Редактирование: (Дискуссия) Диалектическое развитие категорий в экономической системе Маркса (раздел)

=== Тов. Марецкий, Д. ===

В споре о предмете политической экономии нельзя оперировать против Рубина аргументом: раз у Маркса о том-то и том-то сказано, следовательно сказанное является непосредственным объектом политической экономии. В таком случае нам пришлось бы беспредельно расширять предмет политической экономии. Декретировать «равноправие» производительных сил и производственных отношений в качестве объекта изучения теоретической экономии — шаг в высшей степени опрометчивый. Технологию и машиноведение так же бессмысленно делать составными частями политической экономии, как и товароведение.

Сказанное, однако, не означает, что концепция Рубина безупречна, что в ней нет крупнейших принципиальных изъянов. Конечно, у Рубина нигде не сказано, что производственные отношения находятся вне связи с производительными силами. И если бы он этой связи не признавал, то все наши споры носили бы явно юмористический характер. Действительное различие точек зрения на предмет политической экономии может быть, по-моему, прежде всего формулировано следующим образом. Спрашивается, изучает ли наша дисциплина только производственные отношения, или же политическая экономия, изучая производственные отношения, тем самым обязана вскрывать и ''механизм связи'' между производительными силами и производственными отношениями? Этот механизм связи является генеральной составной частью политической экономии, без которой нельзя считать решенной задачу анализа производственных отношений. Рубин пытается провести точную границу, установить строгую, демаркационную линию между наукой об общественной технике (изучающей производительные силы) и политической экономией (изучающей производственные отношения). Но если мы продолжим анализ Рубина там, где он у него оборван, если мы передвинем анализ в более динамическую плоскость, то тогда станет очевидным, что рубинское намерение провести точную грань между социальной технологией и политической экономией является весьма сомнительным.

С точки зрения Рубина, согласно его классификации наук, категория производительности труда, которая относится и к политической экономии и к общественной- технологии, оказывается на беспризорном положении. А между тем категория производительности труда играет, поистине, выдающуюся роль в экономической системе Маркса. Категорию производительности труда отнюдь не зазорно вводить в состав предмета исследования политической экономии.

Огромную роль производительности труда признает, конечно, и сам Рубин. Его изложение учения об общественно-необходимом труде и о ценах производства целиком покоится на учете изложенного обстоятельства. Но сами эти главы органически не спаяны с его генеральными методологическими посылками. Создаются своего рода два «логических центра» в теоретической системе Рубина. В его общей методологии в учении о стоимости и абстрактном труде, в учении о форме и социальных функциях вещей действительно нет ни одного «атома» материальных процессов. Зато в учении о количественных изменениях «материально-технический» труд бесцеремонно врывается в анализ, греховный «техницизм» справляет здесь свою победу. Такое «''двоецентрие''» представляет для Рубина особые полемические удобства: он всегда может процитировать из своих работ и за и против материального производства, смотря по потребностям. Но такое «удобство» покупается ценой внутренней непоследовательности всего изложения.

Если мы возьмем ряд важнейших разделов экономической системы Маркса, если мы возьмем вообще все те экономические проблемы, в которых выдвигается на первый план диалектическая связь между ''производством и потреблением'', опосредствованная ценностным механизмом капиталистического хозяйства, если мы возьмем проблему ''капиталистического воспроизводства'', то окажется, что все эти проблемы предполагают изучение «общественного бытия» вещей, предполагают изучение, в этом смысле, «материальных» и «натуральных» моментов. Конечно, вещи, машины, продукты «сами по себе» политической экономией не изучаются. Но это совсем не значит, что они должны обретаться лишь за пределами нашей науки, стучаться в ее стены в качестве «предпосылок». Машины и вещи могут и должны изучаться политической экономией с их общественной стороны.

С Рубиным можно в известной степени согласиться в том, что он считает теорию товарного фетишизма пропедевтикой политической экономии. Эту особую ''специфическую социологию'' товарно-капиталистического общества Рубин по преимуществу и развивает в своих «Очерках». Но нельзя забывать и о другой стороне дела, нельзя в какой бы то ни было степени оставлять в тени так сказать ''общую социологию'' экономического учения Маркса, которая подчеркнута в его законе пропорциональности трудовых затрат (действующем в каждую эпоху общественного воспроизводства в особой «форме проявления» — как писал Маркс; см. его знаменитое письмо к Кугельману), и развита им во Введении к «К критике политической экономии».

Сильная сторона у Рубина стала слабостью, когда он «по аналогии» с товарным фетишизмом стал переносить прием противопоставления социального и материального в иную научную плоскость, когда он «''продолжил''» теорию товарного фетишизма ''за ее действительные границы''. Правильно — в определенной связи — противопоставлять ценность и потребительную ценность. Но неправильно противопоставлять материальное производство «социальному». В ценности нет ни атома материн, но из этого отнюдь не следует, что в производстве (изучаемом политической экономией) тоже нет ни атома материи.

Сущность разногласий может быть сформулирована в следующих двух примерных определениях: 1) политическая экономия изучает капиталистическую форму общественного воспроизводства; — другое — 2) политическая экономия изучает общественное воспроизводство в его капиталистической форме. Я стоял бы за второе определение; рубинской же постановке вопроса более «созвучно» первое определение, которое гармонирует с ''его'' учением об абстрактном труде. В этом (первом) определении материальное производство выбрасывается за борт политической экономии; это определение может быть полностью увязано с универсально-двояким рубинским противопоставлением социального и материального. Второе же определение такое универсальное противопоставление ставит под сомнение; материальное производство продолжает быть «предметом исследования», хотя всякий раз в особой общественной форме. Общественное бытие вещей, машин, продуктов и т. д. входит обязательной составной частью анализа.

Политическая экономия не может быть политической экономией «без ценности», как у Туган-Барановского и в несколько ином виде у Богданова. ''Но политическая экономия'', вместе с тем, ''не может быть наукой'', ''не имеющей своим предметом исследования материальное производство''. Вот почему, на мой взгляд, Рубину надлежит подвергнуть серьезнейшему капитальному ремонту свои теоретические построения.