Редактирование: Поздняков В. О первоначальном накоплении (раздел)

== О ценности ==

<blockquote>«Ничто не порождало столько ошибок и такое различие мнении в вашей науке, как неопределенные идеи, связанные со словом ценность» (D. Ricardo «Principles», 1903, 8 р.).
</blockquote>

=== 1. Аристотель и новейшие экономические школы ===

Со<ref>Настоящим очерком «О ценности» начинаем печатать ряд глав из готовящейся к изданию А. Финн-Енотаевским книги, в состав которой входит исследование на тему: ''«Деньги, кредит и промышленные циклы»''.

Второй очерк: ''«Ценность и деньги»'' будет напечатан в следующей (IV) книге «Соц. хоз.»</ref> времен Аристотеля теоретическая экономическая мысль в своем исследовании движения товарного мира исходит из двух понятий ценности товара: потребительной и меновой. Разногласия различных школ происходят от различного содержания, вкладываемого ими в эти понятия, и от различного понимания отношения этих понятий друг к другу. Это не мешает трем главнейшим и прямо противоположным экономическим направлениям — классической школе в лице ее наиболее законного наследника и продолжателя Маркса, психологической в лице одного из ее основоположников, Карла Менгера, и кредитной школе в лице своего родоначальника Маклеода — одинаково ссылаться при анализе товара и денег на Аристотеля. Это и побуждает нас предпослать критике новейшей политической экономии разбор понятий ценности у Аристотеля.

Великий античный диалектик не был фетишистом товарного мира. Известное положение, что отношения людей в этом мире выражаются, как отношения вещей, принадлежит ему<ref>«''Οπερ γεωργος προς σχυτοτόμον, τό εργον τό τού σχυτοτόμον πρός το του γεοργου'' (каково отношение землепашца к сапожнику, таково отношение работа сапожника к таковой землепашца). ''Δεί τοίνυν όπερ οίχοδόμος προς σχυτοτόμον τοσαδί δποδήματα πρός οίχίαν η τροφήν'' (необходимо, чтобы каково отношение строителя дома к сапожнику, таково было отношение количества сапог к дому или к пище). Ethica Nicomachea Lib. V. Cap. 5, стр. 50. Avis totelis Opera omnia II m. Parisis. 1850 г.</ref>. Анализ обмена, который «связывает общество и который может иметь место только при уравнении обмениваемых вещей, не возможном без соизмеримости их», ставит перед Аристотелем вопрос: что делает работы различного рода соизмеримыми, что уравнивает труд врача и сапожника или столяра? На это он ответа не находит; для него труд — различного качества, для него вещи как продукты труда слишком различны, чтобы быть соизмеримыми. Однако уравнение их все же необходимо, оно и совершается на деле. Как? — Путем изобретенных денег. «Деньги все делают соизмеримым, так как все измеряется ими». Это, конечно, — указание только на практическое решение вопроса, но не объясняет: почему деньги могли стать общим мерилом всех товаров. Далее, из того, что деньги являются таким мерилом, отнюдь еще не следовало, что это делает товары соизмеримыми. Между тем, такой же поверхностный взгляд на деньги выдвигался в 20-х годах прошлого столетия Бэли против теории ценности Рикардо: раз товары измеряются деньгами и появляются в обмене с ценами, то зачем нам знать, что такое ценность; это — схоластика, говорил он. Аналогичное провозглашается и в 20-х годах нынешнего столетия как ''последнее'' слово науки проф. Касселем…

Вскрывая в первом томе «Капитала» особенности эквивалентной формы товара, ведущей неизбежно к деньгам как к общему мерилу, Маркс указывает, что Аристотелю было ясно, что денежная форма — лишь более развитая форма меновой ценности товара. Аристотель открыл в меновых ценностях товаров отношение равенства, но не мог открыть, что делает меновые ценности равными. «Поистине невозможно — писал Аристотель, — чтобы столь различные вещи были соизмеримы», т. е. качественно равны. Это уравнение, — комментирует Маркс, — может быть только нечто истинной природе вещей чуждое, следовательно лишь «крайнее средство в практической нужде» (слова Аристотеля). Такое толкование Марксом этого места у Аристотеля, однако, не совсем согласуется с другими местами в той же главе «Этики», которых Маркс не цитирует. Дело в том, что Аристотель, не найдя решения вопроса о сущности равенства в товарах как продуктах труда, начал искать его в них как ''потребительных'' ценностях, т. е. как раз в чем-то, «истинной природе вещей» ''близком'' (а не чуждом ей). «Необходимо, — говорит Аристотель, — чтобы было что-нибудь, в чем бы все измерялось. Этим поистине является потребность, χρεία, которая связывает общество. Ибо если бы люди не имели ни в чем потребности или если бы не нуждались одинаково, то не было бы вообще обмена или такого»<ref>Было бы однако ошибочным считать, что Маркс произвольно навязал Аристотелю свой образ мыслей. Если, как увидим, у Аристотеля меновая ценность не свойственна природе вещей, если деньги у него установлены не природой, а законом, то Маркс мог считать, что по Аристотелю «это уравнение может быть только нечто, истинной природе вещей чуждое.» («Das Kapital». V. А., I В, 1921 г. 25 стр.). Однако Аристотель не был так последователен…</ref>. Это-то место и приводит Карл Менгер<ref>«Grundsätze der Volkswirtschaftslehre». Wien, 1871,108 S.</ref> для доказательства, что уже Аристотель сделал попытку найти мерило ''потребительной'' ценности и сделать последнюю основой меновой ценности благ. Однако не может быть сомнения, что анализ меновой ценности на основе полезности окончился у Аристотеля неудачей: что делает два товара равноценными, каково то общее, что делает их одинаковыми, как меновые ценности, Аристотель так-таки и не нашел. Тем самым он не нашел внутренней связи между меновой ценностью товара и деньгами и не мог вскрыть того, что необходимо приводит товары к образованию денег. Он ограничивается поэтому указанием, что «в качестве заместителя потребности людьми были введены по соглашению деньги. Потому их и назвали νόμισμα, что они установлены не природой, но законом, и в нашей власти отменить их и сделать бесполезными». Итак, деньги это практически действительное ''внешнее'' мерило, — ''внутреннее'' же осталось для Аристотеля тайной за семью печатями.

Иначе взглянул на дело Маклеод, сделавший с своей стороны заявку на Аристотелевское χρεία. Никакой внутренней ценности не существует, — объявил Маклеод; потребительной ценностью экономика не интересуется; «всякие идеи о труде или о полезности, как причине меновой ценности, ошибочны и их нужно отбросить». ''Спрос'' — единственная причина ценности: без спроса ничего не продашь. ''Χρεία'' Аристотеля по-английски означает demand — говорит Маклеод. Спрос поэтому и по Аристотелю является единственной причиной меновой ценности. Желание или спрос какого-нибудь лица приобрести какую-нибудь вещь и есть ее ценность, а количество денег, которые человек согласен дать за приобретение вещи, это и есть мерило желания получить вещь и поэтому мерило ценности»<ref>«The Theory of credit» 2 Edition, London, 1893, I г. 203, 202, 212 стр.</ref>. Такова сущность теории ценности Маклеода, этого «Конфуция Лондонского Сити» во времена Маркса и нынешнего властителя дум теоретизирующих банкиров. Однако Маклеод напрасно прикрывался авторитетом Аристотеля. Последний совершенно определенно указывает в своей «Политике»<ref>Politica. 3 изд. Тейбнера. Лейпциг 1882 г. 16 стр.</ref>, что «полезность всякого имущества двоякая» (έχάστου γάρ χτήματος διττή ή χρησις έστιν, άμφότεραι δέ χαξαύτό μεν αλλ, ουχ όμοίως χαυαυτό, άλλ, η μεν οίχεία η δούχ οίχεία τον πράγματος) «и та и другая существенны, но не одинаковы, т. к. одна свойственна вещи, другая — нет». Аристотель при этом ясно различает потребительную ценность, полезность вещи в ''потреблении'', и меновую ценность, полезность вещи для ''обмена''. Нет нужды, однако, здесь дольше задерживаться на Маклеоде. Нам важно было лишь установить, что ни одна из существующих<ref>О четвертой («исторической») школе, ссылавшейся в лице Книса также на Аристотеля, мы упоминаем далее.</ref> школ не может искать разрешения спора о сущности ценности у Аристотеля, который ее не открыл.

Решение удалось добрых две тысячи лет спустя сыну буржуазного мира Адаму Смиту, имевшему перед собой длительную работу критической мысли экономистов-классиков, начиная с В. Петти. Оно заключалось в том, что в товарном мире всякий вид общественного труда создает меновую ценность. Этим была впервые теоретически выражена ''одинаковость'' человеческого труда в товаро-производящем обществе, покоящемся на разделении труда, тождество его ''качественное'', что делает различные работы ''количественно'' соизмеримыми.


=== 2. Адам Смит, Рикардо и Маркс ===

Аристотель исходным пунктом своего анализа имел ''простое'' товарное обращение, движение металлических денег в различных их функциях и действие ростовщического и купеческого капиталов в условиях хозяйства, базировавшегося на рабском труде. Адам Смит исходит из ''капиталистического'' товарного мира, и свой анализ также базирует на обоих свойствах товаров: ценности в потреблении и ценности в обмене. Однако, в отличие от своих непосредственных предшественников — физиократов, включая и Тюрго, — Адам Смит, вслед за Стевартом (скорее всего, имеется в виду Джеймс Денем-Стюарт - ''Оцифр.''), правильно выдвигает ''меновую'' ценность, как ''характерную'' черту ''буржуазного'' богатства.

Меновую ценность он определяет прежде всего, как «покупательную силу по отношению к другим благам, которую дает владение данным предметом»<ref>«Wealth of Nations». Basel. 1801, В. I, С. IV, p. 42.</ref>. Это — формула ''относительной'' меновой ценности товара, что сознавал Адам Смит и на что совершенно определенно указывал Рикардо. И тому и другому было ясно, что в товарном мире меновые ценности продуктов являются лишь выражением труда ''отдельных'' лиц, как ''общественного'' труда вообще, что труд отдельного лица, в силу ''разделения'' труда, является частью совокупного общественного, и потому продукты отдельного труда дают право на распоряжение и получение соответствующего количества чужого общественного труда, вложенного в другие продукты. Иначе говоря, для Адама Смита и Рикардо было ясно, что меновая ценность ''не есть'' отношение товаров, но ''выражается'' лишь,как отношение товаров, что она источником своим имеет общественное рабочее время, затраченное на производство данного товара. Однако эта ''относительная'' форма ценности, отражающая явления обмена, как они проявляются на поверхности, является формой предательской. Она сбивала с пути не раз Адама Смита, и не только его, но и Рикардо; даже Маркс не избежал местами непоследовательности из-за нее. Мы увидим дальше, как после-рикардовская буржуазная экономия сделала ее исходным пунктом своего анализа, отвергнув меновую ценность в абсолютной ее форме; мы увидим также, как она легла в основу модной теперь теории покупательной силы денег…

Приравнивание в формуле ''относительной'' ценности — труда, затраченного на производство данного товара, к количеству продукта, на которое этот товар обменивается, повело у Адама Смита к тому, что труд, реализованный в данном товаре, стал у него приравниваться к количеству живого труда, который на этот продукт можно купить. Таким образом зарплата, ценность рабочей силы, становится у него мерилом затраченного труда. Иначе говоря, вместо ''внутреннего'' мерила ценностей — рабочего времени — появилось у него ''внешнее'' мерило — товар-труд (по Марксу — рабочая сила) с более якобы постоянной ценностью, который должен был бы функционировать, как деньги и занять место более изменчивых, по его мнению, по ценности благородных металлов. Появление такого внешнего мерила ценности у Адама Смита, которое определяет высоту ценности вещей в зависимости от того, обмениваются ли они на большие или меньшие количества этого мерила, и вызвало справедливый отпор со стороны Рикардо.

Начав свои «Основы политической экономии» с формулировки ''относительной'' меновой ценности, данной ей Адамом Смитом, Рикардо подвергает эту формулу более полному анализу и разъясняет, что меновая ценность, проявляемая в виде количественного отношения двух обмениваемых товаров, является результатом того общего, что свойственно товарам наряду с их потребительной ценностью, результатом ценности. Эта ценность, которую он называет «реальной», «абсолютной», есть ценность ''относительная к труду''. Он решительно отвергает взгляд Адама Смита, что измерение ценности рабочим временем одно и то же, что и зарплатой. Он указывает, что труд, как субстанция и мерило ценности, не есть товар, не имеет ценности, отличен от наемного труда, товара-труда, имеющего ценность — зарплату. И это стало с тех пор достоянием научной экономии. Это повторяет Джон Стюарт Милль, это подчеркивает Родбертус<ref>См. «Zur Erkentniss etc., изд. 1842, 62 стр., где Родбертус обращает внимание на необходимость отличать труд, заключенный в зарплате, и труд, как мерило стоимости благ».</ref>; Маркс лишь укрепил этот взгляд, заменив термин товар-труд товаром-рабочая сила<ref>И этот термин далек от совершенства. Раб, покупаемый на рынке, представляет такой товар, между тем как капиталист, нанимая рабочего, получает от него, как это Маркс сам указывает, не рабочую силу, а потребительную ценность ее, функцию ее; ''товар — наемный труд,'' может быть, наиболее подходящий термин для капиталистического способа производства.</ref>.

Рикардо пришел к абсолютной ценности<ref>Нужно было не читать Рикардо или абсолютно не понять его, чтобы подобно Гильфердингу утверждать, что «Рикардо не был в состояние анализировать ценность и не ''знает понятия абсолютной ценности''». (подчеркнуто вами). См. рецензию Гильфердинга на F. Petry в «Archiv für d. Geschichte d. Socialismus», VIII Jahrg. 1919, 446 стр.</ref> путем анализа относительной. Но это не значит, что он эту внутреннюю ценность считает продуктом обмена. Наоборот, он эту относительную меновую ценность выводит из внутренней ценности, а последнюю связывает с трудом. Все это мы находим и у Адама Смита, только в запутанной форме. Заслуга Рикардо в том, что он это ясно формулировал.

Идя по пути абстракции вслед за Рикардо, и Маркс «напал на след» абсолютной, внутренней ценности. Начав с менового отношения товаров и найдя что-то общее, что их связывает, — ценность, он от нее опять переходит к анализу относительной формы ценности. При этом он указывает, что лишь анализ ценности независимо от представления одного товара в другом разрешает вопрос, ''как можно'' представить один товар в другом, — объясняет возникновение товара, как эквивалента и, в конце концов, как денег. И в «Капитале», и в «Теориях» Маркс неоднократно высмеивает экономистов, которые не могут себе представить товарную ценность и величину ее ''вне'' обмена, вне относительной формы меновой ценности, показывая, что они должны тогда отрицать существование буржуазного богатства, состоящего из меновых ценностей.

Нет, конечно, нужды быть неокантианцем, или бергсонистом, или противником теории относительности, чтобы признать необходимым существование рядом с относительным временем абсолютного в том смысле, что нельзя сравнивать различные времена в различных системах координат, если не исходить из того, что все эти времена имеют между собой нечто общее, и именно время просто, время ''вообще''. Сведение многообразия к единству, зависимых переменных к независимому — это и есть сведение к абсолютному в научном смысле, на что указывает и Планк<ref>B теории относительности, — сказал Планк в 1923 г. в своей речи «От относительного к абсолютному» — абсолютное не устранено, а напротив еще резче выражено насколько физика со всех сторон опирается на абсолютное, лежащее во внешнем мире… Не мы создаем внешний мир на основе целесообразности, а наоборот, он сам со стихийной силой навязывается нам… Стремясь в каждом явлении природы от единичного, условного и случайного, ко всеобщему, реальному и необходимому мы ищем позади зависимого независимое, позади относительного — абсолютное… Насколько доступно моему взору, эта тенденция проявляется не только в физике, но и во всякой науке».</ref>. А что такое ''абсолютная ценность,'' как не независимая переменная по отношению к зависимой переменной — ''относительной ценности''?<ref>Конечно, без обмена ценность не может проявиться в товарном мире. Но существование самой меновой ценности уже предполагает существование условий для проявления меновой силы. Однако, существование условий проявления данной силы еще не решает вопроса ''о происхождении'' данной силы. Проявление силы данного тела возможно лишь при существовании другого тела, но взаимодействие двух тел зависит от сил ''каждого'' из них. Поскольку ценность проявляется в отношении, как относительная, она есть функция ''двух независимых'' переменных: каждый товар получает свою меновую силу вне обмена, от труда.</ref>

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Ни Рикардо, ни тем более Адам Смит, не были свободны от противоречий. Известно, что у Адам Смита рядом с трудом, как единственным источником ценности, местами выплывает прибыль; рядом с совершенно объективной общественной теорией ценности слышатся индивидуалистические, психологические, субъективные нотки. Но отсюда умозаключать, что теория Адама Смита — Рикардо субъективная, и противопоставлять ей Марксову, как объективную — ошибочно. А это делает и Каутский.

Процитировав in extenso известное место из Адама Смита, где говорится: «Реальная цена каждой вещи это то, что она действительно стоит человеку, желающему приобрести ее, это — труд и заботы по приобретению ее» (v. l, с. 5, р. 44), место, которое приводит и Рикардо, указывая, что «это на деле источник меновой ценности всех вещей», Каутский пишет: «Здесь ценность объясняется из психологии отдельного индивидуума… Смит и Рикардо однако ошибаются, когда они остаются при индивидууме и посредством индивидуальной оценки уже думают объяснить сущность общественного обмена». Иная, продолжает Каутский, теория Маркса: она исходит из массового явления. «Лишь оно интересует Маркса, лишь его он наблюдает. Оценка ценностей по масштабу затраченного труда — единственно не субъективная, одинаковая для всех индивидуумов. Она становится общественной необходимостью, лишь только разделение труда и частная собственность на средства производства становятся общими, и регулярность обмена, а с этим и производство для обмена, делаются необходимыми»<ref>''L. В. Воudin'' — «Das theoretische System v. K. Marx», Vorwort v. K. Kautsky, Stuttgart 1909, IX, X, XIV и XV Ss.</ref>.

Так вот чего не знали Адам Смит и Рикардо и открыл Маркс? Однако, как согласовать с этим хотя бы то, что Адам Смит говорит в первой же книге, 5 главе, своего «Богатства народов», где он указывает, как при товарном обмене принимаются в расчет интенсивность и производительность труда, вложенного в продукт, как на рынке в процессе торговли, «хотя неточно, но все же достаточно, чтоб вести дела совместной жизни, business of common life», работы различной квалификации, требующие различной подготовки, приводятся к одному знаменателю, — взгляды, которые Рикардо лишь яснее формулирует в 1-ой главе своих «Основ»<ref>''D. Ricardо'' — «Principles of Political Economy etc». London, 1903,15–17 p.</ref>. Разве здесь не выражена именно общественная, а не индивидуальная оценка, разве они не говорят, что по мере развития товарного обмена индивидуальная оценка, субъективный момент в оценке затраченного труда отступает на задний план перед общественной оценкой рабочего времени? Совершенно неверно, что Адам Смит и Рикардо оперировали с изолированным, а не типичным общественным человеком, как утверждает Каутский. Они прекрасно знали, что знал Аристотель, а именно, что «человек по природе общественное животное», они сознавали и то, что вслед за Кантом говорит и Маркс, а именно, что «человек животное, которое лишь в обществе индивидуализируется (vereinzelt sich)<ref>Упреки по адресу Адама Смита и Рикардо в индивидуализме, «несоциологичности» и т. п. нередки и теперь в буржуазной литературе. Укажем, например, на ''О. Spann'': «Haupttheorien der Volkswirtschaftslehre» 17-е изд. 1928,75–87 стр.</ref>…

Нужно, однако, отметить, что оценка теории ценности Адама Смита — Рикардо, данная Каутским и ставшая обычной у марксистов, отнюдь не является мнением Маркса, хотя по отношению к Адаму Смиту он бывал нередко резок. Для доказательства достаточно привести одно из многочисленных аналогичных мест из его «Theorien»: «Рикардо, как все экономисты со значением, и Адам Смит, — хотя последний раз в припадке юмора и назвал вола производительным рабочим, — выдвигает труд, как человеческую, более того, как ''общественно'' определенную человеческую деятельность, единственным источником ценности. Рикардо отличается от других экономистов именно последовательностью с какой он ценность товаров рассматривает, как простую представительницу ''общественно''-определенного труда» (III В., 218 S.).

Для Адама Смита и Рикардо, «стоявших всецело на плечах пророков XVIII в.» свободный индивидуум — продукт буржуазного общества, продукт свободной конкуренции, — не результат истории, но исходный пункт ее, и это потому, указывает Маркс, что для них буржуазный мир был абсолютен. Однако следует иметь в виду, что и для них товарный мир не был лишен ''развития'' от простых, примитивных форм к более сложным. Адам Смит прямо говорит, что обмен продуктов пропорционально затраченному на них труду был «единственным законом» в докапиталистической («до накопления капитала и присвоения земли») стадии, в грубом (rude) состоянии общества. Рикардо же, наоборот, в своих «Основах» подчеркивал, что труд, как основа меновой ценности, получает свое полное развитие в условиях, где царит свобода конкуренции. Маркс поэтому в «Zur Kritik» (III изд. 1909 г., 43 стр.) признает, что Рикардо «чует по крайней мере, что осуществление закона ценности (т. е. определение ценности товара рабочим временем) зависит от определенных исторических условий»<ref>«In speaking of the laws which regulate the relative prices, we mean always such commodities only as can be increased in quantity by the exertion of human industry and on the production of which competition operates without restraint» («Principles» p. 7). Неудачный перевод Марксом слов «by the exertion of human industry» — durch die Industrie, путей промышленности, вместо ''трудолюбия'', ошибка, которую повторил и Н. Зибер в своем переводе Рикардо на русский язык (см. Сочинения Д. Рикардо, изд. Пантелеева, 1882 г., 3 стр.), дала повод К. Diehl’ю в своей «Theoretische Oekonomie» III В. изд. 1927, 37 S., говорить, что Маркс неправильно понял Рикардо. Последний, мол, «не принимает во внимание различных фаз общественного развития в своей теории ценности», для него «закон ценности имеет общее значение, где люди хозяйничают, там они обменивают по трудовым ценностям». На деле же здесь Диль, а не Маркс, неправильно толкует Рикардо. Ошибка в переводе нисколько не порочит переданную Марксом мысль Рикардо, которая ясно выражена в словах последнего, что речь у него идет только о товарах, которые «могут быть увеличены человеческой деятельностью и в производстве которых конкуренция действует беспрепятственно» («Principles», 7 р.).</ref>.

В своем стремлении оттенить различие между теорией ценности Адам Смит — Рикардо и Маркса Каутский договаривается до заявления, что «по отношению к Адаму Смиту и Рикардо критики теории трудовой ценности совершенно правы, когда говорят, что для индивидуума затрата труда лишь один из разных факторов оценки ценности благ. Эти господа не видят лишь, что Маркс того же мнения. Он сам объявляет, что в начале обмена товаров, пока он отдельный акт, «количественное отношение обмена вначале совершенно случайно» (Das Kapital, I В., 2 глава). Позвольте, разве Рикардо не говорит того же об обмене, как ''отдельном'' акте, и не противопоставляет ему массовый обмен? — Мы оставляем здесь в стороне вопрос, насколько исторически правильно считать, что индивидуальный обмен предшествовал социальному. — Приведем цитату из недавно увидевших свет «Примечаний к Мальтусу» Рикардо. Они не открывают нового о Рикардо, но для иллюстрации некоторых его взглядов они все же полезны.

<blockquote>«Из всего того, что Мальтус сказал по поводу меновой ценности, оказывается, что она сильно зависит от потребности людей и относительной оценки ими товаров. Это было бы верно, если бы люди из различных стран сходились на ярмарку с различными продуктами и каждый с отдельным товаром, не тревожимый конкуренцией другого. Товары при таких обстоятельствах покупались бы и продавались согласно относительной потребности посетителей ярмарки… Когда же на лицо сотни конкурентов, желающих удовлетворить потребности при условии только, что будут иметь известную и обычную прибыль, тогда не может быть такого закона (rule) для регулирования ценности товаров. На такой ярмарке, какую я предположил (т. е. где “обмен — отдельный акт”. ''А. Ф.-Е.'' ), человек, может быть, согласится дать фунт золота за фунт железа… Но если конкуренция действует свободно, он не сможет дать такую ценность за железо. Почему? Потому что железо неизбежно упадет до стоимости производства (cost, издержек); стоимость производства является стержнем, двигающим всякую рыночную цену»<ref>''D. Ricardo'' — «Notes on Malthus», изд. 1928 г., стр. 8. Под стоимостью производства, указывает он Мальтусу, следует понимать то, что «Адам Смит называет естественной ценой, что является синонимом ценности», т. е. в стоимость производства входит и прибыль.</ref>…
</blockquote>
Не является ли эта цитата, — в которой повторяется то же самое, что говорится и в давно известных письмах Рикардо к Мальтусу, — прямым ответом, с одной стороны Каутскому, на счет субъективной ценности Рикардо, а с другой — Дилю, утверждающему, что по Рикардо продукты «во всех формах и эпохах хозяйственной жизни» обмениваются по меновым, трудовым, ценностям (l. с., 45 S.)? И не подтверждает ли она взгляд Маркса, что по Рикардо закон трудовой ценности полное, «свободное», свое действие может проявить лишь в развитом, капиталистическом, товарном хозяйстве? (Положение, разделяемое и Марксом.)


=== 3. Ценность и меновая ценность ===

Анализ относительной формы меновой ценности приводит Маркса к тому, что ценность товара — внеобменного происхождения, что в обмене подвергаются изменению лишь ее форма и ее величина. Последовательный анализ должен был бы привести его и к выводу, что ценность — не только внеобменного, но и ''дообменного'' происхождения, что она существует не только в товарном мире, но и в натуральном и что в ''товарной'' ценности она принимает лишь форму ''меновой'' ценности. Вот этого-то вывода Маркс не делает. Лишь в некоторых местах, где касается будущего строя, он склоняется к этому, но обычно он усиленно подчеркивает, что ценность — это товарная ценность, что нет категории ценности вне товарного мира и что лишь потребительная ценность обща всем общественным эпохам. Однако труд, вложенный в продукт, во всех общественных условиях оценивался не только со стороны ''полезности'' его для общества, его потребительной ценности, но и со стороны ''затраты'' его: сколько рабочего времени производство этого полезного продукта ''стоило''. Если же, как сам Маркс признает, «во всех состояниях людей должно было интересовать рабочее время, которое ''стоило'' производство средств к жизни, хоть и неравномерно на различных ступенях развития» («Das Kapital», I, 35 S.), то оценка продукта труда со стороны затраты его или, что то же, ценности продукта, свойственны всем общественным формам производству. И Маркс сам говорит в одном месте своих «Теорий»: «Время труда ''остается всегда,'' даже после прекращения меновой ценности, творческой субстанцией богатства и мерилом издержек (Kosten), поглощаемых его производством» (III В., 305 S., подчеркнуто Марксом). Ценность — это сознание затраченного труда в обществе, и в этом смысле труд — единственный источник ценности во всех общественных формациях. «Действительно, ''никакая форма общества'' не может помешать тому, чтобы рабочее время общества не регулировало тем или иным путем производство» — пишет Маркс в одном письме к Энгельсу. «Но до тех пор, пока это регулирование не совершается путем непосредственного сознательного контроля общества над его рабочим временем, а путем движения товарных цен, остается в силе то, что было удачно сказано тобою в “Deutsch-Französische Jahrbücher” (Briefwechsel, IV В., письмо от 8/I–1868 г.).

Что же говорит Энгельс в этой работе, появившейся в 1844 г.? «Ценность вещи включает оба фактора, которые насильственно и безуспешно отделяются обоими спорящими сторонами (Рикардо и Сеем). «Ценность — это отношение издержек производства к потребительной ценности». Это, заметим, отдает Тюрго, у которого в valeur estimative входят как труд, так и полезность<ref>Oeuvres de Turgot par Daire, Paris 1844, фрагмент: «Valeurs et monnaies», 82 p. и др.</ref>. Но такая ценность, по Энгельсу, не может проявить себя свободно в несправедливом строе, базирующемся на частной собственности. Иное при общей собственности<ref>Энгельс и в «Анти-Дюринге», вышедшей более 30 лет спустя, повторяет, что «ценность в смысле приравнены степени полезности (различных предметов потребления) и затрат труда при регулировании производства» останется и в коллективном строе.</ref>. Вопреки различным комментаторам, Маркс соглашается с Энгельсом на счет будущего, как это показывает ряд мест в III т. «Капитала» и в «Теориях». Он соглашается дальше с тем, что в ''меновом'' хозяйстве закон ценности не проявляется непосредственно, а «бессознательно, с силой естественного закона». Но он дипломатично умалчивает о других интересных для нас здесь местах из «Очерков» Энгельса. Мы остановимся, поэтому, на них в примечании <ref>«Отличие реальной ценности от меновой имеет в своей основе факт — именно, что ценность вещи отлична от так называемого эквивалента даваемого за нее в торговле, т. е., что этот эквивалент не эквивалент. Этот так называемый эквивалент, есть ''цена'' вещи, и был бы экономист честен, то он употребил бы это слово вместо меновой ценности (exchangeable value)… Но он должен все же сохранить хоть показной след, что цена как-нибудь связана с ценностью, и это для того, чтобы безнравственность в торговле не слишком бросалась в глаза. Однако совершенно верно, что цена определяется взаимодействием издержек производства (под чем экономисты понимают три элемента: поземельную ренту (Grundzins), капитал с прибылью в зарплату — указывает Энгельс в другом месте) и конкуренцией, и это — закон частной собственности. Это было первое, что нашел экономист, это чисто эмпирический закон; и отсюда он абстрагировал тогда свою реальную ценность, т. е. цену, в то время, когда отношения конкуренции балансируются, когда спрос и предложение покрываются; тогда естественно остаются издержки производства и это называет тогда экономист реальной ценностью, в то время как оно лишь— определение цепы. Так, в экономии все стоит вверх ногами: ценность, которая первоначальное, источник цены, делается зависимой от этого собственного ее продукта. Как известно, этот выворот на изнанку (Umkehrung) — сущность абстракции, о чем сравни Фейербаха («Umrisse zur einer Kritik d. National Oekonomte» D. Fr. Jahrb. 1844 г. 96–97 Ss.

Если оставить здесь в стороне этический подход Энгельса к ценности, что он сам после критиковал, как мелкобуржуазный, в предисловии к «Misére de la philosophie», если, далее, призвать ошибочным и его критическое замечание на счет метода абстрагирования ценности от явлений денег и товарных цен, то все же следует считать правильным его указание на ошибочность связывания ценности только с ценой. Он понимал, что ценность — категория, свойственная не только товарному миру. И этому отнюдь не противоречило, что научная мысль пришла к категории ценности, исходя из цены. Самая абстрактная категория, — указывает Маркс, — выводится из более сложной конкретной обстановки, в которой она только и проявляет свою полную силу, но это не мешает ей иметь силу во всех общественных формациях. Таков — абстрактный труд, такова и ценность, что Маркс, к сожалению, порой сам забывает.</ref> .

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Связывание ценности с обменом находит свое объяснение в том, что ''в обмене'' впервые развивается ''товар'' из продукта, ценность превращается в ''меновую'' ценность и последняя принимает ''денежную'' форму; в обмене развивается впервые ''капитал'' в виде товарного и денежного; в обмене развивается впервые и норма прибыли и т. д. Из обмена созданные ''формы'' ценности переходят в сферу производства товаров, сначала простого, затем капиталистического, подвергаются здесь изменениям и становятся господствующими экономическими категориями. Маркс на это указывает, и в вопросе о ценности поэтому крепко держится за товар. Так, в «Капитале» (III том, 2 ч.) он пишет: «Никакой производитель, рассмотренный изолировано, не производит ни товара, ни ценности. Его продукт становится ценностью и товаром в определенной общественной связи. Во-первых, поскольку он является представлением общественного труда, т. е. его собственное рабочее время является частью общественного рабочего времени вообще. И во-вторых, этот общественный характер его труда проявляется, как общественный характер, отпечатанный на его продукте в денежном характере последнего и в его способности к общему обмену, определенному посредством цены» (179 стр.).

Все это верно, поскольку речь идет о ''меновой'' ценности, товарной, о производстве для обмена. Но неверно, поскольку — о ценности вообще, так как и продукт, не будучи товаром, может иметь ценность: он может представлять общественный труд как в рабском и крепостном хозяйстве, так и в патриархальном свободном крестьянском и вообще в различных формах натурального хозяйства, удовлетворяя общественную потребность. И поскольку человек живет и производит в такой общественной среде, он производит потребительную ценность и ценность, хотя и не товар, хотя и не меновую ценность.

И исторически — генетически доказано, что обмениваемые продукты становятся товарами раньше, чем приобрели меновую ценность, как форму ценности, отдельную от потребительной ценности. Продукты первоначально обмениваются в силу естественно возникших условий разделения труда, обмениваются как потребительные ценности непосредственно, но все же как продукты труда, значит, с ценностями. Маркс сам указывает в «Zur Kritik» и в «Капитале», что требуется достаточное развитие обмена, чтобы ценность «овеществилась», т. е. отделилась от потребительной, и чтобы предмет обмена приобрел независимую от его потребительной ценности форму ценности, меновую, которая в дальнейшем ведет к денежной форме ценности. Можно поэтому согласиться с Марксом, когда он говорит, что «развитие товарной формы совпадает с развитием формы ценности». («Капитал», т. I, 27 стр.), понимая под последней ''меновую,'' но нельзя согласиться, что ''ценность'' связана только с товаром<ref>Как известно, термин ценность, без прилагательного меновая, впервые был применен Марксом в «Капитале». В 1-ом изд. I тома этого труда мы читаем: «Независимо от их менового значения или от формы, в которой они проявляются как меновые ценности, товары следует прежде всего рассматривать, как ценности вообще (schlechthin)». И в примечании к этому месту: «Когда мы далее употребляем слово “ценность” без ближайшего определения, то это всегда означает, что речь идет ''о меновой ценности''» (изд. 1867 г., 4 стр., подчеркнуто Марксом). И. Рубин, решив что «это примечание на первый взгляд противоречит тексту», пускается в следующее толкование: «Очевидно термином ценность (у Рубина везде стоимость) Маркс обозначает здесь содержание ценности в отличие от ее формы, но при этом, как видно из примечания, форма ценности предполагается заранее данной» («Очерки по теории стоимости», 2 изд., 86 стр.). Это ошибочно. Ценность здесь, как и в других местах у Маркса, является способом выражения затраченного на продукт труда; содержание — труд, ценность — форма выражения. Но т. к. для Маркса ценность связана с товаром и т. к. характерным для товара выражением затраченного на него труда является меновая ценность, то поскольку термин меновая ценность употребляется Марксом в «абсолютном» смысле, а не в относительном, выражающемся в количественном отношении двух товаров, или поскольку он термин меновая ценность не употребляет для обозначения «активного фунгирования» товарных ценностей в обмене, у него между ценностью и меновой ценностью различия нет. Маркс, поэтому, в «Zur Kritik» мог обойтись и одним термином меновая ценность. В приведенном нами тексте из «Капитала» Маркс ясно противопоставляет меновой ценности в ''относительной'' форме ее проявления — понятие ценности просто, как тождественное с меновой ценностью в «абсолютном» ее виде, как непосредственное выражение рабочего времени. Произвольно превращая ценность — форму выражения затраченного труда — в самый труд, отрицая в этом понятии форму и признавая только содержание, Рубин далее считает, что только меновая ценность — форма выражения труда. На деле же у Маркса здесь ценность такая же форма, с таким же содержанием как и меновая ценность в абсолютном смысле.

В доказательство правильности своего толкования Рубин цитирует другое место из «Капитала» Маркса, где в 1 издании было сказано: «Мистический характер товара… столь же мало вытекает из определений ценности, рассматриваемых сами по себе» (36 стр.). «Во 2 издании, говорит Рубин, Маркс для ясности заменил Wertbestimmungen словами Inhalt der Wertbestimmungen — содержанием определений ценности. В другом же месте (на 44 стр.) он оставил без изменения Wertbestimmungen… Ясно, что стоимость «обозначает здесь содержание стоимости в отличие от ее формы» (86 стр.). Ясно как раз обратное: Маркс не «заменил» слов «определения стоимости» другими словами, а ''прибавил'' слово Inhalt, чтобы растолковать читателю, что здесь дело идет о содержании ''определений'' ценности, т. е. о труде, и что загадочность товара происходит не от того, что в «определениях ценности содержание — человеческий труд» … «В чем же, — спрашивает Маркс, — загадочный характер продукта, лишь только он принимает форму товара»? И отвечает: в ''форме'' — ценности, а ''не'' в труде — содержании.</ref>.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Почувствовав неладное в определении Марксом производства ''товара'', как «производства потребительной ценности для других, общественной потребительной ценности» (Das Kapital, I В. V. А. 1921 г. 8 стр.), Энгельс в примечании добавляет: «Чтобы стать товаром, продукт, который служит потребительной ценностью для другого, должен быть передан ему посредством обмена». Маркс, конечно, это знает и указывает сам во многих местах. И если он не подчеркнул в данном месте ''менового'' характера продукта, как товара, то это потому, что его здесь интересует положение: «создающий продукт для удовлетворения своей потребности создает, правда, потребительную ценность, но не товар», что несомненно точно. Но у Маркса здесь ошибка в другом. Ее Энгельс не указывает, замечая лишь: «Средневековый крестьянин производил рожь, как процент (Zinskorn) для помещика и как десятину (Zehntkorn) для попа. Но рожь ни в виде процента, ни в виде десятины не становилась товаром оттого, что производилась для других». Маркс, повторяем, это хорошо знал, но он не признавал, что ''этот'' процент и ''эта'' десятина представляют не только потребительную ценность, но ''и ценность''. По Марксу только ''товар имеет'' ценность, а они не были товарами. Между тем, совершенно ясно, что эти общественные продукты в натуральной форме, помещичий процент и поповская десятина, представляли не только потребительную ценность, но и ценность.

В главе о фетишизме товара Маркс, однако, объясняет нам, почему он не считает оброк и десятину ценностями. «В темном европейском средневековом личная зависимость характеризует общественные отношения материального производства, как и построенные на нем сферы жизни. Но именно потому, что личные отношения зависимости образуют данную общественную основу, работам и продуктам незачем принимать фантастический образ, отличный от их реальности. Они входят, как натуральные услуги и натуральные повинности в общественные предприятия (Betriebe). Натуральная форма труда, его особенность, а не, как на основе товарного производства, его общность, здесь непосредственная его общественная форма. Барщина также хорошо измеряется временем, как и труд, производящий товары, но каждый крепостной знает, что это — определенное количество его личной рабочей силы, которое он истратил на службе своему господину. Десятина, доставляемая попу, яснее, чем его благословение… Общественные отношения людей в их работах здесь представляются, как их собственные, личные, отношения, а не замаскированы в общественные отношения вещей, продуктов труда» (K. В. I V. А. 1921, 41 S.).

Прежде всего, не Маркс ли сам указывает, что и ''в простых'' меновых отношениях, при непосредственном обмене товаров самостоятельными производителями, общественные отношения людей в их работах представляются им как собственные, личные, отношения. И далее, разве и в этом «темном средневековьи» отношения людей, хотя и лично зависимых друг от друга, не совершаются при ''посредстве'' вещей, как это он (в отделе о ренте) и Энгельс (в «Анти-Дюринге») сами указывают. Не подлежит сомнению, что вместе с развитием товарного обмена, денежного хозяйства и особенно капиталистического, общественные отношения вещей затемняют все больше определяющие их отношения людей. Но не на это мы сейчас хотим обратить внимание, а на то, что Маркс признает, что и барщина, и десятина измеряются рабочим временем, как и товаропроизводящий труд. А что это значит, как не то, что и барщина, и десятина представляют не только потребительную ценность для помещика и попа, но и ''затрату'' труда, ценность, — как и для крепостного, — которую и помещики и попы легко превращали в ''меновую'' ценность, когда выносили эти продукты на рынок. В противном случае мы должны были признать, что рынок, обмен, впервые вызывает сознание трудовой ценности, и что пока продукты находятся в амбарах помещика или монастырей, они обладают лишь потребительной ценностью. На деле же продукт, принимая форму товара, дает существующей уже в нем трудовой ценности форму меновой. Эта форма, развиваясь и становясь все более самостоятельной, разнообразной и сложной (капиталом), и порождает фетишизм.

Нам, пожалуй, укажут: Маркс подчеркивает, что в средневековьи натуральная форма труда, его особенность, а не его общность, как в товарном производстве, представляет его непосредственную общественную форму. Допустим, мы коснемся этого пункта в дальнейшем, но разве это опровергает, что этот натуральный труд, представляющий в своей конкретной форме непосредственно общественную форму, образует ценность? Наоборот, как затрата труда он здесь непосредственно выражает общественную ценность, в то время как в товарном производстве затраченный индивидуальный труд лишь посредством обмена проявляется как общественный и индивидуальная ценность — как общественная<ref>Найдутся, конечно, критики, которые упрекнут меня в том, что я, подобно буржуазной экономии, вместо того чтобы объяснить «основное явление менового хозяйства — товарную ценность — из особых общественных условий товарного производства», ищу ее «в общем всем хозяйственным способам поведении отдельного человека по отношению к полезным ему вещам, которые он находит в окружающем его мире» (''Каутский'', предисловие его к II т. «Капитала», изд. 1926 г., XV—XVI стр. ориг.). На это замечу: я, конечно, исхожу «из поведения» человека по отношению к вещам, к окружающему его миру, но не как субъективисты от «отдельного» человека и в качестве лишь потребителя, а из поведения индивидуума в обществе, являющегося и потребителем и производителем. Поскольку дело идет о товарной ценности, т. е. меновой ее форме, я ее вывожу именно из условий товарного мира. Поскольку же дело идет о ценности, как логической категории, общей всем историческим эпохам, я естественно исхожу из условий, свойственных всем общественным хозяйственным формациям. Такой метод не только теоретически правилен, но и практически важен, потому что не безразлично знать, какие категории общи всем общественным эпохам и потому неизбежно остаются в своих общих свойствах и при перемене данной хозяйственной системы, хотя и приобретают особые, специфические черты и изменяют свою форму. Наконец, тем, кто считает ''характерным'' для социалистической экономии взгляд, что ценность — категория, свойственная только товарному миру, я укажу, что таков взгляд и вульгарной буржуазной экономии: пример, хотя бы Маклеод.</ref>.


=== 4. Природа, общество и трудовая ценность ===

В то время как в потребительной ценности Маркс подчеркивал ''природный'' характер ее и указывал, что продукты, как потребительные ценности, свойственны всем общественным эпохам, он наоборот настойчиво отрицал у ценности всякую связь с природой: ''ценность'' имеет лишь исторически преходящий ''общественный'' характер.

Среди марксистов довольно распространен взгляд, что Марксу принадлежит ''открытие'' абстрактного труда как источника ценности. Это, как мы видели уже, — неверно. Категория абстрактный труд — «исходный пункт современной экономии», указывает сам Маркс. Себе он приписывал лишь ''полное'' вскрытие ''характера'' абстрактного труда, создающего ценность. Он считал новым у себя то, что он ведет свой ''критический'' анализ капиталистического производства, исходя из ''двойственного'' характера труда, между тем как Смит и Рикардо ''односторонне'' сводили свой анализ к ''абстрактному'' труду. Маркс при этом говорит, что он ''впервые критически'' выяснил различие между трудом, создающим потребительную ценность и — ценность, а не то, что он это ''различие'' открыл.

Подобно потребительной ценности и труд, создающий ее, — вечная необходимость по Марксу. Наоборот, труд, создающий меновую ценность или, что то же у него — ценность, свойствен лишь определенной общественной эпохе: именно, где царит товарный обмен. В чем же различие между тем и другим трудом? Первый — это «затрата человеческой рабочей силы в особой целесообразной форме, и в этом свойстве конкретно полезного труда он создает потребительную ценность». Второй — это «затрата человеческой рабочей силы в физиологическом смысле, и в этом свойстве одинакового человеческого или абстрактно-человеческого труда образует товарную ценность». Такое определение сбивало и сбивает с толку не только противников, но и последователей Маркса. В самом деле, оказывается: труд, обладающий как раз ''общественными'' качествами, полезностью и целесообразностью, производит потребительную ценность, т. е. то, что у Маркса — ''природа,'' и, наоборот, труд человеческий в его чисто-природных качествах, как затрата мускулов, нервов, мозга и пр., создает меновую ценность, т. е. то, что у Маркса только — ''общество.''

Объяснение этому можно было бы найти прежде всего в том, что Маркс, следуя за Рикардо и Адамом Смитом, противопоставляет человека природе. Как известно, Рикардо указывал Сэю на непонимание им Адама Смита и объяснял ему, что «природные агенты» могут создавать потребительные ценности, меновые же создает только человеческий труд» («Principles» 269–271 р.). Однако такое объяснение недостаточно. Маркс в одном месте говорит: «Сам человек, рассматриваемый лишь как существование рабочей силы, является предметом природы, вещью, хотя и живой самосознательной вещью, а труд — это вещественное проявление этой силы». И это в связи с замечанием, что «ценность, если оставить в стороне ее лишь символическое представление в знаках ценности, существует лишь в потребительной ценности, вещи». («Das Kapital» I, 156 S.). Как же примирить у Маркса это с его же неоднократным утверждением, что «как ценности товары ''общественные'' величины, следовательно, нечто от их свойств, ''как вещей,'' абсолютно отличное», и что в ценности «нет ни атома природы»?

Десятки раз Маркс нам говорит, что в понятие товара входит «овеществление», «реализация» труда в продукте, что товар есть ''ценность'', как воплощение в продукте человеческого труда вообще. Ценность, значит, общественная оценка вложенного в товар труда, затрата которого признана обществом полезной и необходимой. Как сознание определяется бытием, так оценка общественная, массово-психологическая, идеологическое явление, определяется реальной затратой человеческой энергии, при чем все равно материализировалась ли эта затрата в вещи или есть проявление рабочей силы в виде услуги. Товар имеет ценность потому, что в нем воплощен труд, а не ценность труда. Вздорно, конечно, мнение, что у Маркса ценность — содержание, а меновая ценность — форма, тогда бы у него ценность определялась ценностью, за что он сам высмеивал Ганиля. И понятно, что если принять ценность лишь за ''способ'' выражения, за ''форму'' проявления сознания, то в нее входит столько же природной материи, сколько в «вексельном курсе». Однако и такое объяснение не устраняет неясностей у Маркса.

В своей критике Бэли Маркс решительно противопоставляет существованию товара, как вещи, как потребительной ценности, что у него одно и то же, существование товара, как ценности, не имеющей ничего общего с первой, а являющейся «установленной». Ценность «включает», действительно, «обмен», — соглашается он с Бэли, и тем самым со всеми, кто утверждает, что ценность может быть только меновой. «Но, — подчеркивает Маркс, — этот обмен есть обмен вещей между людьми, обмен, который абсолютно не касается вещей, как таковых» («Theorien», III В., 152 S.). Он решительно возражает против «шотландского», как у Адама Смита, понимания ценности, как овеществления труда. «Если мы говорим о товаре, о его меновой ценности, как о материализации труда, то это только ''о воображаемой материализации,'' т. е. только о социальной форме существования товара, не имеющей ничего общего с его телесной реальностью. Мы представляем его в виде определенного количества общественного труда или ''денег''… Здесь вводит в заблуждение то, что общественное отношение представляется в форме вещи» («Theorien» I, 278 S.). Час от часу не легче. Здесь перед нами ценность уже как нечто «воображаемое», «представляемое», как голая «социальная форма»… Этим как бы протягивается рука Зиммелю, вся «Философия денег» которого ясно показывает, что он имел перед собой Маркса, даже если бы он не упомянул его два-три раза. Но Маркс решительно отмежевывался от тех, которые «видят в ценности только общественную форму или скорее, лишь ее, лишенную субстанции видимость» («Das Kapital», I, 45 S.). Тем самым он отмежевался и от модных сейчас у нас риккерто-штамлеровцев — Штольцмана и Петри, и от «символиста» Зиммеля…

Для иллюстрации остановимся здесь на Штольцмане. На первый взгляд может показаться, что Штольцман, научившись у Маркса критическому отношению к «натуралистам» и «субъективистам» в экономии, солидарен с ним и в вопросе об отношении формы к содержанию общества. На деле между ними — глубокое различие. Штольцман отделяет форму от содержания, для Маркса же форма определяется общественным содержанием и определяет в свою очередь его. Экономическое взаимодействие людей это у Штольцмана и К° — материя, природа; ''право'', вот что «регулирует единство цели целого». На одной стороне у них — объект, материя, причинность; на другой — субъект, цель, свобода. Здесь — законы природы, тут — творчество человека. Такое телеолого-социально-этическое миропонимание чуждо Марксу. «С изменением общественных потребностей, т. е. экономического развития, “позитивное право” может и должно менять свои установления», — отвечает Маркс Гегелю… Смехотворно утверждение некоторых комментаторов, что Маркса интересует в экономике лишь форма, а не содержание. Маркс, наоборот, ставит в плюс Мальтусу в его критике Рикардо то, что тот, следуя за Сисмонди, оттеняет влияние формы на содержание в капиталистическом строе. Но так как Штольцман отвергает, что природа — творец социального и так как и Маркс утверждает, что природа не создает ни ценности, ни капитала, то кажется, что они — единомышленники в экономии… Мы еще будем иметь случай коснуться Штольцмана и родственного ему Петри при анализе денег и кредита. Здесь же остановимся несколько лишь на определении ценности Штольцманом. «Ценность — это не примарное (прим. первичное) явление, это лишь последнее выражение сведенных ею к мерилу социально-экономических функций. Она есть, вместе с тем, их квинт-эссенция, она — производное, выведенное из общественных отношений. Ценность обозначает объективный осадок (Niedersclhlag) этих отношений (Bestimmungen und Verhältnisse), это понятие социальной рефлексии (Reflexionsbegriff), но она не происходит, как школы индивидуалистов ее рассматривают, от размышлений (Reflexionen) отдельных субъектов на счет удовлетворения их личных потребностей; она отражает всю социальную структуру, которая только и дает ту принудительную раму, в которой надлежит уместиться частному хозяйству. Это утопия, химера стремиться обосновать ценность в ее сущности вне этой рамы целого»<ref>''Stolzmann''—«Die Krisis in der heutigen Nationaloekonomie», 1925,119–120 Ss.</ref>. Ценность — «квинт-эссенция», «последнее выражение», «производное», «объективный осадок», «понятие социальной рефлексии», «отражение всей социальной структуры» и пр. и пр. Все это слишком много, если доже принять во внимание штольцмановскую «раму частного хозяйства» и в то же время слишком мало для понимания ценности. Весь этот каскад слов Штольцмана не подводит нас ни на йоту ближе к пониманию ценности, чем старое туманное определение ее, как лишенное материальности общественное отношение. По Марксу же: «меновая ценность — это определенная общественная манера выражать затраченный на вещь труд». Кратко, содержательно и точно!

И тем не менее туман вокруг трактования Марксом ценности все сгущается по мере того, как мы углубляемся в разбор его теории, — заметит читатель. И в самом деле, меновая ценность товара, говорит Маркс, это — ''социальная'' форма существования продукта, что бесспорно. Имеет ли эта форма какую-либо связь, с ''натуральной'' формой продукта? — В этом тоже нельзя сомневаться. Люди свои отношения проявляют, как мы знаем, при посредстве вещей. Дело идет об ''обмене'' вещами, вызванном определенными отношениями людей в производстве этих вещей. При этом люди ''оценивают'' вложенный ''ими'' в продукт труд. «Ценность вещей — не что иное, как отношение, в котором находятся люди друг к другу, как выражение расходования рабочей силы,» — объясняет Маркс Зиберу. Оценка вещей с этой стороны общественная. По мере развития товарного обмена меновая ценность, становясь все более самостоятельной по отношению к отдельному индивидууму, становится все более объективной, обязательной для всех. Отдельный индивидуум должен считаться с ней, как с условием своего существования. И это дает себя знать особенно в капиталистическом товарном мире с массовым производством. Спрашивается: разве такая общественная оценка имеет место без отношения к вещам? Разве не интересуются на рынке, вопреки Марксу, происхождением пшеницы и разве не расценивались в свое время различно загрязненная маловесная пшеница нашего крестьянина и полновесная, чистая английского фермера?<ref>Оценка вещей со стороны потребительной ценности, например, сколько единиц тепла дают дрова, уголь и нефть в соответствующих своих количествах, отлична от оценки этих продуктов со стороны ценности затраченного на их производство труда. Качество этих вещей принимается во внимание и при определении их ценности, но опять-таки со стороны оценки затраченного на их получение труда. Это, повторяем, две ''различные'' оценки. Первую оценку можно было бы назвать только технической, а вторую—экономической, ''если бы потребитель'' не подходил к вещи и в первом случае и ''экономически'', т. е. не сравнивал бы стоимость данной вещи с ее ''полезностью'' для него.</ref> «Речь идет о представлении себе товара в виде определенного количества общественного труда или денег», — говорит нам Маркс. Да, да, но что же, это — представление «иллюзорное» или оно связано с действительной конкретной затратой труда на товар? Как можно говорить, что между общественным трудом, человеческим трудом вообще и многочисленными ''конкретными'' работами, от которых он и абстрагируется при оценке их, нет ничего общего? А если есть, то как же можно отрицать в нем ''природу, человеческую'' природу?…

Отрицание Марксом у ценности ''всякой'' связи с природой можно объяснить в известной степени его опасением, что стоит только открыть ''человеческой природе'' вход в дверь, как различные единомышленники Сея, Бастиа, Рошера или Мак-Куллоха впустят в окно всю природу. И окажется, что ценность, а значит и прибавочную ценность создает не ''человеческая'' рабочая сила, а природа вообще: земля, машины, рабочий скот, до чего договорился и у нас Туган-Барановский<ref>Можно, конечно, в философском тумане считать функции, ''операции'', производимые животными или вещами — товарами, как потребительными ценностями — «трудом», и тогда ''функционирующую'' машину—создающей ценность. Но такому мак-куллоховскому «материализму» Маркс, как он сам говорит, предпочитает уже «идеализм» Галиани. Однако и Зибер не мог толком объяснить Rössler’y, критику ''«Капитала»'' в Hildebrand’s Jahrbücher: «почему пища в желудке рабочего служит источником образования ценности, а пища, съедаемая лошадью или коровой, не имеет значения?». «Если бы Маркс занимался естествознанием, то, может быть, он нашел бы нечто в роде прибавочной ценности у муравьев, пчел…», — ответил Зибер… Нет, не нашел бы: ценность и прибавочная ценность — это выражения затраты труда ''человеком''. «В одном случае, — замечает Маркс, — пища создает ''человеческую'' рабочую силу, в другом — нет».</ref>. Однако со стороны таких «натуралистов» опасность социализму не очень то большая: французские социалисты, кажется, уже давно заметили Сэю: если природа вообще создает ценность, то по какому естественному, праву лишь капиталисты присваивают себе «дар природы» — прибавочную ценность… Любопытно то, что Маркс сошелся здесь с Адамом Смитом и Рикардо, придав ценности чисто общественный характер, чуждый природе: человек для них — ''только'' общество. Еще любопытнее, что они сошлись и в оценке ценности как категории, свойственной лишь товарному миру, хотя Маркс стоял при этом на точке зрения ''относительности'', а для Адама Смита и Рикардо этот мир был абсолютен…


=== 5. Потребительная ценность и меновая ===

Вульгарная экономия, держась того факта, что на поверхности мы имеем, с одной стороны, товары с ценами, а с другой — деньги о покупательной силой, вольна, конечно, считать ценность схоластической обузой<ref>Такова и теория Касселя. Для него «ценность обозначает всегда лишь цену, которую платят при данных условиях». Не понимая сущности двойной оценки товара как потребительной и меновой ценности, он видит в ней лишь «двусмысленность теории ценности.» «Экономическое учение — это преимущественно теория цены», —говорит он («Grundgedänken d. theoretischen Oekonomie», 4 лекции, 1925. Изд. 1928, 24 S.). ''С такой'' «широкой» точки зрения должно, конечно, казаться, произвольным «избрание Адамом Смитом и его ближайшими преемниками предметом изучения природы и причин богатства народов» и что этому вопросу, т. е. основному вопросу о развитии производительных сил общества, они уделили «слишком много места в системе». Мы привели, как курьез, это мнение современного Мак Куллоха, как мы окрестили его в 1923 г., не зная тогда оценки, которую дал ему еще в 1919 г. Кнут Виксель в «Oeconomik Tidskrift», 9 Heft (переведено в Schmollers Jahrbuch, 1928 г., 5 Heft): «Кассель имеет слабость слыть во что бы то ни стало оригинальным, даже прокладывающим новые пути, исследователем, и это, коротко говоря, во всех областях экономии… Я боюсь, что его притязания в этом отношении основаны на иллюзиях. Его оригинальность не идет большею частью дальше того, чтобы передавать чужие мысли в новой, хотя и не всегда улучшенной форме» («''Prof. Cassels'' — “Nationalök. System”», 2 S.).</ref>. Но научная теоретическая экономия в своем анализе процесса товарного обращения не могла не придти к заключению, что товары могут появиться на рынке с денежными ценами только потому, что они превратили уже в них in spe свои ценности, а для этого должны были быть уже деньги, как мерило ценности. Иначе говоря, деньги и товарные цены предполагают уже существование ценности и у товаров и у денег.

Но тогда вопрос: что же такое эта ценность? На это классическая экономия отвечает: ценность прежде всего то общее свойство ''товаров'', что делает их способными к обмену. Этим свойством не может быть их потребительная ценность. Маркс последователен, когда указывая, что продукт должен иметь общественную потребительную ценность, чтобы стать ''товаром'', тем не менее элиминирует (прим. исключает) эту последнюю в своем анализе ценности отдельного товара. Он это делает потому, что быть общественной потребительной ценностью не характерно для товара: всякий продукт, произведенный для общества на всех ступенях его развития, должен иметь общественную потребительную ценность, но это не делает его еще товаром. А речь идет у Маркса о товаре, с которым, как мы видели, он только и связывает ценность. Но когда Маркс ''эту'' мысль формулирует так, что существование товаров как меновых ценностей «совершенно независимо» от их существования как потребительных ценностей, то это неправильно выражает его собственный взгляд на отношение меновой ценности к потребительной в товарном мире, и приводит в восторг Книсов, могущих констатировать здесь дефект у него.

И в самом деле, разве существование товара, как меновой ценности, находится вне связи с материальным, предметным существованием товара, с его натуральной формой, которую Маркс сам — и, как мы увидим еще, — неудачно отождествляет с потребительной ценностью? Оценка товара как потребительной ценности и его же как меновой — отлична, но в том и другом случае оценка связана с предметом, со свойствами его материальными и общественными. Возникает тогда вопрос: как у природы, у материальных вещей, могут быть общественные свойства? — Экономист XVII в. Барбон, значит, был прав, отрицая существование внутренней ценности у товаров, прав был, значит, и Маклеод, который, ссылаясь на него, объявил несчастной пришедшую Адаму Смиту и Рикардо в голову мысль: открыть внутреннюю ценность у товаров? Ясно, однако, что свойство ''быть'' ценностью вещь приобретает не оттого, что ей ее «пристегивает» обмен. Ясно, что вещь не приобретает такого свойства оттого, что ее оценивают то как потребительную ценность, то как меновую; наоборот, ее так оценивают потому, что она соответствующими свойствами обладает. Маркс, однако, по-видимому, другого мнения. Ценность приклеена к вещи извне; свои отношения между собой люди навязали вещам, наделили их качествами, им не свойственными как вещам, и превратили вещи в фетиши, — вот что можно прочесть у Маркса<ref>«В “Zur Kritik” (10–11 S.), — говорит Маркс, — я показал, как труд, базирующийся па частном обмене, характеризуется тем, что общественный характер труда «представляется», как «свойство» вещи — навыворот; что общественное отношение людей — как отношение вещей между собой (продуктов, потребительных ценностей, товаров). Эту ''видимость'' наш слуга фетишизма, Бэли, принимает, как нечто действительное и думает на деле, что меновая ценность вещей определяется свойствами их и вообще природное свойство их» («Theorien» etc. III В. 153 S.).</ref>. Разберемся поэтому в вопросе подробнее.

Товары наделены общим свойством — ценностью. Это общественное свойство, конечно, не случайное, как не случаен весь товарный мир. Спрашивается: является ли это общее свойство товаров свойством ''содержания'' вещи или свойством ее ''формы''? — «Формы», отвечает Маркс. Только товар, известная общественная форма продукта, и имеет ценность, продукты — нетовары ее не имеют; потребительная же ценность — природное свойство продуктов. Значит ли это, что общество наложило на продукт — товар лишь известный штемпель, что ценность — символ, знак по Гегелю, ярлык по Зиммелю, нечто номинальное, лишь выражение отношения людей в обществе вообще, как мы слышим это от Штольцмана и других социально-этических экономистов? — «Нет», отвечает на это Маркс. Деньги — не символ, как не символ товар.

«Что общественное отношение производства представляется как вещь, находящаяся вне индивидуумов, и что определенные отношения, в которые люди входят в процессе производства их общественной жизни, представляются как специфические свойства вещи, это извращение и не воображаемая, а прозаически реальная мистификация характеризует все хозяйственные формы труда, устанавливающего меновую ценность» («Zur Kritik», 29 S.). На этот ответ Маркса заметим: в товарном мире люди свои общественные отношения ''объективируют'' в вещах. Это само по себе еще не есть фетишизм, не есть мистификация; в простых товарных отношениях это очевидно. Лишь в более развитых, сложных, общественных формах люди или не видят, или в их интересах не видеть, что то, что они считают природными свойствами вещей или естественными, «вечными», своими отношениями, на деле — овеществленные, исторически преходящие общественные отношения.

Спрашивается: что же, ценность есть нечто абстрактное, отвлеченное, идеальное, лишь объективирующееся в вещах и потому только не символ, или она нечто вещественное; что же, ценность это невещественное, нематериальное отношение людей, получившее лишь вещественное ''выражение''; что же она лишь ''воображаемое'' «свойство вещей», и в своей денежной форме ценность «представлена» лишь как вещь, как особый товар? — «Да», отвечает во многих местах Маркс. Но такой ответ не может удовлетворить и не может не вызывать целого ряда сомнений и вопросов и у учеников Маркса.

Прежде всего Маркс говорит нам беспрестанно, что ценность, это — выражение общественных отношений людей в ''производстве'' — выражение взаимоотношений людей в продуктивной их деятельности. Значит, не просто и не вообще отношение людей, но ''работ'' отдельных лиц, при чем как общественно одинаковых, как частей целого. А затрата труда есть приложение его к материи, приложение с целью подчинения себе, «присвоения» природы; отношение людей в производстве и в обмене не есть лишь отношение людей, но и посредством ''вещей''; это производство социальное, но оно и материально; этот обмен социален, но он и материален.

Скажут: не материальность характерна для товарного производства и обмена отличает его от нетоварного производства, а социальная форма его. Это так, но не стоят ли и по Марксу в связи форма и содержание, не зависит ли эта форма производства и обмена, это отношение людей в производстве от состояния материальных производительных сил, и со своей стороны не зависит ли содержание от формы? А в таком случае не есть ли меновая ценность — «предметное выражение специфической формы труда» не только в смысле объективации в вещах этой формы, но и в смысле необходимого проявления ''затраты труда,'' в этой специфической форме, ''в вещи'', т. е. не есть ли она общественно-природное свойство вещи? Не говорит ли нам Маркс десятки раз, что ценность — это «материализованный», «овеществленный», «воплощенный», «окостеневший», «сгущенный», «отвердевший», «кристаллизованный» и т. п. человеческий труд? Что же этот труд в той специфической форме, общественной своей форме, как он проявляется в ''товарном'' мире, не есть затрата природной человеческой силы, выражается ли она в приложении к материи или как услуги, не есть ли и этот общественно-определенный труд определенная форма превращения человеческой энергии в работу? Маркс сам счел нужным сделать следующее дополнительное примечание во 2 изд. «Капитала». Оно очень существенно. «Вместе с Лукрецием само собой ясно: «nil posse creari de nihilo», — из ничего ничего не выходит. «Создание ценности» — это превращение рабочей силы в труд. С другой стороны, рабочая сила прежде всего — природная материя, превращенная в человеческий организм» (167 стр.).

Это звучит уже иначе, но и здесь рабочая сила у Маркса — лишь «превращенная в человеческий организм природная материя», а не сама непосредственно ''природная'' сила. Человеческая природа и здесь отделяется им от природы. Человек здесь у него продолжает представлять ''непосредственно'' лишь общество, а не и природу. И это в то время как Маркс сам учит, что человек живет в двойной среде: физической и социальной, что природа действует на него и он на природу, как член общественного организма. Все эти старания Маркса вырыть ''пропасть'' между природой и обществом в вопросе о ''ценности'' вызывают тем больше удивления, что из самого его учения вытекает, что человек — ''мост'' между природой и обществом. И он сам черным по белому пишет: «Общество, рассматриваемое со стороны экономической структуры, это — совокупность отношений, в которых находятся агенты производства по отношению к природе и друг к другу» («Das Kapital », III, В. 2 Th., 353 S.).

Перед нами, таким образом, вопрос: как связать у Маркса, что «создание ценности» есть превращение рабочей силы в труд, — что является и ''молчаливым признанием общности ценности всем общественным'' формациям, — что ценность — материализованный труд, с тем у него, что ценность сама материализуется в вещах? В первом случае ценность, общественная категория, имеет материальное содержание, есть проявление *природной челове**ческой* силы, во втором она является лишь объектированной, представленной в вещи и в виде вещи воображаемой. Как связать у него, что ценность это — не знак, не символ, не форма и в то же время она лишь «мистификация», «видимость» и т. п.? Ответ в ''следующем'': между этими формулами противоречия нет, если считать, что они части одной общей формулы: труд — меновая ценность — относительная ценность, — денежная ценность<ref>«В меновой отношении и в заключенном в нем выражении ценности абстрактно-общее имеет силу (gilt) не как свойство конкретного, чувственно-действительного, но наоборот — чувственно-конкретное лишь как форма проявления или определенная форма осуществления абстрактно-общего. Труд портного, например, который находится в эквиваленте, в сюртуке, не обладает в выражении ценности холста общим свойством быть также и человеческим трудом. Наоборот, быть человеческим трудом — его сущность, а быть портняжным трудом значит быть лишь формой проявления или формой осуществления этой его сущности. Это qui pro quo неизбежно, т. к. труд, овеществленный в продукте, образует ценность, поскольку он безразличный человеческий труд, так что труд, вложенный в ценность одного продукта, безусловно не отличается от труда, овеществленного в ценности другого продукта» (771 стр.). В этой цитате, взятой вами из «популярного» дополнения к 1-у изд. т. I «Капитала», мы встречаемся прежде всего с выражениями «труд-овеществленный в ценности», «труд, вложенный в ценность», которые были бы не только неудачны, но и непонятны рядом с выражением у Маркса же, что «ценность овеществленный труд», если бы это не объяснялось тем, что Маркс в данной цитате говорит об ''относительной'' форме ценности. Далее, Маркс хочет здесь нам сказать, что товар, как эквивалент, представляет в своей потребительной ценности не «конкретный» труд, а абстрактный, т. е. труд вообще. И это так, как грамм железа на весах представляет не железо, а тяжесть. Но более чем неудачно было бы сказать, что железо представляет вес, как форма проявления субстанции веса, т. е., что оно как чувственно-конкретное — лишь форма проявления субстанции веса, в то время как железо именно в качестве конкретного тела обладает весом и потому и может служить мерилом его. Сюртук как труд портного предполагает конкретную затрату труда, потому и может служить и общим мерилом этой затраты труда вообще. «Это искажение, — продолжает Маркс, — вследствие которого чувственно-конкретное действует лишь как форма проявления абстрактно-общего, а не наоборот, абстрактно-общее как свойство конкретного, характеризует выражение ценности, и это-то делает его понимание трудным». Но откуда Маркс взял, что этот абстрактный труд не является свойством конкретного, как же тогда товары могли бы иметь цены, если бы они не имели ценности (индивидуальной) до превращения в денежную форму, хотя бы идеально? Все эти рассуждения были бы совершенно непонятны в устах Маркса, который лишь оперирует диалектическим методом, но не разделяет же взгляда, что абстрактные идеи гуляют по белому свету и воплощаются в конкретном, если бы здесь у Маркса в формуле: абстрактный труд — меновая ценность — относительная ценность — денежная ценность не было предположено уже, что абстрактному труду, затрате труда вообще, предшествует конкретный, что он абстрагирован от последнего. Получив выражение в сознании людей, как меновая ценность, этот абстрактный труд объективируется, как относительная ценность, в конкретном труде товара-эквивалента и, далее, в конкретном труде денежного товара — золота. Наш абстрактный труд, таким образом, не с неба свалился, а очень прозаического, земного происхождения. Он — затрата труда вообще: прядильщиком и портным в их работах…</ref>.

Несогласованности у Маркса произошли оттого, что он оставляет в стороне ''источник'' ценности, когда анализирует ''проявление'' ее в ''меновом'' хозяйстве, ее ''относительную'' форму. Ценность, являющаяся отражением в нашем мышлении, в нашем сознании затраты человеческого труда в ''данном'' продукте, т. е. общественной формой, имеющей материальное содержание, получает в ''товарном'' мире существование, отдельное от ''своего'' продукта, и это проявляясь в другом материальном содержании, в другом продукте. Ценность как «абсолютная», как отношение к ''труду,'' проявляется как относительная, как отношение продуктов, товаров. Когда Маркс говорит о «видимой», «воображаемой», «мистифицированной» и т. п. материализации ценности, то он имеет в виду именно ''относительную'' меновую ценность и ее формы, включая денежную. Она, действительно, объектирована в вещи, в то время как абсолютная — непосредственно материальна. «Потребительная ценность» или благо ''имеет ценность'' только потому, ''что труд овеществлен, материализован'' в нем», — говорит нам Маркс («Капитал», т. I, изд. 1, 4 стр., подчеркнуто Марксом). Как, ценность материальна! — воскликнет иной комментатор. Разве конкретный труд создает ценность? Разве Маркс нас не учит, что ценность образует абстрактный труд, а такой труд разве материален? Это побуждает нас рассмотреть ''какой'' труд — источник ценности.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

«Меновая ценность, — говорит Маркс, — представляется нам в меновом отношении товаров, как нечто совершенно независимое от их потребительных ценностей» («Das Kapital», I, 6 S.). Если поэтому абстрагировать от последних, то общее, что представляется в меновых ценностях товаров, это — их ценность. В то же время абстрагирование от потребительной ценности отдельного товара, продукта труда» отвлечение от его конкретных, полезных, свойств оставляет в нем лишь то, что он — кристаллизованный абстрактно человеческий труд. Отсюда вывод, что этот труд и делает товар ценностью. Такой способ выявления сущности ценности стал мишенью нападок на Маркса. Оставим в стороне Бем-Баверка, упрекавшего здесь Маркса в «кунстштюке» (от нем. «Kunststück» — трюк, фокус, — ''Оцифр''.): взял, мол, продукт труда, конечно, труд тогда и получается в остатке. С ''этой'' стороны все логически безупречно у Маркса: товар и продукт труда не одно и то же; далее, нельзя начинать анализ ценности с товаров, не являющихся продуктами труда, не ''являющихся'' поэтому и ценностями, но ''имеющих'' лишь цены. Больше внимания заслуживает здесь Книс. На нем мы и остановимся.

Почему Маркс абстрагирует от потребительной ценности? — спрашивает Книс. Все основания за абстрагирование от труда, который не может служить основой эквивалентного обмена в виду его разнородности. Абстрагированием от ''различий'' потребительных ценностей, сведением различных потребительных ценностей к общей потребительной ценности, вот что уравнивает блага и устраняет, по Кнису, препятствия, на которые наткнулся Аристотель. Так ли это? — Несомненно, что потребительная ценность так же общее свойство товара, как и меновая, но оно, как мы уже отметили, не характерно для товара. В разбираемом месте Маркс ищет в товарах общее единство, «отличное от их существования, как потребительных ценностей»; но отличие меновых ценностей от потребительных, несомненно, не одно и то же, что «совершенная независимость» их. Правда, у Маркса здесь речь идет о проявлении меновой ценности в виде ''относительной'', в потребительной ценности ''другого'' товара, и в этом смысле независимо от потребительной ценности собственного товара, чего Книс не заметил. Но это не одно и то же, что «совершенно независимо»; правильнее было бы сказать ''отдельно'' от своей потребительной ценности. И в другом месте Маркс говорит: «Как ни важно для ценности существование в какой-нибудь потребительной ценности, так для нее безразлично, в какой она существует, как показывает метаморфоза товаров» («Das Kapital», I, 156 S.). Однако и это положение может быть принято лишь cum grano salis: реализация ценности очень часто зависит, в ''какой'' потребительной ценности она существует.

Объяснение подчеркивания Марксом независимости меновой ценности от потребительной следует видеть в известной степени в том, что в отличие от буржуазной экономии, выдвигавшей ''единство'' потребительной ценности и меновой в товаре и затушевывавшей противоречия между ними, он считал важным выдвигать их противоречия, как характерную особенность капиталистического производства. Но в качестве гегельянца он прекрасно знал и указывал на ''внутреннюю'' связь меновой и потребительной ценности при всей их ''внешней'' независимости и ''противоположности''.

Тем не менее, непоследовательности в определении Марксом отношения между потребительной ценностью и меновой отрицать нельзя. Интерес поэтому представляют замечания, сделанные Марксом в одном из писем к Энгельсу (от 25/VII–1877 г.) по поводу критики «катедр-социалиста» Книса. Указав последнему, что у него, Маркса, речь идет не о потребительных ценностях, а о товарах, что забывает Книс, и что он вовсе не желает в уравнении ценности «свести потребительные ценности к ценности», как это думает Книс, Маркс иронически спрашивает по поводу уравнения Книсом различных потребительных ценностей ''сведением их к общей потребительной ценности:'' «почему не свести лучше прямо к весу?» Вот этот-то вопрос очень характерен для Маркса: потребительная ценность, как мы отмечали уже у него то же, что природное свойство товара, что вес, и это в отличие от меновой ценности, свойства общественного.

Если вещи выражают свою тяжесть в железе, то это потому, что у них общее природное свойство — тяжесть; поэтому-то железо и может выражать собою вес. Мы, таким образом, и в мире физическом измеряем свойства вещей относительно… Измерение ценности одного товара в потребительной ценности другого — дело аналогичное, но глубоко различное, отвечает на это Маркс. Ценность — это «над-естественное» (übernatürliche) свойство вещей; это «нечто чисто-общественное». Общественное — несомненно, но связано ли это свойство с природой вещей, со свойством тел? — Абсолютно не связано, «безусловно отлично», — отвечает Маркс. И тут же сам указывает, что «в эквивалентной форме потребительная ценность выражает ценность». Разве это было бы мыслимо при отсутствии всякой связи между потребительной ценностью, по-Марксу природой, и ценностью — только обществом? «Эквивалент имеет силу лишь внутри менового отношения», — отвечает на это Маркс. Хорошо, но это свойство вещи возникает не из отношения вещей, а наоборот, проявляется в отношении: «сила вещи это нечто, вещи внутренне свойственное», — указывает сам Маркс Бэли по поводу его «покупательной силы» товара («Theorien», III В., 167 S.)… Однако в разбираемом нами месте «Капитала» (I т., 23 стр.). Маркс это забывает и делает лишь тот вывод, что эквивалентная форма дает повод буржуазной экономии думать, что «товар приобретает эту форму — свойство непосредственно обмениваться — из природы, как и свойство быть тяжелым или теплым». Это, конечно, грубая ошибка со стороны буржуазной экономии, но ошибается и Маркс, считая, что ценность не связана с природой, конкретным трудом, считая, что потребительная ценность — то же, что тяжесть и тепло…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Потребительная ценность и меновая — это две совершенно различные оценки ''людьми'' одной и той же вещи: первая — с точки зрения ее особой полезности и вторая — с точки зрения затраты труда на ее приобретение. Чтобы такая оценка могла иметь место, нужно, во-первых, чтобы был налицо объект, и, во-вторых, субъект — общественный индивидуум. Конечно, речь у нас может идти лишь о ''массовом'' индивидууме, психология и действия которого определяются условиями его жизни вместе и в связи с другими. Ошибочны поэтому утверждения Маркса, что «потребительная ценность — это природные свойства вещей, полезные для природной потребности человека» или что «потребительная, ценность выражает природное отношение между людьми и вещами» («Theorien», III В., 355 S.). Товар и как потребительная ценность имеет общественное существование. Конечно, товарный обмен не есть отношение природных свойств вещей. Конечно, он не есть отношение между природными свойствами вещей и природными потребностями людей, а явление общественное. Но потребительная ценность товаров — это не одно и то же, что вес их: она имеет и общественный характер. Маркс поэтому неправ, когда «общественное существование» признает местами «лишь за меновой ценностью».<ref>Для доказательства различия между меновой ценностью и потребительной Маркс указывает, что «до сих пор ни один естествоиспытатель не открыл, благодаря каким естественным качествам нюхательный табак и картины эквивалентны друг другу в известных пропорциях». Это верно. Но ни один естествоиспытатель не открыл также, почему нюхательный табак, не потеряв своих природных свойств, вышел из моды, и почему картины первоклассных мастеров теряют свою потребительную ценность в стране, где, по причинам отнюдь не природного свойства, нельзя достать достаточно хлеба. Любопытно, что Зиммель, повторяя, что нельзя открыть хозяйственной ценности в предметах, как их пи исследовать, объясняет это тем, что «ценность — исключительно отношение обмена»; он знает лишь ''относительную'' ценность — продукт обмена. В другом месте мы у Маркса читаем: «Потребительная ценность вещи реализуется для человека без посредства обмена, т. е. в непосредственной отношении между человеком в вещью, а ценность, наоборот, в обмене, т. е. в общественном отношении» (47 стр.). Спрашивается: не «реализуется ли» вместе с потребительной ценностью человеком непосредственно и ценность, когда он лично съедает или производительно потребляет вещь? И, наконец, не Маркс ли сам говорит, что в товарном мире вещь может «реализоваться» как потребительная ценность, лишь пройдя через ''обмен'', лишь «реализовавшись» прежде, как ценность. Попытка Маркса противопоставить потребительную ценность, как природу, трудовой ценности, как обществу, и здесь не может быть признана удачной. Потребительная ценность, конечно, не характерна для общественного производства; это свойство трудовой ценности: она обща всем эпохам, при этом характер ее меняется…</ref>

И потребительная ценность и трудовая ценность общественно-природного происхождения. И та и другая ценность свойственны всем общественным формациям. Разве лишь сознание человеком полезности предмета естественно, а сознание человеком затраченной им силы для производства предмета не столь же естественно? Это — две различные оценки, свойственные всем общественным эпохам, только проявляются они в них различно. Люди научились абстрагировать и измерять раньше, чем торговать. Понятие веса возникло в связи с ощущением силы тяжести, а не от взвешивания предмета на весах; понятие ценности возникло от сознания ценности затраты человеческого труда, а не от ''обмена'' своего труда на чужой.<ref>Заметим кстати, что если Аристотель считал потребительную ценность природой, а меновую — обществом, то это еще понятно: у него меновая ценность — это полезность для обмена. Естественно, что у него ценность связана с товаром. Но ведь то понятие ценности, которое ввели классики, связано с затратой труда, а не с обменом.</ref>

Критикуя Бэли и др., Маркс в «Теориях» разбирает происхождение слов Wert и value в различных языках, опираясь на одного бельгийского этимолога. Оказывается, Wert ценность (по-санскритски: wer, wertis) означает собственное свойство вещи; value (по-санскритски wal), означает силу… Меновая ценность, говорит он здесь, совершенно независима от предметных свойств вещи, ценность же, это — собственное ее качество, virtus. Но ценность у Маркса здесь то же самое, что потребительная ценность. Он так и говорит: «Первоначально ценность только и означала потребительную ценность вещи для людей. Меновая ценность это позже — с развитием общества, его создавшим — пристегнутое к слову ценность = потребительная ценность значение» («Theorien», III В., 355 S.).

Это-то и ошибочно. И первоначально ценность и потребительная ценность были ''различными'' оценками, но неотделимы от ''данной'' вещи. Корень wer означает на всех языках, начиная с санскритского, защищать, любить, уважать, ценить… В корне wal (value, valor) кроется сила. И ценили в вещи не только качества ее для потребления, но и затраченную на нее силу. Чем больше примитивный человек ценил вещь, как полезную, тем больше он тратил сил на ее добычу. Здесь не было противоречия между ценностью и потребительной ценностью, наоборот, они были связаны в данной вещи. Понятие ценность могло поэтому в то время охватывать оба значения. После ''трудовая'' ценность превратилась в ''меновую''. Последнюю не «пристегнули» к ''потребительной'', а наоборот: она все больше ''отделялась'' от нее.


=== 6. Историко-этнографический экскурс ===

Исторически и этнографически доказано, что обмену между племенами предшествовали другие формы перехода благ из рук в руки: захват и дележ, дарение, призы в состязаниях, дань… Не может быть сомнения, что эти формы перехода вещей были связаны с оценкой их. Забирали, дарили и требовали с покоренных народов вещи, имевшие ценность в глазах присваивавших их. Что первоначально лежало в основе оценки? — ''Потребительная'' ценность, отвечают обычно. При военных набегах и грабеже, где нет речи о возмещении, это естественно, хотя делили награбленное далеко не всегда по потребностям участников; ограбленные же, конечно, знали, как трудно им будет опять завести взятое у них<ref>''H. Sieveking'' в своей работе: «Entwicklung, Wesen etc. des Handels», изд. Grundriss d. Socialökonomik, 1925 г., V Abt; 12 S., указывает на пример «организованного грабежа»: так, лесные жители Африки нападают па поля соседей, забирают плоды в возмещение оставляют свою охотничью добычу.</ref>. При ''дарении,'' которое было ''взаимное'', принималась уже, несомненно, во внимание не только полезность вещи, но и трудность ее доставания. Эта ''двойная'' оценка была непосредственно в ''данной'' вещи, была нераздельно в ней, но все же была. Во времена Гомера мы видим точное перечисление вещей подаренных, в полном сознании их ценности. Оценивали каждую вещь отдельно в ее потребительной ценности и, конечно, количественно: столько-то мантий, покровов, невольниц, золота. Считали хорошо, так как не хотели проиграть, когда наступала очередь отдаривать.

Таковы данные, сохранившиеся и о Вавилонии, и Египте, относящиеся к XV ст. до Р. X. Дарение, как хозяйственный институт, предшествовавший обмену, явление широко распространенное среди первобытных народов.

При совместном же производстве, при общей добыче — на охоте или рыбной ловле — делили продукт между участниками в работе, причем принцип: каждый по способностям и каждому по потребностям отнюдь не является правилом в первобытном обществе. Наблюдаются известные формы распределения между членами племени, членами семьи: жены отдают часть продуктов своего труда мужьям, младшие — старшим, все вождям и т. д.<ref>См. ''Felix Sоmlo'' — «Güterzirkulation in der Urgesellschaft». 1909г. Недостаток Сомло в том, что он смешивает распределение продуктов внутри племени и между племенами Güterzirkulation с обменом, что ''не одно и то же''. Дарение отлично от обмена, хотя бы последний, возникнув, и по Бюхеру «еще долгое время нес черты дарения». (''К. Вüсhеr'' — «Volkswirtschaftliche Entwicklung stufen». Изд. «Grundriss d. Socialökonomik,I Abt. 1924,9 S.). Заметим заодно, что искусственность Бюхеровской картины происхождения и развития хозяйственных форм достаточно выяснена в литературе, и в частности спекулятивным измышлением является его первобытное хозяйство индивидуального добывания пищи. Но, с другой стороны, ошибочна и картина идиллического первобытного коммунизма, обычно встречаемая в социалистической литературе. Кунов также указывает, что у первобытных тасманцев и австралийцев земля общая, «но все то, что отдельный человек приобретает своей силой, трудом, — его собственность. Когда многие мужчины вместе охотятся, то им всем и принадлежит добыча. Но даже и в этом случае не все участники имеют одинаковые притязания на нее. Кто больше содействовал результату, тот имеет право и на большую долю». В тех случаях, когда наблюдается потребительский коммунизм, он вызван здесь необходимостью; коммунизм — по нужде. Еще более была развита собственность на орудия и продукты труда у стоявших на более высокой ступени развития знавших уже торговлю я деньги индийских племен американского северо-западного побережья. (См. ''Н. Сunоw''— «Allgemeine Wirtschafts-geschichte». 1926 г. I В., 77–78, 142 Ss.).</ref>. Имеет место и право наследована, распределение имущества умершего, его оружия, орудий производства, между ближайшими родственниками. ''Личная собственность'' на орудия производства — накопленный труд — обычное явление. Все эти явления меньше всего, конечно, говорят за то, что затрата труда не принималась во внимание в те времена при оценке продукта: Ссылаясь на Маурера, Маркс в одном месте замечает, что древние германцы величину моргена земли исчисляли по рабочему дню, труду мужчины. Однако вероятнее считать, что и до обмена люди оценивали свой труд больше в продуктах своего труда, чем в рабочем времени. И положение Маркса, что «определение людьми потребительных ценностей, как ценностей, есть такой же их общественный продукт, как язык», следует отнести и к доменовому периоду.

При оценке даров труд мог играть второстепенную роль, принимая во внимание, что дарились излишки и обычно зажиточными людьми, вождями, которым это доставалось более или менее легко путем хищения, дани или эксплуатации чужого труда. Однако в тех случаях, когда мы имеем перед собой наложение дани на покоренных, податей — на своих соплеменников, повинностей — на порабощенных, это обложение измерялось. Ведь и в рабство стали брать тогда, когда увидели, что покоренные своим трудом дают больше, нежели потребляют, т. е. на известной ступени развития производительности труда. И платившие натуральные повинности государству, в древности ли (в Египте, Вавилонии, Индии или Китае) или в позднейшее время в европейских странах знали хорошо, сколько это им стоит труда.

Указанных выше форм распределения, предшествовавших обмену между племенами, Маркс не касается, но он указывает мимоходом в «Theorien», что собственность, базирующаяся на труде «изолированном или социальном», возникла в обществе со времен выхода человека из животного состояния. Интересно также его замечание в III томе «Капитала» по поводу того, что в господствующем капиталистическом хозяйстве и некапиталистический производитель проникается капиталистическим способом расчета. При этом он ссылается на Бальзака, который в своих «Paysans» нарисовал, как крестьянин выполнял различные работы даром для ростовщика, «не считая, что он ему дарил что-либо, потому что его собственная работа не стоила ему никаких наличных расходов». Но этот крестьянин считал, как капиталист, древний же крестьянин и средневековый не считал своего труда даровым<ref>«Попробуйте сверх определенной меры урывать у крестьян продукт их сельскохозяйственного труда и, несмотря на вашу жандармерию и вашу армию, вам не удастся их приковать к их полям», — писал Маркс В. 3асулич (см. «Архив К. Маркса», т. I, стр. 274).</ref>.

Какой вывод мы можем сделать из этого экскурса? Категории товарного мира нельзя, конечно, переносить на эпохи натурального хозяйства. Не было ''цен,'' не было ''меновой'' ценности, не было ''товарной'' ценности. Но и тогда была оценка продуктов труда не только с потребительной стороны, но и со стороны затраты на них труда, ''и в этом'' смысле была и тогда ценность общая по содержанию с нынешней. Трудовая ценность ведет свое летоисчисление, можно сказать, со времен грехопадения: «в поте лица своего будешь добывать хлеб свой»…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

История и этнография показывают нам, что рядом с хищением, дарением и данью уже очень рано появляется и обмен. Данные определенно говорят, что обмен первоначально возникает между ордами, кланами, племенами, и это в силу естественных условий: различий географических, геологических, климатических, и пр. Вначале происходит обмен продуктами природы, позже — и продуктами труда. Характерно при этом, что в начале редко обмениваются продуктами питания — это предметы собственного хозяйства, происходит большею частью обмен орудиями производства, оружием, предметами украшения, сырьем.

В какой бы форме ни совершался обмен у первобытных народов, был ли он «немой», — что вовсе не является первоначальной формой, — коллективный (как у австралийцев или американских индийцев) или совершался отдельными лицами (например, у Веддов), велся ли он только вождями, по полномочию кланов, или потому что в их руках скоплялись излишки от дарений, обложения или грабежа, — во всех этих случаях обмен продуктов носил вначале потребительский характер. И так как обменивались тогда обычно излишки, то и затрата труда могла вначале играть при этом второстепенную роль. На это указывает и Маркс в «Критике», и в «Капитале», об этом говорит и К. Бюхер, хотя это отнюдь не во всех случаях может быть доказано.

По мере того, как мы переходим к менее примитивным народам, мы встречаемся и с более регулярным обменом. Меновая торговля превращает продукты в товары. Продукты, находящиеся в избытке, приобретают аристотелевскую «полезность для обмена». Но эта меновая полезность или ценность на первых порах не отделена от потребительной ценности продукта. Предмет обмена не имеет еще формы, ценности, независимой от потребительной ценности; это не значит, однако, что трудовой ценности нет, что существует только потребительная ценность или, что последняя источник первой. В более развитом товарном обмене и, далее, в товарном ''обращении'' продуктов натуральных хозяйств, производящих для себя, как это мы имеем в торговле капиталистических стран с примитивными Азии или Африки, где имеет уже место обмен по ценности, отделенной от потребительной, где происходит обмен эквивалентов и как ''меновых'' ценностей, сбыт продуктов по действительным их ценностям, по ''количеству'' затраченного на них труда, все же не имеет еще решающего значения для производителей-продавцов. Они производят не для продажи: они обменивают избытки для своих потребительских целей. Короче говоря, здесь и ''производители'' подходят к обмену продуктов с потребительской точки зрения, а не коммерческой. Только там, где выступает купец, как посредник, имеющий своей целью ''меновую'' ценность, там продажа им приобретенных продуктов, по ценностям, по количественным эквивалентам, приобретает значение. Еще более это имеет место там, где на сцену появляется ''товарное производство,'' ради меновой ценности…

Адам Смит, конечно, неправ, говоря, что у человека врожденная склонность к обмену: первобытный человек не обменивает. Однако и Бюхер отнюдь неправ, говоря, что дикарь питает отвращение к обмену: он, мол, не входит в обмен потому, что «нет общепринятого мерила и вследствие этого приходится опасаться обмана»<ref>Утверждение К. Бюхера (см. его «Возникновение народного хозяйства»), что дикарь вообще боится обмена, ошибочно: дикарь боится обмена ''с европейцами'', на что у него было достаточно оснований.</ref>. При дарении тоже был возможен обман, и все же оно было сильно распространено; при том, по-Бюхеру же, «мораль» у дикаря вовсе не высока. Но вот черта примитивного обмена, на которую указывает Бюхер: «продукт труда представляет как бы частицу того человека, который его произвел и кто отдает его другому, отчуждает частицу своего “я” и дает злым духам власть над собой. И в древнем мире, и в течение всего средневековья обмен носит публичный характер, совершается при свидетелях с употреблением символических форм» (55 стр.). То же самое мы находим буквально и у Зиммеля. Если это толкование психологии дикаря-производителя при обмене верно, то это явление говорит за то, что затрате труда он придавал больше значения, чем это обычно ему приписывается, в том числе и Бюхером. С другой стороны, тот факт, что развивавшаяся из случайного обмена между племенами и пр. торговля носила долгое время публичный характер, является достаточным доводом против субъективистов, т. к. показывает, что и тогда, когда потребительская оценка доминировала в обмене, играла роль не индивидуальная, субъективная, а общественная, т. е. объективная оценка.

Не следует, однако, хватать через край и приписывать публичность обмена, контроль над ним в средние века, «коммунистическим началам», которые еще были живы в обществе благодаря германской марке, что делало не только крестьянина, но и средновекового купца по существу «товарищем», а не «индивидуалистом». Так рисует дело Энгельс в своем «Ergänzung zum III В. Das Kapital»<ref>«Die Neue Zeit», 1895/96. I В. 39 S.</ref> при объяснении возникновения коммерческой нормы прибыли. Контролирование торговли в это время следует в большей степени приписать личной зависимости, которая характеризует тогда все общественные отношения, и необходимости оградить обменивающих не только от обмана, но и просто от грабежа. Купец в древности и в средние века — пират, грабитель в прямом смысле слова. И не столько «коммунистический дух», сколько необходимость связать социально естественно развившееся общественное разделение труда между различными местностями, — странами, городом и деревней — и необходимость обеспечения обмену мирного течения, — вспомним роль чужеземца в истории развития торговли и враждебность к нему, — вызвали потребность как в социальной организации, контроле над обменом, так и в возникновении купеческих товариществ<ref>Характерно, что в древней Мексике мы встречаемся с явлениями, аналогичными европейскому средневековью. Мексиканцы ко времени их открытия стояли уже на довольно высокой ступени развития. Здесь имело уже место производство для обмена. Внешняя торговля велась общинами (calpulli) через специальных лиц (puchteca). Но она была не безопасна: нападали на караваны носильщиков в пути, купцов встречали враждебно па местах сбыта; они поэтому со своими носильщиками путешествовали не одни, а в компании с другими купцами из своего племени, образуя товарищества, «гильдии»… (''Н. Cunow,'' I.с., 277—279 Ss).</ref>.


=== 7. Абстрактный труд и ценность ===

Если отбросить от всех видов работ то, что их отличает друг от друга, а то, что остается, объявить трудом, создающим ценность, то получается лишь ''негативное'' определение, — указывает Зиммель в своей «Philosophie des Geldes». «Все, что действительно тогда остается от труда, никоим образом не соответствует, как это могла бы представить заманчивая аналогия, физическому понятию энергии, которая в своей количественной неизменности может выступить то как тепло, то как электричество, то как механическое движение; здесь возможно, во всяком случае, математическое выражение, которое представляет общее всем этим специфическим явлениям, а эти — как выражения этого одного основного факта». К человеческому труду, как источнику ценности, это неприменимо, — говорит Зиммель. Отсюда и вывод у него: «Утверждение, что всякий труд это труд просто, и как таковой основа одинаковой ценности, является неосязаемым и абстрактно пустым» (441 стр.).

Зиммель прав, что определение труда, как образователя ценности, путем указанной выше абстракции — лишь ''негативное''. Но Маркс знал это не хуже Зиммеля. Он сам упрекает классиков в том, что они недостаточно исследовали той ''определенной'' формы, в какой труд представляется, как единство товаров, что они ограничились лишь открытием, что это единство — труд в абстрактной форме, но не дали ''позитивного'' определения труда, создающего меновую ценность. Поэтому-то Рикардо, указывает Маркс, и не понял сущности денег. Основательна или неосновательна критика Маркса классиков и в частности Рикардо в этом пункте мы увидим далее. Здесь нас интересует другой вопрос.

В «Misere de la philosophie» (1847 г., 95–96 стр.) Маркс сам указывает, что не ''всякая'' абстракция — ''анализ''. Абстрагированием от всех индивидуальных конкретных свойств тела, от его отличий по содержанию и форме, мы получаем «логические категории, как субстанцию», говорит он. «Метафизики же воображают, что, делая такие абстракции, они анализируют, и что, удаляясь от предметов, они все более проникают в них». Иногда Маркс на первых страницах своего «Капитала» путем ''такого'' абстрагирования получает «сгусток» труда, «как субстанцию ценности», то он, конечно, тоже еще не анализирует, а только абстрагирует. Но он на этом не останавливается, а тут же переходит к действительному анализу, на путь ''иной'' абстракции. Абстрагируя от отдельных признаков, он выдвигает общие, которые характеризуют функциональную связь. между явлениями и вещами. ''Такая'' абстракция, ведя путем ''анализа'' конкретного от единого к общему, свойственному различным явлениям, приводит не к «пустым» «тонким», общим понятиям, а к сложным в своей простоте. Такие «абстрактные понятия, поскольку они действительно выдвигают общее, представляют это “общее”, или выделенное путем сравнения общее, которое само многообразно расчлененное, расходящееся в различные определения» («Einleitung zur Kritik», XV S.). Следуя логике Гегеля, Маркс, таким образом, задолго до Лотце и Кассирера ясно указал, что такая абстракция от многообразия дает возможность понять единство во множественности, многообразии. Чем сложнее обстановка, чем больше охватываемый нами мир явлений, тем вырабатываемые нами общие понятия сложнее в своей простоте. «Самые общие абстракции возникают вообще при наиболее богатом, конкретном развитии, где одно оказывается общим многому, общим всем» (l. с. XL). Такой метод и привел его к ''позитивному'' определению абстрактного труда; насколько оно было исчерпывающе, — это другой вопрос, на который отвечаем позже.

Зиммель, конечно, прав, когда указывает, что нельзя измерять труд как образователя ценности путем взвешивания затраченной энергии, приемами физики, но он ошибается, если думает, что научная теория трудовой ценности собиралась это когда-либо делать. Проекты различных экономистов ввести у нас «трудоэнергетические единицы», «энед» и т. п. нельзя, конечно, принимать всерьез. Оценка труда экономическая — иная<ref>В двух письмах к Марксу, относящихся к декабрю 1882 года, Энгельс касается вопроса: как человек, получающий в пищу определенное количество энергии, может в своем труде оставить большее количество, особенно, если принять во внимание, что заметная часть воспринятых им калорий пропадает в организме, а затем и при превращении их в новые формы энергии. После ряда неуверенных рассуждений Энгельс приходит к заключению, что лишь в сельском хозяйстве происходит накопление энергии благодаря труду. ''С этой'' точки зрения, заметим мы, физиократы были бы правы, считая, что прибавочная ценность создается лишь в сельском хозяйстве. Мы, однако, оставим здесь в стороне естествоиспытательские рассуждения Энгельса, заметим лишь, что он не указывает на то громадное значение кислорода, которое человек поглощает при своей работе. Новейшие исследовании (английский физиолог Hill) показали, что взрослый человек при усиленной работе поглощает около 4 литров кислорода в минуту; усиленная работа выражается в усиленном дыхании, усиленном кровообращении, что требует усиленного поглощения кислорода. Работа человека колоссальна, она выражается в частях лошадиной силы: при усиленной, например, гребле человек может поглощать 7 литров кислорода и развить работу в 2263.1 ''мкг'' в минуту (т. е. <math display="inline">6\frac{1}{2}</math> лошадиной силы = 75 ''мкг'' в секунду). «При творческой работе мысли тратится весь организм: отдельные органы жертвуют своими особыми желаниями в интересах мозга, весь человек работает» (см. Prof. Atzlеr — «Die Grenzen der menschlichen Leistungsfähigkeit». В. T. 25/XI–1928 г.). Роль кислорода при работе выяснена, и то не вполне, лишь современной ''биохимией''.

Что нас здесь интересует, и в чем Энгельс безусловно прав, — это то, что ''физическая'' работа человека и ''экономическая'' не одно я то же, что «вычислить ценность энергии по издержкам производства у молотка, винта или иголки — вещь невозможная», и что «желать экономические отношения выражать в физических мерах невозможно» («Briefwechsel». IV В. 501 S).</ref>. Как философ, Зиммель знает, что качество переходит в количество и наоборот, и потому не ставит в вину трудовой теории, что она сложный труд сводит к простому. Но что такое простой труд, создающий ценность, и он не понял, воображая, что это только мускульный. Он в данном случае разделяет судьбу очень многих критиков этой теории — вспомним у нас гр. Витте, — уверявших, что, по Марксу, лишь физический труд — создатель ценности. Утверждение Адама Смита и Рикардо, что ''всякий'' труд, труд просто — образователь ценности, отнюдь не базировалось у них на том, что все люди равны, как это фантазирует Зиммель. Все люди — люди. Это несомненно. Но также несомненно и то, что одни по природе сильнее, другие слабее, одни умнее, другие глупее. И теория классиков вовсе не говорила, что труд всех людей одинаков по своей ценности; под одинаковостью труда они понимали отсутствие различия в образовании ценности между различными видами труда; и мануфактурный, и сельскохозяйственный и транспортный труд как части ''совокупного'' общественного труда ''одинаково'' создают меновую ценность. В ''этом'' смысле у классиков всякий труд — образователь ценности. Ввиду же неравенства труда различных людей по качеству — в смысле интенсивности, производительности и подготовки — классики и ввели понятие необходимый труд, конечно, общественный.

Маркс ставит себе в заслугу лишь то, что он впервые дал ''полный анализ характера'' труда, образующего ценность. Действительно, уже на той странице, где Маркс, следуя спинозовскому determinatio est negatio, дает злополучное негативное определение труда как образователя ценности вслед за Hodgskin’ом («Labor defendet against the claim of capital», 1825 г.) указывает на целый ряд ''положительных'' признаков этого труда. И как раньше в 1865 г. в своем докладе английским рабочим «Наемный труд, прибыль и пр.», он в «Капитале» указывает, что различные индивидуальные работы составляют в обществе, в силу разделения труда, части целого — общего, совокупного труда; всем им свойственно то, что они человеческий труд и ценность создают они постольку, поскольку предоставляют средний труд, совершаемый средней рабочей силой, в данном обществе, при чем этот труд простой, обыкновенный труд unskilled (необученной) рабочей силы. Различнейшие работы, заключенные в товарах, должны быть сведены ''к такому'' труду, чтобы быть сравнимы ''количественно'' рабочим временем, так как сведение их к такому простому труду делает их одинаковыми. Рабочее время, измеряющее их, должно быть ''общественно-необходимым в том смысле,'' что оно соответствует существующим в данный момент в обществе средним нормальным условиям производства ''данного'' товара, общественной средней степени ловкости и интенсивности затрачиваемого на него труда. Понятие общественно-необходимого труда не Марксом открыто и не Рикардо, как это говорит Энгельс в «Анти-Дюринге». «Необходимый и обычно применяемый труд» выдвинул уже в первой половине XVIII в. один анонимный классик, на что указывает сам Маркс<ref>В виду двоякого смысла, вкладываемого Марксом в термин общественно-необходимое рабочее время, — понятие ''необходимого'' рабочего времени, как оплачиваемого зарплатой, мы оставляем в стороне, — что часто толкуется неправильно, заметим: общественно необходимое рабочее время — это то среднее время, которое нужно для производства данного продукта в данной стране на данной ступени развития общественных производительных сил труда. Если эта сила прогрессирует, то и это рабочее время уменьшается. При данной ''количестве'' произведенных продуктов это общественно необходимое рабочее время, а с ним и рыночная ценность, определяется преобладающими, по условиям производства в данной отрасли, предприятиями, т. е. работающими в лучших, худших или средних условиях. Но товарное производство — стихийное, предложение продуктов может не соответствовать спросу, тогда оказывается, что общество затратило на производство данного продукта больше или меньше времени, чей ему нужно, хотя время, необходимое для производства данного продукта, и не изменилось. Рыночная цена каждого экземпляра товара поднимется или упадет тогда в цене по сравнению с рыночной ценностью или ценой производства. Итак, если изменяются издержки производства данного товара, то изменяется ценность, а вместе с нею и цена, т. е. изменяется общественно-необходимое рабочее время в первом смысле; если же нарушается равновесие между количеством произведенного продукта и спросом на него, то изменяется цена при оставшейся неизменной ценности, т. е. изменяется общественно-необходимое рабочее время во втором смысле. Таким путем — отношением цены к ценности, показывающим отношение общественно-необходимого рабочего времени во втором смысле к общественно-необходимому в первом смысле — отдельный, производитель узнает, много ли или мало он произвел данного продукта; таким путем устанавливается законом конкуренции равновесие в распределении существующего у общества рабочего времени между различными отраслями производства соответственно спросу на различные продукты. Это — процесс, конечно, в идеальном разрезе, в действительности все обстоит не так просто и гладко. Но может случиться, что, несмотря на преобладание в данной отрасли труда, работающего при лучших условиях, величина ценности, соответственно цены производства, определится трудом, вложенный при худших условиях. И это в силу установившегося по тем или иным причинам, на больший или меньший, срок недостаточного производства в данной отрасли. В таком случае общественная потребительная ценность, спрос, влияет непосредственно на общественно-необходимое рабочее время в первом смысле. Но и в этом случае, конечно, нельзя говорить, что общественная потребность создает ценность: она влияет лишь на ''изменение величины'' ее.</ref>.

Вернемся снова к Зиммелю. «Можно бы упрекнуть теорию трудовой ценности, — говорит он, — что она базируется на типичной ошибке что труд сначала и в основе — труд вообще, и только после этого выступают в известном смысле, как определения второй степени, специфические свойства труда, чтобы сделать его этим определенным… Как будто бы человек раньше был человеком вообще, а потом в реальном отделении от него стал определенным индивидуумом!» Иначе говоря, по Зиммелю, получается впечатление, что общее, абстрактное предшествует в этой теории индивидуальному, конкретному. Однако несомненно, что и классики и Маркс исходили из реальных работ, как первичных, и настолько, что г. Шпанн даже и Маркса называет «индивидуалистом», «атомистом». ''В положительном'' своем определении Маркс ясно говорит, что «действительные», т. е. ''конкретные'' работы, сводятся в образовании ценности к «общему им характеру человеческого труда». Да, это только и соответствует его миросозерцанию. В безвыходное положение попадает сам философ Зиммель со своей ценностью как отношением, как функцией лишь обмена, со своими деньгами как символом. У него действительно оказывается, что нечто общее, абстрактное предшествует действительному, конкретному, и он тщетно старается выкарабкаться из «идеалистического» тупика различными философскими рассуждениями, на которых мы не можем, однако, здесь долго останавливаться (см. 181 стр.). Заметим лишь, что одно дело считать общее понятие продуктом мышления, уясняющего себе таким способом действительность, и совсем другое — творцом самой действительности, к чему съезжает Зиммель, апеллируя и к Платону.

Что говорит Маркс относительно абстрактного труда? — То, что у конкретных работ есть общее; это общее, однако, неотделимо от конкретного, оно поэтому реально. Абстрактно это общее только в том смысле, что для выявления его отвлекаются, абстрагируют от ряда частных признаков и выдвигают в явлениях, вещах общие, характерные для всех предметов данного рода признаки, которые опять таки существуют, реальны. Мы выделяем характерные для вещей ''функции'', общие этим вещам, определяющие их связь, и эти функции реальны, но мы ни на секунду не должны забывать, что эти функции не существуют ''независимо'' от материального. Если применить это к деньгам, то хотя наше сознание ценности денег с развитием их, связывается с их функциями, но ценность денег, вопреки Зиммелю, не от их функций зависит. Функции денег реальны, они носят общий общественный характер, и, тем не менее, не они создают ценность, как думают Зиммель и многие до и после него, начиная с Джона Ло, а сами лишь проявления ее. Функция — это потребительная ценность денег, но не источник ценности их, которая — товарного, материального происхождения.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Маркс, как мы заметили выше, упрекает классиков в том, что хотя они и дали анализ ценности и величины ценности и открыли скрытое в них содержание — труд, но не показали, почему это содержание принимает форму ''ценности.'' Маркс считает, что затрата труда и рабочее время, как мера ее, могли получить выражение ценности и величины ценности только в товарном мире, где обмен является связующим общественным звеном между отдельными, частными производителями. Для него в натуральном мире, производящем не для обмена, нет места для ценности, а есть только потребительная ценность, являющаяся природным свойством продуктов.

Защищаемый же нами взгляд состоит в том, что и в до-товарном мире наряду с потребительной ценностью существует трудовая ценность, что затрата труда вообще — ''содержание'' — и тогда получает выражение в ''ценности'',а рабочее время — мера затраты труда — в ''величине'' ценности. Труд конкретный оценивается и тогда двояко, но в известном количестве ''данного'' продукта, во-первых, со стороны результата его, созданной им потребительской ценности и, во-вторых, со стороны затраты его, созданной им ценности.

Классики (Тюрго и Адам Смит) все же объясняли, почему затрата труда выражается в товарном мире в относительной ценности. Адам Смит указывает, что примитивный человек не измеряет затраты труда в своих продуктах прямо рабочим временем потому, что измерение количеством осязательного предмета — товара, который он хочет иметь, естественнее, очевиднее для него, чем оперирование абстрактным понятием труда («Wealth of Nations», 1801 г., 43–46 стр.).

И Маркс указывает, что людей интересует вначале больше, сколько они могут получить чужих продуктов, чем сколько они затратили труда. Человек смотрит тогда больше глазом потребителя. Раз устанавливается на долгое время, сколько за одну вещь дают другой, то это кажется свойством вещей, а не оценкой их людьми. Так же отражается в сознании и изменение величины ценности вне зависимости от людей. Что оценка — людская, это понимали и Галиани и Тюрго; вопрос в том, как люди оценивают: субъективно или объективно, по потребительной ли ценности или трудовой, или по той и другой.

Адам Смит и Рикардо правильно объяснили выражение труда в ценности, выводя его из отношения общественного человека к ''затраченному им и другими труду,'' а не из отношения людей в обмене. Адам Смит и Рикардо, наконец, понимали, что абстрактный труд, создающий ценность, имеет своими признаками «одинаковость», общественную необходимость и «общность» отдельного труда с другими. Стоит только прочесть главу «Value and riches» у Рикардо, чтобы видеть, что общественная точка зрения, вопреки Каутскому, брызжет у него из каждой строки.

Маркс, однако, прав по отношению к классикам в том, что они ''недостаточно'' проанализировали ''относительную'' форму ценности. Показав, что ее содержание — труд, они все же не показали, почему это содержание проявляется в товарном обмене не прямо в рабочем времени, а необходимо в чужом продукте, относительно. Заслуга Маркса в том, что он показал, что только таким путем индивидуальный труд может проявить в обмене свой общественный характер, свою общность с трудом других индивидуумов. В обществе, где средства производства носят частный характер, где производство не непосредственно общее, где труд отдельного человека в обществе не непосредственно общий, где обмен — связующее звено между отдельными производителями, там затрата труда выражается в виде ''меновой'' ценности. Таким путем он мог показать, как меновая торговля, расширяясь, требует выделения ''одного товара,'' который бы и в товарном мире представлял ''непосредственно'' общий труд, как все остальные товары путем обмена на этот товар получают возможность обмениваться друг на друга, как всякий индивидуальный труд путем обмена на этот овеществленный общий труд может проявить свой общественный характер, и ценность, произведенная им, может стать общей меновой ценностью. Этого классики не выяснили, хотя они знали, что деньги представляют овеществленный труд.

Но, дав полный анализ ''относительной'' ценности, Маркс, в свою очередь, впал в крайность тем, что понятие ценность он рассматривает преимущественно через призму относительной формы меновой ценности. У него получается, что «лишь эквивалентное выражение различных товаров выдвигает специфический характер труда, образующего ценность, сведением различных работ к одному общему человеческому труду» (стр. 17). Он был бы прав, если бы сказал: — «труда, образующего ''меновую'' ценность».

Абстрактный труд не есть труд, существующий лишь в представлении, идеальный и, как таковой, образующий ценность: это конкретный, действительный труд, рассматриваемый лишь со стороны затраты человеческой силы, затраты труда вообще, при чем эта затрата в товарном мире имеет ряд характерных признаков, в силу которых она создает ''меновую'' ценность. Особый характер труда, в силу чего он создает по Марксу ценность — он не знает здесь другой кроме ''товарной'' — состоит в том, что он индивидуальный, свой общественный характер проявляет ''окольным'' путем, посредством ''обмена'' с другими, индивидуальными работами; и это он проявляет, как абстрактный труд, труд вообще. В натуральном же мире, — говорит Маркс, — общественная связь между производителями прямая, и выражается она в конкретном труде, а не в абстрактном; потому-то там и нет ценности. С этим нельзя согласиться. Это не согласуется и с тем, что Маркс сам говорит местами.

Абстрактный труд, в смысле затраты труда вообще, существует и в натуральном мире, поэтому и там есть ценность, но проявляется она не через обмен, а прямо. Когда Маркс говорит, что люди во всех состояниях интересовались рабочим временем, которое они тратили на добывание средств жизни, то что другое это означает, как не то, что они интересовались затратой труда вообще, абстрактным трудом? В «Einleitung zur Kritik» Маркс прямо признает, что абстрактный труд свойствен и до-товарным эпохам только в своей «интенсивности», и в своем «более полном внутреннем и внешнем развитии» он проявляется лишь в капиталистическом мире. Признаки: «безразличие» к видам труда, «одинаковость, общность» имеют место и в примитивном понятии абстрактного труда; в развитом же товарном мире они охватывают лишь более широкую, «конкретную совокупность работы». Различие ''общественной связи'' между производителями в расходовании их рабочей силы придает этим затратам различный характер и различное проявление. ''В этом'' смысле абстрактный труд обладает в различные эпохи и специфическими признаками. Короче, простое понятие абстрактного труда, свойственное неразвитому, в смысле разделения труда, натуральному миру, лишь частный случай более общего, сложного в своей простоте понятия абстрактного труда, свойственного капиталистическому миру. И «общее абстрактное определение труда подходит ко всем эпохам» (Маркс). А раз это так, то и ценность обща всем общественным формациям, и лишь меновая ценность свойственна товарному миру<ref>«Лишь только люди, каким бы то ни было образом, работают друг для друга, их труд получает общественную форму», — указывает Маркс. Но этого значит, что затрата труда получает общественную ценность, форма которой изменяется вместе с характером общественного производства: если в капиталистическом мире ценность — меновая ценность, то в коллективном хозяйстве она может стать распределительной. В III томе «Капитала» Маркс сам признает, что «даже после уничтожения капиталистического производства, но при сохранении общественного, определение ценности остается господствующим в том смысле, что регулирование рабочего времени и распределение общественного труда между различными группами производства становится существенным более, чем когда-либо» (2-я часть, 358 стр.).</ref>.

Анализируя труд, создающий ценность в товарном мире, Маркс в «Капитале» указывает, что отличительным свойством труда, создающим товар, является то, что он, индивидуальный, обладает свойством производить полезность общественную, продукты для других. Но это, как мы уже видели, не есть свойство лишь труда, создающего товар: и отдельный индивидуальный труд в крепостном хозяйстве создает продукт для других. Характерно, далее, для него то, что индивидуальный труд здесь свой общественный характер равенства с различными другими работами выражает в общем характере ''ценности'' «этих материально различных продуктов труда». Так этот процесс отражается в мозгу агентов его (I т., 37 стр.).

По Марксу выходит, что только труд, создающий ''товар,'' приобретает характер ''ценности,'' и таким путем выражает свою общественную связь. Это-то и неверно. Труд, создающий ''товар'', приобретает лишь особую форму ценности, ''меновую'' ценность; ценность же и «общего характера» имеет всякая индивидуальная затрата труда, целесообразная для общества и в ''натуральном'' хозяйстве. Отличие товаропроизводящего труда от труда, производящего натуральный продукт, — только в том, что первый проявляет свою общественную связь, свою общность только путем обмена, окольно, второй является общим непосредственно, если он производит для других<ref>Мы уделяем столько внимания вопросу о ценности как категории, свойственной не только товарному миру, в виду громадной важности этой проблемы, что выяснится и при освещении нами денег и капитала. Совершенно ясно, что средства производства и в натуральном мире перестают тогда быть лишь потребительными ценностями, но являются и ценностями, накопленными трудом вообще. Защищаемая нами точка зрения бросит полный свет и на то, как капитал в купеческой и процент приносящей формах, предшествующих капиталистическому производству, мог играть такую роль в натуральном мире, т. е. в общественных формациях, где производство продуктов имеет своей непосредственной целью удовлетворение потребностей, а не меновую ценность.</ref>.

Фетишизм товарного мира объясняется не тем, что труд впервые в нем принимает характер ''ценности;'' этот последний характер он имеет и в до-товарном мире. В фетишизме виновата ''форма'', которую приняла в товаре ''ценность'', — ''меновая'' ценность, развившаяся далее в денежную, капитальную форму… Маркс прав по отношению к классикам, когда говорит, что общественного признака равенства труда по качеству — сведение всех к простому среднему труду — далее, признака общественной необходимости этого труда, по количеству — необходимое рабочее время, то, что затраченное время общественная величина, общая для всех, — что этих двух признаков недостаточно еще для характеристики абстрактного труда как образователя ценности в ''товарном'' мире. Нужно подчеркнуть и особенность этого труда, состоящую в том, что он, будучи индивидуальным, отдельным, становится общественным тем, что принимает форму, указывающую на его общность, общественную связь, — форму ''меновой,'' ценности. И поскольку Маркс говорит здесь об ''этой'' ценности и как из нее развивается ''денежная'' ценность, он безупречен.

Но к этим признакам абстрактного труда нужно, по нашему мнению, прибавить и общественную целесообразность его, абстрактную полезность, полезность вообще. Только таким путем может быть устранена следующая несогласованность у Маркса. Он говорит: «Рабочий сохраняет ценности использованных средств производства или переносит их, как составную часть ценности, на продукт не своим прибавлением труда вообще, но особым полезным характером, специфической продуктивной формой этого дополнительного труда» (154 стр.). «В своем абстрактном общем свойстве как затрате человеческой рабочей силы труд прядильщика прибавляет к ценностям хлопчатой бумаги и прялки новую ценность, а в своем конкретном, особом полезном свойстве как процессе прядения он переносит ценность этих средств производства на продукт и сохраняет так их ценность в продукте… Посредством простого количественного прибавления труда прибавляется новая ценность, посредством качественного прибавленного труда сохраняются старые ценности средств производства в продукте» («Капитал», I т., 155 стр.).

Мы видим, таким образом, что Маркс то отделяет особый полезный характер труда от ценности, то труд в этих его качествах делает хранителем и переносчиком ценности. Не последовательнее ли будет сказать, что и сохранение, и перенос ценности совершается трудом, создающим новую ценность, и это благодаря тому, что он и полезен вообще, т. е. что в понятие абстрактного труда входит и свойство полезности вообще. И это тем естественнее, что сохраняется и переносится ценность средств производства постольку, поскольку она соответствует ценности воспроизводства их в данный момент, а она могла измениться в силу изменения общественного рабочего времени. Не вынужден ли Маркс также признать, что это — «дар природы» действующей рабочей силы, живого труда — сохранять ценность, прибавляя ее? Указанная натяжка у Маркса легко устранима, если принять, что данный конкретный труд в качестве труда вообще, общественно-необходимого, общего или части общего, полезного вообще, создает новую ценность и переносит реализованную, и этот же конкретный труд в своих специальных особых полезных качествах создает потребительную ценность<ref>Вводя признак «полезность вообще» в понятие абстрактный труд, мы не вводим ничего нового, так как оно входит уже в признак «общественно-необходимый» в том смысле, что лишь полезная работа, а не расточительная, образует ценность. Далее понятно, что абстрактный труд имеет вообще raison d’être, лишь поскольку он вообще целесообразная затрата труда. Абстрактный труд имеет и аристотелевскую «полезность для обмена». Наконец, товар, функционирующий, как деньги, представляющий общий труд, имеет ''общую'' полезность, не входя ни в личное, ни в производительное потребление, а служа лишь орудием обращения. Введением признака «полезности вообще» мы не смешиваем оценку труда по затрате его вообще и по конкретной полезности его для потребления. Этим полезность не делается также источником ценности, — она одно из общественных условий, при которых затрата труда образует ценность. Потребительная ценность, как известно, вовсе не связана обязательно с конкретным трудом: предмет может иметь потребительную ценность, не будучи продуктом труда: наоборот, продукт труда по может иметь ценности, если не имеет потребительной ценности. И поскольку в продукт ''вложен'' труд вообще, абстрактный труд, он сохраняется и переносится вместе с потребительной ценностью.</ref>. Один и тот же труд конкретный с общественно-природными свойствами оценивается в одном случае общественно со стороны его затраты, в другом — со стороны созданного им полезного результата. В первом случае он рассматривается со стороны созданной им ценности, во втором — со стороны потребительной ценности, личной или производительной. Таким путем становится естественным и влияние количества общественных потребностей на ''изменение'' созданных меновых ценностей. Следует помнить, что и по Марксу «труд, поскольку он образует ценность и представляется в ценности товаров, не имеет ничего общего с ''распределением'' этой ценности между различными категориями» («Das Kapital», III В. Т., 358 S.).


=== 8. Сложный труд и простой ===

Одним из наименее разработанных пунктов в теории трудовой ценности является вопрос: как совершается процесс измерения затраченного труда, столь различного по своему ''качеству''? На этот пункт критики этой теории, и в частности в марксовом ее изложении, обычно и направляют свой прицел. Заявление Энгельса в «Анти-Дюринге», что процесс сведения сложного к простому труду совершается на рынке стихийно, но как — «это при обсуждении теории ценности не может быть объяснено», конечно, не ответ… Возражение, что рабочее время не может служить мерилом ценности в виду невозможности из-за различия качеств труда сравнивать их количественно, было впервые формулированно Бэли против Рикардо и Джемса Милля. Книс, Бем-Баверк, Аммон и другие лишь повторяют Бэли.

У Рикардо в «Основах» мы читаем: «Говоря, однако, о труде как основе ценности… нельзя предполагать, что я невнимателен к различным качествам труда и трудности сравнения часа или дня труда в одном занятии с трудом такой же продолжительности в другом. Оценка различных качеств труда скоро устанавливается на рынке с достаточной точностью и зависит сильно от сравнительного искусства рабочего и интенсивности его труда» (15–16 стр.). И это все. Ни Адам Смит, ни Рикардо, ни Милль не показали, как происходит это сведение сложного труда к простому. И Маркс в «Zur Kritik» и в начале «Капитала» постулирует лишь, что такой процесс имеет место. Он не анализирует его ''специально'' и в других местах…

Тем не менее, Маркс не оставил проблемы ''совсем'' без разрешения. «Это, — указывает он в одном месте, — относится к изложению зарплаты и сводится в последней инстанции к различной ценности самых рабочих сил, т. е. их различных издержек производства» («Theorien», III В., 198 S.). Намеченный таким образом Марксом путь к решению проблемы вызвал среди его учеников ряд попыток заполнить оставшийся у него здесь пробел. Это окончилось, однако, неудачей. Другие (Гильфердинг, за ним Рубин у нас) увидели в намеченном Марксом решении противоречие: таким путем труд, не имеющий ценности, сводится, мол, Марксом к товару — рабочая сила! На деле ни те, ни другие не поняли, о чем у Маркса идет здесь речь.

В I томе «Капитала» (152 стр.) Маркс говорит: «Труд, который считается (gilt) как высший, более сложный по отношению к общественному труду, это проявление (Aeusserung) рабочей силы, в которую входят более высокие издержки образования, в производство которой входит больше рабочего времени и которое поэтому имеет высшую ценность, чем простая рабочая сила. Если ценность этой силы выше, то она и проявляется ''поэтому'' в высшем труде и овеществляется в те же промежутки времени в сравнительно ''более высокие ценности''». У Маркса в том издании, на которое ссылается Гильфердинг, стоит: не «поэтому», а «но». Иначе и быть не может, — указывает он Бернштейнну, — «в противном случае это противоречило бы самым грубым образом Марксу: “Нельзя выводить из ценности труда”, т. е. зарплаты, ценность продукта». Конечно, нельзя. Но Маркс этого и не делает, хотя в последним издании 1921 г., вопреки Гильфердингу, и стоит ''«потому»'', что, конечно, и правильно. Ведь несомненно, что высший труд есть проявление высшей рабочей силы, и если эта рабочая сила — высшей ценности, то она проявляется и в высшей ценности продуктов. Что упускается из виду Гильфердингом, это особый характер товара рабочая сила, совершенно отличного от других товаров. ''Потребительная ценность'' — функция — этого товара, в отличие от других, не только сохраняет свою ценность в процессе производства, но создает новую, соответствующую удлиненному времени того же процесса труда. И совершенно естественно, что если известно ''отношение'' — и здесь-то собака зарыта! — между высотой ценности рабочей силы, т. е. зарплатой ''и необходимым'' временем, понимая под последним ту часть рабочего дня, во время которого оплачивается этот специфический товар, воспроизводится зарплата, если установлена оценка этого ''необходимого'' труда по отношению к такому же труду другой рабочей силы, т. е. иной квалификации, то тем самым известно ''отношение всего'' затраченного данного труда к другому<ref>«Все индивидуальные различил рабочих сил в данном общем предприятии уравниваются так, что это предприятие в определенное рабочее время изготовляет средний продукт, и вся оплаченная плата будет средней всей отрасли дела. Пропорция между зарплатой и прибавочной ценностью от этого не изменяется, т. к. индивидуальной плате отдельного рабочего соответствует произведенная им масса прибавочной ценности» («Das Kapital», I В., 490 стр.)</ref>.

''Отношение'' работ различных качеств ''необходимого'' труда соответствует ''отношению'' зарплат; зная ''отношение частей,'' мы можем судить ''и об отношении'' целых чисел друг к другу. Раз известна ценность, созданная данным трудом в необходимое время, то известна и в добавочное, известна и ценность его, вложенная в продукт. Здесь нет смешения зарплаты с ценностью продукта. Вместе с тем оказывается совершенно неверным, по Марксу, утверждение Гильфердинга, что «ни прямо, ни косвенно зарплата квалифицированной рабочей силы не говорит мне что-либо о ценности, которую эта рабочая сила вновь производит» («Marx-Studien», 1904, 19 S.).

Как совершается оценка квалифицированного наемного труда? — Она происходит или по времени, или по результату, по-штучно. Что при последней оценке, которая лишь производная первой, принимаются во внимание интенсивность и качество труда, по сравнению с таковыми средней рабочей силы, это вряд ли кто станет отрицать. Отрицается апологетами буржуазного строя, что при оценке труда оплачивается лишь необходимый труд. Для них ценность продукта дневного труда равна дневному заработку рабочего. Но это их мнение здесь нас не интересует. Что нам важно подчеркнуть — это то, что каковы ''отношения'' ценностей рабочих сил — зарплат, — таковы и ''функции''. Маркс при рассмотрении труда в мануфактуре указывает, что «различные функции общего работника (напомним: функция — это самый труд, а общий работник состоит в мануфактуре из различных работников, т. е. рабочей силы. — ''А. Ф.-Е.'') являются проще или сложнее, ниже или выше и требуют от его органов, т. е. индивидуальных работников, различной степени подготовки ''и поэтому обладают очень различными ценностями''» (296 стр.). И здесь ''«поэтому»'', а не ''«но»'', г. Гильфердинг<ref>«Только в одном месте Маркс отступает от своего обычного метода и, по-видимому, обнаруживает склонность поставить стоимость продукта квалифицированного труда в зависимость от стоимости квалифицированной рабочей силы. Это в «Теориях» (III т., 197–198 стр.), — рассказывает нам Рубин. Это неверно. Во-первых, Маркс в этом месте говорит не так, как его излагает Рубин, и, во-вторых, у Маркса здесь сказано то же самое, что и в ряде других мест «Капитала». Маркс говорит не о «зависимости» ценности продукта от ценности рабочей силы, как толкует Рубин, а об ''отношении'' квалифицированного труда к простому, соответствующему ''отношению'' ценности квалифицированной рабочей силы к ценности простой. А это не одно и то же. Когда мы говорим, что тяжесть двух масс относится друг к другу, как их вес, то это не значит, что сама тяжесть имеет вес, и что их различная тяжесть «зависит» от их веса.</ref>.

Другой вопрос, связанный с первым, встает перед нами: чем определяется ценность высшей рабочей силы? — Издержками на образование его, издержками на создание такой рабочей силы, — отвечает Маркс. И это толкуется вкривь и вкось его учениками. Между тем, ларчик открывается просто: сложная человеческая рабочая сила — это сложная машина, но от мертвой машины живая рабочая сила отличается тем, что она не только воспроизводит свою ценность, переносит на производимый ею продукт ценность, соответствующую стоимости воспроизводства изнашиваемой ею потребительной ценности, но ее функция ''создает'' новую ''добавочную'' ценность. Иначе говоря: машина переносит лишь то, что она стоит, и ее оплачивают сообразно этому, а не по ее потребительной ценности; человек также оплачивается не по потребительной ценности, им доставляемой, но в отличие от машины его потребительная ценность ''образует'' ценность: ''высшая потребительная ценность'' рабочей силы ''образует высшую ценность.'' Конечно, неверно, что сведение к простому труду означает сведение к мускульному, наивно также думать, что оценка затраты человеческой энергии, мускульной, нервной и пр., может быть измерена в калориях. Оценка эта, общественная, в этом лишь смысле объективна. В эту оценку наряду с основными элементами входят и случайные: традиции прошлого, предрассудки и воображаемые различия. В Америке, например, мытье оконных стекол на небоскребах (труд простой) оплачивается как квалифицированный в виду его опасности. С другой стороны, как рассказывал нам руководитель одного крупного американского предприятия, производящего электрические машины, инженеры-техники, особенно работающие в лабораториях, получают гроши по сравнению с инженерами-коммерческими директорами. Оценка, повторяем, общественная, это не значит — точная, что знал и Адам Смит, и еще менее справедливая. Но не это нам важно здесь установить, а то, что определение отношения различных по качеству работ дается общественным опытом и выражается в различных зарплатах, в различных расценках ''необходимого'' рабочего времени рабочей силы. Каково ''отношение необходимого'' рабочего времени в двух работах, таково и данного ''прибавочного и отношение ценностей продуктов труда''<ref>В простом товарном производстве самостоятельных производителей общественно-стихийная оценка ''качества'' труда, в смысле квалификации, по продукту очевидна. Продукт более высокого, сложного труда оценивается, хотя и грубо, выше продукта простого. Это, конечно, не исключает и здесь эксплуатации производителя посредником или непосредственным потребителем. Поэтому то определение Адамом Смитом меновой ценности товара равной «ценности труда», который можно приобрести на нее, — правильно, как это указывает Маркс в «Теориях» (I т. 129–136 стр.), поскольку имеется при этом в виду простой обмен товаров самостоятельных производителей, в котором не только товары обмениваются по вложенному в них труду, но определенное количество ''живого'' труда обменивается на количество товара, представляющего такое же количество овеществленного труда.</ref>. Мы, конечно, при этом абстрагируем от различия ценностей средств производства.

На каком основании утверждается, что сложный труд сводится к простому, почему не наоборот? — спрашивает Книс. — На основании фактов, — отвечает ему на это Маркс. Ценность продукта в каждой отрасли определяется ''простым'' трудом, — трудом, не требующим специальных затрат на подготовку, средней рабочей силы. ''К такому'' среднему труду сводятся в каждом предприятии работы лиц с различной по-качеству своему рабочей силой и работающих с различной степенью производительности и интенсивности. При сравнении ценностей продуктов ''различных'' отраслей ''различие в качестве и конденсированности'' затраченного труда учитывается так, как ''в каждой'' отрасли между ''простым'' и ''сложным'' трудом. Продукты всех отраслей в своей ценности сравниваются с ценностью продукта в отрасли производства денежного товара. Кнису и его единомышленникам следовало бы обратить внимание на приводимую Марксом в примечании в I томе «Капитала», I изд. на 165 стр. маленькую, но очень важную цитату из сочинения одного анонимного мальтузианца. В ней говорится: «Там, где речь идет о труде как мериле ценности, это необходимо подразумевает труд ''определенного'' вида (particular kind)… Тогда и ''отношение'' (proportion), в котором находятся к нему другие виды труда, легко установить» («Outlines of Polit. Economy», London, 1832).

Такой труд обществом и избран. «Везде, — говорит Маркс — ценности различных товаров выражаются в деньгах, а это значит — в определенном количестве золота и серебра. Этим одним уже различные виды труда, представленные этими ценностями, сводятся в различном отношении к определенным количествам одного и того же вида обыкновенного труда, — труда, производящего золото и серебро» («Das Kapital», I. В., 1921 г. 153 стр.). Мы еще будем иметь случай рассмотреть этот вопрос при анализе ''интернациональной ценности.'' Здесь заметим, что на мировом капиталистическом рынке ценность товаров данных отраслей производства является средней их ''национальных'' ценностей. Золото — денежный товар — имеет везде одну и ту же ценность; оно по своему существу — ''мировой'' товар и входит во все национальные сферы со своей ''мировой'' ценностью.

Для иллюстрации различных оценок рабочей силы различного качества и в меньшей степени — различия национальных ценностей, которые отражаются в зарплатах, приведем таблицу, которую демонстрировал на президентских выборах Гувер для доказательства благосостояния рабочих в Соединенных Штатах<ref>«The New-Iork Times», Septembcr 18, 1928. The full text of Hoover’s Newark speech.</ref>. Она далека, и очень, от совершенства. В ней, конечно, не приняты во внимание все условия, необходимые для сравнения реальных зарплат в различных странах, но она все же любопытна. «Для сравнения наших реальных зарплат с иностранными нам нужно найти общий знаменатель, потому что перевод иностранных денег мало значит, — рассказывал своим слушателям Гувер. — Если же мы скажем, что 5% масла и 95% хлеба образуют основу того полезного соединения, которое называется “хлеб с маслом”, тогда еженедельный заработок в каждой стране купит в розничной продаже в этих странах следующие количества этого полезного соединения». Оставляя всецело на ответственности американских статистиков как избрание ими этого знаменателя, так и вероятные ошибки при применении его в различных странах, мы последуем за приглашением Гувера и «рассмотрим внимательно его цифры»:

''Еженедельная зарплата, выраженная в купленных на нее хлебе с маслом в фунтах''

(Каждый фунт «держит 95% пшеницы и 5% масла)

{| class="wikitable"
|-
! style="text-align: left;"| Страны
! style="text-align: center;"| Железнодорожники и машинисты
! style="text-align: center;"| Плотники
! style="text-align: center;"| Электромонтеры
! style="text-align: center;"| Углекопы
! style="text-align: center;"| Ткачи
! style="text-align: center;"| Поценщики
|-
| style="text-align: left;"| США
| style="text-align: center;"| 717
| style="text-align: center;"| 731
| style="text-align: center;"| 778
| style="text-align: center;"| 558
| style="text-align: center;"| 323
| style="text-align: center;"| 259
|-
| style="text-align: left;"| Соединенное Королевство
| style="text-align: center;"| 367
| style="text-align: center;"| 262
| style="text-align: center;"| 267
| style="text-align: center;"| 267
| style="text-align: center;"| 136
| style="text-align: center;"| 160
|-
| style="text-align: left;"| Германия
| style="text-align: center;"| 217
| style="text-align: center;"| 173
| style="text-align: center;"| 158
| style="text-align: center;"| 133
| style="text-align: center;"| 106
| style="text-align: center;"| 112
|-
| style="text-align: left;"| Франция
| style="text-align: center;"| 269
| style="text-align: center;"| 94
| style="text-align: center;"| 123
| style="text-align: center;"| 136
| style="text-align: center;"| 73
| style="text-align: center;"| 68
|-
| style="text-align: left;"| Бельгия
| style="text-align: center;"| 150
| style="text-align: center;"| 96
| style="text-align: center;"| 76
| style="text-align: center;"| 94
| style="text-align: center;"| 94
| style="text-align: center;"| 65
|-
| style="text-align: left;"| Италия
| style="text-align: center;"| 166
| style="text-align: center;"| 151
| style="text-align: center;"| 152
| style="text-align: center;"| 95
| style="text-align: center;"| 75
| style="text-align: center;"| 110
|-
| style="text-align: left;"| Швеция
| style="text-align: center;"| 261
| style="text-align: center;"| 256
| style="text-align: center;"| 224
| style="text-align: center;"| 180
| style="text-align: center;"| 155
| style="text-align: center;"| 162
|-
| style="text-align: left;"| Япония
| style="text-align: center;"| 164
| style="text-align: center;"| 125
| style="text-align: center;"| 96
| style="text-align: center;"| 60
| style="text-align: center;"| 83
| style="text-align: center;"| 66
|}

В pendant к этой розовой таблице приведем данные Департамента труда Соединенных Штатов, опубликованные в 1927 году и рисующие довольно печальную картину положения ''необученных'' рабочих в этой стране.

Средняя еженедельная зарплата необученных рабочих (плата в долларах)

{| class="wikitable"
|-
! style="text-align: left;"| Отрасли
! style="text-align: center;"| Еженедельное рабочее время в часах
! style="text-align: center;"| Минимальная плата
! style="text-align: center;"| Максимальная плата
! style="text-align: center;"| Средняя плата
|-
| style="text-align: left;"| Каменноугольная промышленность (на поверхности, в 1926 г.)
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| 10,34
| style="text-align: center;"| 33,90
| style="text-align: center;"| 22,78
|-
| style="text-align: left;"| Каменноугольная промышленность (в шахтах, в 1926 г.)
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| 11,03
| style="text-align: center;"| 37,65
| style="text-align: center;"| 23,58
|-
| style="text-align: left;"| Антрацитная на поверхности, в 1924 г.
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| 29,42
|-
| style="text-align: left;"| Антрацитная в шахтах, в 1924 г.
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| 29,45
|-
| style="text-align: left;"| Горные рудники, в 1924 г.
| style="text-align: center;"| 52,1
| style="text-align: center;"| 19,80
| style="text-align: center;"| 27,73
| style="text-align: center;"| 22,04
|-
| style="text-align: left;"| Доменные печи, в 1924 г.
| style="text-align: center;"| 62,4
| style="text-align: center;"| 16,14
| style="text-align: center;"| 27,72
| style="text-align: center;"| 24,34
|-
| style="text-align: left;"| Литейные заводы, в 1925 г.
| style="text-align: center;"| 52,5
| style="text-align: center;"| 14,37
| style="text-align: center;"| 28,67
| style="text-align: center;"| 25,25
|-
| style="text-align: left;"| Машиностроительные заводы, в 1925 г.
| style="text-align: center;"| 50,6
| style="text-align: center;"| 11,78
| style="text-align: center;"| 25,82
| style="text-align: center;"| 23,07
|-
| style="text-align: left;"| Автомобильные, в 1925 г.
| style="text-align: center;"| 50,4
| style="text-align: center;"| 24,02
| style="text-align: center;"| 30,26
| style="text-align: center;"| 28,73
|-
| style="text-align: left;"| Железнодорожные на путях, в 1926 г.
| style="text-align: center;"| 47,5
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| —
| style="text-align: center;"| 17,00
|-
| style="text-align: left;"| Дерево, в 1925 г.
| style="text-align: center;"| 57,5
| style="text-align: center;"| 10,48
| style="text-align: center;"| 25,27
| style="text-align: center;"| 17,77
|-
| style="text-align: left;"| Шерсто-красильное заводы, в 1926 г.
| style="text-align: center;"| 49,4
| style="text-align: center;"| 20,77
| style="text-align: center;"| 27,82
| style="text-align: center;"| 21,98
|-
| style="text-align: left;"| Бойни и упаковки масла, в 1925 г.
| style="text-align: center;"| 50,2
| style="text-align: center;"| 18,18
| style="text-align: center;"| 22,70
| style="text-align: center;"| 21,28
|}

Если даже принять во внимание различие занятых часов, различную интенсивность труда в различных отраслях, то все же простой труд средней рабочей силы расценивается неодинаково в различных отраслях, хотя отклонения и невелики. Германская статистика дает нам следующие ''общие'' данные, показывающие отношение зарплаты среднего необученного рабочего к обученному: в течение трех лет 1926–1928 гг. часовая плата обученного рабочего возросла в среднем с 91, 9 до 107,5 пфеннигов (1 пфенниг равен <math display="inline">\frac{1}{100}</math> марки)., а необученного — с 63,6 до 80,4 пф. Все работы везде сравниваются с простым средним, общественно необходимым трудом в золотопромышленности, при чем для его избрания, как мерила, конечно, неважно, является ли этот труд выше или ниже по своим качествам простого среднего труда в других отраслях. Последнее, впрочем, вряд ли имеет место, если принять во внимание, что в Южной Африке, задающей тон в этой ''мировой'' промышленности, в качестве необученных рабочих, составляющих здесь больше 90% всего числа занятых в ней, употребляются пришлые чернокожие. Следует, однако, иметь в виду, что если мерилом ценности и является труд, если товар и измеряет свою ценность в золоте, соответственно заключенному в каждом из них рабочему времени, то на практике, как это указывает и Маркс, дело происходит вовсе не так просто и в простом товарном обращении, тем более — в капиталистическом. Золото проявляет свою ценность, которая определяется издержками производства его, включая в последние и прибавочную ценность, через посредство товарных цен… Но об этом — в дальнейшем нашем исследовании<ref>См. также А. Финн-Енотаевский; «Ценность золота и покупательная сила денег», Соц. хоз. № 1, 1927 г.</ref>.