоченный коллектив, который выступает, как единоличный производитель.

Касселевский «принцип редкости» есть не что иное, как выражение этого двоякого типа монополии, т. е. целиком и полностью ''феномен социального порядка''. «Скудность снабжения благами», о которой говорит Кассель, как раз и является порождением этого двоякого типа монополии, ибо «скудность» нужно понимать только в относительном смысле, т. е. как «скудность» снабжения благами определенных слоев населения, например, ''рабочего класса''. Нельзя же, в самом деле, говорить о «скудности» снабжения ''Рокфеллера'' или ''Моргана''! А раз так, значит «скудность» для одних есть «изобилие для других», и в силу этого касселевская «необходимость через ценообразование привести в соответствие потребление с недостаточным снабжением благами» означает в действительности не что иное, как необходимость ограничить потребление ''определенной части общества''.

Что же касается этой пресловутой «редкости», то таковая уже однажды была создана общеклассовой монополией на средства производства, а затем ''еще более была усилена'' образованием монополий внутри класса капиталистов. Поэтому касселевское стремление «ограничить потребление» означает только желание «ограничить» таковое в соответствии с ''монополистическими тенденциями'', т. е. в целях нахождения такой цены, которая дает оптимальную прибыль, и своими формулами Кассель, так же, как и все его коллеги-«математики», как раз и старается помочь капиталистам-монополистам осуществить это благое намерение путем использования этого якобы универсального и надисторического «принципа редкости».

Таким образом, «принцип редкости» есть просто-напросто принцип ''сознательного ограничения производства и предложения в целях получения максимальной прибыли'' и противодействия присущей капитализму вообще тенденции нормы прибыли к понижению. Мы специально остановились на ''Касселе'' именно потому, что он сделался в последнее время особенно популярным в качестве международного арбитра антагонистических интересов монополистического капитала различных стран. Между тем именно его теория отчетливо выражает монополистические тенденции, и тот самый империализм, с которым в ''Генуе'' и других местах Кассель боролся.

Нам известна попытка трактовать Касселя, как «блюстителя» старых традиций классической школы… Но это абсолютно неверно, ибо, если сравнить его (также, как и иного любого представителя монополистической экономии), например, с ''Рикардо'', то получится картина полной противоположности систем обоих авторов.

Для ''Рикардо'' труд — единственный регулятор ценности, а редкие блага, определяемые спросом-предложением, есть нехарактерное для всего строя хозяйственной жизни исключение. Для ''Касселя'', наоборот, редкость — основной регулятор всей экономики, и сам труд рассматривается лишь как подвиг редких благ. Для ''Рикардо'' свободная конкуренция — всеобщий закон, монополия — исключение. Кассель же устанавливает целый ряд ограничений свободной конкуренции и ревизует на этом основании рикардовский принцип. У ''Рикардо'' — примат производства и подчиненная, производная роль спроса. У ''Касселя'' — примат спроса и подчиненная роль производства.

Эти антитезы еще можно было бы продолжить, но мы ограничимся еще лишь одной, резюмирующей все приведенные и социологически обосновывающей их. ''Рикардо'' — экономист быстро растущего промышленного капитализма первой четверти XIX века. ''Кассель'' — экономист изживающего себя монополистически-финансового капитала первой четверти XX века.

Независимо от интеллектуальных способностей обоих авторов ''столетие'', отделяющее Касселя от Рикардо, равно как и ''Кларка'', ''Маршаля'' и др., не могло не определить этой противоположности внутреннего содержания и основных принципов обеих систем; ''монополистическая экономия в такой же мере отличается от классической, в какой эпоха расцвета капитализма отличается от эпохи загнивающего капитализма''. ''Рикардо'' — величайший мыслитель ''эпохи расцвета буржуазной экономии''. Он стоит на гребне волны капиталистической истории. ''Кассель'' — плоть от плоти и кость от кости теоретиков эпохи заката капитализма, а следовательно, и заката, предельной степени вульгаризации политической экономии, Поэтому, независимо от своих интеллектуальных способностей, ''Кассель'', как буржуазный экономист XX века, не может дать экономической науке того, что мог дать экономист начала XIX века, эпохи наибольшего полнокровия капитализма…

Читателю, конечно, ясно, что в этом нашем сравнении двух личностей как раз никакой роли не играют сами личности, ибо мы противопоставляли буржуазную экономию двух различных эпох…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

То, какую роль играет производственный момент, т. е. издержки производства, в системе монополистической экономии, прекрасно показывает теория цены ''Роберта Лифманна''. Для него так же, как и для Касселя, издержки производства — это только ''низший лимит цены''. Высший же лимит определяется «''предельным потребителем''». В соответствии с этими двумя лимитами, Лифманн устанавливает ''единство'' конкурентной и монопольной цены. ''Конкурентная цена'' — это низший лимит цены, ''монопольная цена'' — ее высший лимит. Цена постоянно колеблется между этими двумя лимитами. Колебания же происходят через механизм спроса-предложения благодаря стремлениям всех вообще хозяйствующих индивидов к максимуму дохода, как чисто психологическому ощущению превышения полезности над опять-таки психологически трактуемыми издержками.

Но «психология» здесь по сути дела не при чем: с ее помощью, как мы показали в нашей статье, посвященной критике теории Лифманна, автор старается только скрыть свою неспособность понять ''сущность цены'' и свести ее к причинной зависимости от какого-либо одного основания. Остается спрос-предложение и эмпирически познаваемые низший и высший лимиты цены, следовательно, та же теория спроса-предложения с ''монополистическим акцентом'', которая присуща вообще всей монополистической экономии; Лифманн также развивает и соответствующий монополистической экономии ''способ апологии капитализма''. Поэтому, несмотря на всю внешнюю видимость принципиальных расхождений Лифманна с так наз. «австрийцами», «математиками» и «англо-американцами», мы без всяких колебаний причисляем его к этой школе монополистической экономии, из которой, без всякого на то основания, ''И. Блюмин'' выделил ''Лифманна'', как автора, «стоящего особняком» от других (Блюмин, т. I, стр. 13).

Принцип примата спроса-потребления, который мы иллюстрировали на примере теории ''Касселя'', с полнейшей отчетливостью выступает также и у ''Лифманна''. Что же касается монополистической установки его теории спроса-предложения, то об этом акцентировании красноречиво говорят за себя все 200 страниц его теории цены во II томе «Grundsätze der Volk wirtschaftslehre», а также его очень тонко и, пожалуй, даже талантливо разработанная «теория меновых констелляций». И здесь и там преимущественное внимание уделяется ''монопольной цене'' и условиям, при которых индивидуальный «доход» производителя может превысить уровень «менохозяйственного предельного дохода». В «теории меновых констелляций» даны всевозможные комбинации монополии и конкуренции, как их чистые «абсолютные» типы, так и различные переходные стадии. Стройная схема «меновых констелляций» показывает капиталистам с неменьшей ясностью, чем схемы Менгера, те конкретные пути, благодаря которым капиталисты могут достигнуть ''наиболее выгодного для себя положения в этом «меновом созвездии»'' (констелляция — буквально созвездие). Это, конечно, все тот же путь ''образования монополий'', и особые моменты монополистической политики, которые мы выше подробно рассматривали; эти моменты в том или ином виде и в той или иной связи фигурируют также и у Лифманна. Практический смысл теории цены и «меновых констелляций» для капиталистов совершенно ясен: необходимо добиться уже известным нам методом такого положения в «меновом созвездии», при котором рыночная цена данного блага эмансипируется от своей «низшей границы» и будет тяготеть к ее «высшей границе», следовательно, добиться возможно более прочного ''монопольного положения, а следовательно, монопольной цены и прибыли''. Итак, экономическая политика, которая прямо диктуется капиталистам на основе лифманновской теории, заключается в образовании монополий в целях ''эмансипации от влияния на цену издержек производства'' и превращения конкурентной цены в монопольную цену…

Когда же достигнуто это положение в «меновом созвездии», то для капиталистов действительно приобретает самое актуальное значение ''планомерное регулирование спроса'', а следовательно, и закон убывающей полезности, и его практические коррективы — закон равнозначного потребления (у Лифманна он называется «законом равенства предельных доходов») и закон эластичности спроса, которыми Лифманн интересуется так же, как и другие представители монополистической экономии. Следовательно, теория Лифманна лишь частный эпизод на общем фоне современной экономии. Его теория насквозь проникнута теми же чертами, которыми характеризуется вся буржуазная экономия эпохи монополистического капитализма. И если швед Кассель выступает арбитром в борьбе монополий различных стран с высшей идеей «мирового блага», а немец Лифманн прямо защищает на практике интересы своего национального монополистического капитала против Англии и Америки, то это различие не нарушает, конечно, идейной классовой гармонии обоих теоретиков.

Следует вообще отметить, что, если некоторые представители монополистической экономии выступают с фритредерскими принципами экономической политики, то нужно иметь в виду, что это неофритредерство существенно отличается от старого фритредерства классиков. Для последних свобода внешней торговли была неразрывно связана с идеей экономической гармонии на основе ''свободной конкуренции отдельных, самостоятельных капиталистов-«одиночек»''. Оба принципа — свобода внешней торговли и свободная экономическая борьба хозяйствующих индивидуумов — внутри страны объединялись в едином принципе «laissez faire, laissez passer»; этот принцип означал не только невмешательство государства в экономические отношения, но и вообще протест против какого бы то ни было воздействия ''организованной силы'', например, ''капиталистических монополий'' в экономические отношения. И само фритредерство было лишь выводом из общего представления классиков о совпадении «''личного интереса''» с «общим благом» всего общества.

Совершенно иную роль играют фритредерские принципы у предъявителей монополистической экономии. Если мы возьмем апостола современного фритредерства Ш, то без труда поймем коренное отличие старого и нового фритредерства. «Свободная торговля» Касселя — это не свободная борьба хозяйствующих индивидов, но конкурентная борьба ''монополистических гигантов'' на мировой арене. Следовательно, в полную противоположность классикам, здесь ''наличие капиталистических монополий является условием защищаемого Касселем фритредерства''. Было бы просто нелепым, если бы Кассель отрицал капиталистические монополии — «ассоциации капиталистов» в целях организованного давления на рынок, ибо эти последние являются характернейшей чертой современного капитализма. Кассель не может говорить подобно ''Бастиа'', что «свобода торговли должна вырвать у олигархии самые источники внутреннего хищения — ''монополии''», ибо это «внутреннее хищение» стало условием sine qua non новейшего капитализма. Поэтому борьба против внутренних монополий, разного рода синдикатов, трестов и комбинатов означала бы не что иное, как борьбу против самого капитализма, поскольку современный капитализм невозможен вне этой исторически присущей ему формы организации. Требование борьбы с капиталистическими монополиями было бы поэтому не чем иным, как ''реакционным, мелкобуржуазным, сисмондистским требованием'', и экономия, которая пыталась бы обосновать и проповедывать это требование, была бы с точки зрения современной крупной промышленной и финансовой буржуазии реакционной экономией, диссонирующей ее собственным представлениям, интересам и требованиям.

Итак, фритредерство некоторых современных буржуазных экономистов есть требование ''только свободы внешней торговли, требование свободной эксплуатации мирового рынка, и в первую очередь колоний''. Это не что иное, как протест против монополистического захвата ''отдельными'' странами ''отдельных'' участков мирового рынка и требование ''передела'' этого последнего между мировыми трестами и синдикатами в целях осуществления возможности для этих последних экспортировать в виду установления монопольных цен внутри своей страны избыточную товарную продукцию на мировой рынок. ''Современное фритредерство имеет, таким образом, в своей основе монополистическую организацию капитала, следовательно, отрицание laissez faire, и именно этим оно коренным образом отличается от фритредерства экономистов классической школы''. Поэтому и фритредерство ряда представителей монополистической экономии ни в коей мере не отрицает и не противоречит тому, что все они сознательно или бессознательно и в той или иной форме являются ''апологетами монополистического капитала'', но отнюдь не свободной конкуренции «хозяйствующих индивидов», т. е. сравнительно мелких и дезорганизованных промышленных капиталистов и купцов, от имени и в интересах которых выступали ''классики'' как в теории, так и в экономической политике.

Независимо от того, какие идеалы рисуются тому или иному автору из рассматриваемой нами группы экономистов, и какие ''конкретные'' требования экономической политики ''лично'' он защищает, но поскольку его теория заключает в себе проанализированный выше комплекс монополистических представлений, более или менее полно представленный, постольку его теория соответствует интересам, монополистического капитала. Капиталисты-монополисты могут сами сделать конкретные выводы из его теории в области экономической политики, более или менее отклоняющиеся от выводов самого автора, но в то же время целиком базирующиеся на его «абстрактной» теории, т. е. монополистической теории. Таким образом, если даже субъективно тот или иной экономист данной школы настаивает на «чистой научности» теории и отрицает связь своей теории с какими бы то ни было ''классовыми интересами, то объективно его'' теория является всегда классовой теорией. Поскольку же налицо указанный выше комплекс монополистических идей, постольку мы в лице анализируемых авторов имеем дело с определенной буржуазной школой, именно школой монополистической буржуазии…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Такова монополистическая экономия, — экономия, созвучная классовой психологии и классовой экономической политике буржуазии в эпоху монополистического капитализма. Это созвучие того же самого порядка, как и созвучие классической экономии эпохе развивающегося промышленного капитала.