Редактирование: Экштейн Г. О методе политической экономии (раздел)

== 1. Описательный метод естественных наук<ref>«Neue Zeit», 1909/1910. В. I.</ref> ==

Предсказание Фридриха Энгельса, что философия будет сведена к логике и диалектике, начинает уже оправдываться. Метафизическая спекуляция, некогда царица наук, влачит лишь весьма скромное, можно почти сказать, голодное существование. Она ограничилась почти исключительно своим древним наследственным уделом, этикою и эстетикою, но даже в этих областях она вынуждена вести трудную борьбу за свое право на существование, ибо даже здесь туманная спекуляция все более вытесняется точным исследованием, абсолютные цели и ценности — установлением одних только связей и отношений. Задачею философии считается большею частью уже не нахождение абсолютных истин, но изыскание пути к относительным познаниям. На первом плане философских споров стоит спор о правильных методах.

Быть может, с наибольшею силою этот спор разгорелся в области, где несколько десятилетий тому назад его считали давно поконченным и, следовательно, исключенным, — в области точных естественных наук. Когда в семидесятых годах девятнадцатого века Эрнст Мах, а вскоре вслед за ним Кирхгоф объявили задачею физики не объяснение явлений, а их описание, они вначале остались почти одинокими. Но насколько их взгляд соответствовал времени, видно уже из того, что совершенно подобные же воззрения были почти одновременно выставлены и обоcнованы, независимо друг от друга, столь различными мыслителям и, как Рихард Aвенариус, Иосиф Дицген и И. Б. Сталло. Постепенно это новое воззрение все больше распространялось, и ныне уже целый ряд известнейших естествоиспытателей признают его или, по крайней мере, очень приближаются к нему.

В очень точной и живой форме, при том легко понятной профанам в области физики, излагается это учение в книге Пьера Дюгема «Цель и структура физических теорий»<ref>Оригинал на французском языке, есть русский перевод. Г. Экштейн цитирует по немецкому переводу: ''Duhem'', Ziel und Struktur der physikalischen Theorien, Leipzig, 1908.</ref>; изложение наглядное благодаря множеству очень интересных примеров.

<blockquote>«Физическая теория, — говорит Дюгем<ref>Duhem</ref>, это — не объяснение, это система математических положений, выведенных из небольшого числа принципов и имеющих целью представить в простом, полном и точном виде относящуюся к одной области группу экспериментальных законов».
</blockquote>
<blockquote>«Всякая физическая теория проистекает из двойной деятельности: из абстракции и генерализации».
</blockquote>
<blockquote>«В первой инстанции рассудок анализирует огромное число различных конкретных сложных единичных явлений. То, что он признает в них общим и существенным, он выражает в законе, то есть в положении, связывающем абстрактные понятия».
</blockquote>
<blockquote>«Во второй инстанции рассудок рассматривает всю группу законов; эту группу он заменяет небольшим числом чрезвычайно общих суждений, которые покоятся на нескольких очень абстрактных понятиях: он выбирает эти основные свойства и формулирует эти основные гипотезы таким образом, чтобы из них путем очень точной — хотя, быть может, весьма длинной — дедукции можно было вывести все законы, относящиеся к интересующей его группе. Эта система гипотез и вытекающих из них следствий — продукт абстракции, генерализации и дедукции — образует физическую теорию»<ref>Там же, стр. 67 и след.</ref>.
</blockquote>
<blockquote>«Эти гипотезы могут быть формулированы произвольным образом. Единственный абсолютно непереходимый предел, где этот произвол останавливается, это — логическое противоречие как между членами одной и той же гипотезы, так и между гипотезами одной и той же теории»<ref>Там же, стр. 21.</ref>.
</blockquote>
Не говоря об этих формальных предпосылках, для выбора основных гипотез, вообще произвольного, существует только одно правило: они должны быть выбраны таким образом, чтобы «выводы, которые математическая дедукция может извлечь из их совокупности, с достаточною приблизительностью представляли совокупность экспериментальных законов»<ref>Там же, стр. 295.</ref>.

Все это представление о чисто описательной роли естествознания и о повторении в мысленных конструкциях явлений природы самым тесным образом связано с признанием того, что человек со всеми своими функциями есть явление природы, что поэтому дух его так же подчинен тем же законам, как и весь органический мир. И здесь идея развития оказалась в высшей степени плодотворною. Так, форма и применение человеческой руки становятся нам понятны, когда мы узнаем, что она развилась постепенно путем приспособления к функциям, которые она должна выполнять; и не иначе должны мы представлять себе сущность умственной работы человека. Подобно тому, как нет ничего чудесного в том, что рука человека может схватывать все, что необходимо ему для жизни, так нет ничего мистического в том, что человек может понять своим рассудком, все окружающие его вещи, с которыми он вступает в отношения, при чем этот рассудок также развился в постепенном приспособлении к этой деятельности. Следовательно, познание человека имеет своею целью ориентироваться в окружающем мире для того, чтобы использовать его, защитить себя от него, овладеть им. Но подобно тому как более высокая материальная культура привела к тому, что рука начала упражняться в художественных работах, уже не необходимых для жизни, так и ум человеческий научился выходить за пределы ближайшего ориентирования, вызванного необходимостью. Он научился находить в различных явлениях общее, в их смене — постоянное, он научился образовывать понятия и формулировать законы, наконец, он даже научился размышлять ради самого познания, как спортсмен упражняет свои мускулы из любви к этой игре. При помощи одного понятия достаточно точно описывалось целое множество фактов, так что человек мог сообразовать с ними свои действия.

Образование понятий происходит не произвольно, оно диктуется интересами, потребностями размышляющего, классифицирующего субъекта. Так, например, столяр, пейзажист и ботаник оставляют себе об одном и том же дереве различные понятия. Для каждого из них экономия мышления требует другого рода связи.

Чем сложнее интересы и чем многообразнее внешние условия, которые должны быть поставлены им на службу, тем сильнее должна выступать экономия мышления, то есть абстракция от того, что для данной цели несущественно. Авенариус поэтому очень удачно обозначил философию, как «мышление о мире по принципу наименьшей траты сил».

Это представление вполне сознательно отказывается от всякой метафизики, разрушая оба последних убежища, где она еще скрывалась, а именно понятия причинности и субстанции. В каждом комплексе явлений имеются группы, отличающиеся большим постоянством, и группы менее постоянные. Преувеличивая эту противоположность, человеческое познание создает себе фикцию абсолютно постоянных «признаков» и, в противоположность им, преходящих и потому несущественных «признаков». Теоретико-познавательная критика новейшего естествознания, разрушая иллюзию абсолютного постоянства, тем самым устраняет представление о субстанции и присущих ей акциденциях и показывает, что и это различие имеет лишь относительную силу и значение. Но показывая, каким образом эта иллюзия возникла и должна была возникнуть, как сильно упрощает она картину мира, она признает относительную правильность, этого представления для целей повседневной жизни, а равно для некоторых требований науки.

Подобно этому, нельзя также отрицать большую ценность для повседневной жизни представления причинности. Когда человек действует на окружающий мир, ему весьма полезно представить себе его одушевленным и оживленным такими же силами, какие известны ему из его собственного внутреннего опыта, ему полезно представить себе окружающие явления связанными таким же образом, как связаны проявления его собственной жизни. Но для некоторых целей, особенно для цели абстрактного познания, этот грубый способ представлений уже недостаточен, здесь он приводит на ошибочный путь и к мнимым проблемам. Поэтому в области теоретико-познавательного исследования можно говорить не о причинах и действиях, не о целях и средствах, но лишь о закономерной последовательности, о функциональности.

<blockquote>«Анимизм (антропоморфизм), — говорит Мах<ref>''Mach'', Analyse der Empfindungen, Jena 1903, стр. 80. Есть русский перевод: ''Э. Мах''. Анализ ощущений.</ref>, — подобно всякой другой аналогии, сам по себе еще не составляет теоретико-познавательной ошибки. Ошибочно только применение этого представления в случаях, где предпосылки для этого отсутствуют или недостаточны».
</blockquote>
Поэтому естествознание не может поставить себе задачею воздвигнуть преследование против «внутренних» связей, приписываемых явлениям по аналогии с человеческою душою. «Непредубежденное мышление учит, что всякая практическая и интеллектуальная потребность удовлетворена тогда, когда наши мысли могут полностью повторять чувственные явления. Это повторение есть, следовательно, цель и задача физики; напротив того, атомы, силы и законы суть лишь средства, облегчающие нам это повторение. Ценность этих последних простирается только в меру оказываемой ими помощи»<ref>Там же, стр. 245.</ref>.

Правильность этого Дюгем, показывает в цитированном сочинении на целом ряде крайне поучительных примеров. Так, он говорит, что «астрологам принадлежит честь подготовки ньютоновской теории приливов во всех ее частях, в то время как защитники рациональных научных методов: перипатетики, коперниканцы, атомисты и картезианцы, встретили ее первое появление яростною критикою»<ref>Duhem</ref>. Здесь, следовательно, теория, в полной бессмысленности которой теперь никто не сомневается, привела к более правильным выводам, чем те теоретические построения, которые и ныне еще пользуются величайшим престижем. Но вместе с тем Дюгем показывает, что большею частью слишком переоценивали влияние различных метафизических систем на открытие новых естественно-научных истин. Это происходит также от того, что часто исследователи преподносят свои открытия под покровом господствующих или наиболее близких им метафизических воззрений, хотя бы последние даже не играли никакой роли при действительном открытии этих познаний.

Тем не менее, нельзя совершенно отрицать ценность этих теорий для экономии мышления и в качестве эвристических принципов, особенно если не упускать из виду, что по отношению к ним идет речь не о самостоятельных истинах, а лишь о средствах сделать вопрос наглядным и указать путь для нового исследования.

Итак, главною задачею естествознания остается возможно более точное представление в мыслях явлений природы. Исторический ход событий при этом таков, что сперва человек выделяет из окружающих явлений то, что имеет значение для определенных групп его интересов. Отсюда возникают первые классификации и понятия, первоначально грубые копии действительности. По мере усложнения жизни, т. е. взаимодействия между человеком и окружающим миром, первый вынужден приспособлять созданную им картину к новым отношениям. При этом, естественно, человек в согласии экономией мышления, стремится сохранить уже созданную и ставшую ему близкою картину, лишь изменяя ее частности и присоединяя новые. Если это оказывается невозможным, то, конечно, должна быть создана совершенно новая картина, создание гения; но судьба этой новой картины не лучше. Действительность в своем бесконечном многообразии никогда не может быть представлена полностью и повторена в мыслях. Дюгем нашел яркое сравнение для этого:

<blockquote>«Выведенный из теории математический символ, — говорит он<ref>Там же, стр. 232.</ref>, — приспособляется к действительности таким же образом, как железные доспехи к телу закованного в них рыцаря. Чем доспехи сложнее, тем более, по-видимому, гибким делается твердый металл. Большое число металлических частей, точно чешуею покрывающих рыцаря, гарантирует более совершенный контакт между сталью и защищенными ею членами тела. Но, как бы многочисленны ни были составные части доспехов, последние никогда не примут в точности форму человеческого тела».
</blockquote>
Здесь стоят друг против друга два основных явления нашего сознания: с одной стороны, то содержание сознания, которое мы просто находим в себе, которое дано нам в опыте, а с другой стороны, то, которое мы создаем сами, то есть неразрывно связанное с ощущением нашей собственной воли; с одной стороны, данные явления, а с другой — конструкции нашего духа. Не только все наше исследование, но и все наше отношение к внешнему миру не что иное, как вечное взаимодействие, диалектическая связанность обеих категорий. «Как раз в этом дуализме коренится возможность и сущность познания»<ref>''Kleinpeter'', Die Erkenntnisstheorie der Naturforschung der Gegenwart. Leipzig. 1905, стр. 35. Есть русский перевод.</ref>.

Но, разумеется, эти конструкции нашего духа выбраны не совсем свободно, они предписываются нам самими вещами. «Наши понятия, — говорит Мах<ref>''Mach''. Die Mechanik in ihrer Entwicklung. Leipzig. 1901, стр. 270. Есть русский перевод.</ref>, — действительно, сами по себе созданы, однако созданы не вполне произвольно, но проистекают из стремления приспособиться к окружающему чувственному миру. Согласование понятий друг с другом есть логически необходимое требование, и эта логическая необходимость есть единственная, которую мы знаем. Вера в естественную необходимость возникает только там, где наши понятия приспособлены к природе в достаточной мере, чтобы держать в согласии выводы и явления. Но предположение о достаточной приспособленности наших понятий может быть в любой момент опровергнуто опытом».

<blockquote>«Образы (или, пожалуй, лучше понятия), — говорит Мах в том же контексте, — которые мы сами создаем себе о предметах, должны быть выбраны таким образом, чтобы их “логически-необходимое следование” соответствовало “естественно-необходимому следованию” предметов».
</blockquote>
Итак, основные предпосылки находят свое оправдание лишь при завершении системы. Физик, как Дюгем особенно подчеркивает<ref>Duhem</ref>, «никогда не может подвергать контролю эксперимента изолированную гипотезу, но всегда лишь целую группу гипотез». Дюгем с полным правом особенно отстаивает этот пункт, иллюстрируя его, помимо теоретических соображений, также указанием на ньютоновский закон тяготения. Последний был выведен из законов Кеплера, то есть из формулировки, охватывающей явления опыта, но он не вполне согласуется с ними. Поэтому, если бы кто-нибудь просто испытал теорию Ньютона при помощи положений Кеплера, он отверг бы ее. Но впоследствии нашли, что следствия, выведенные из закона тяготения, точнее согласуются с действительностью, чем сами законы Кеплера; следовательно, первый закон больше приближается к явлениям, он содержит более правильное представление. Физические законы сами по себе не истинны и не ложны, но они ведут к большему или меньшему приближению к явлениям, подлежащим наблюдению; и это совпадение, имеющее характер приближения, есть единственный критерий теории. Ибо задача естественных наук состоит в том, чтобы «при помощи ясного и полного описания сделать ненужным ожидание новых опытов, сделать их излишними»<ref>''Mach''. Mechanik, стр. 7.</ref>.