Редактирование: Марецкий Д. Теория ценности австрийской школы (раздел)

== I. Теория субъективной ценности ==

Показав, при каких условиях полезность трансформируется в ценность, и выяснив, тем самым, сущность ценности, мы дали, так сказать, качественную характеристику ее. Но это еще не все решение вопроса. Ибо бесчисленные эмпирические факты постоянно указывают на то, что люди не ограничиваются констатированием ценности, не говорят о ценности вообще, но всегда о большей или меньшей ценности, всегда дают ей определенную количественную характеристику.

Таким образом, перед нами всплывает проблема величины ценности, и мы должны отыскать количественный масштаб ее. Это нам легко удастся, если в своих рассуждениях мы будем опираться на однажды открытый нами универсальный экономический принцип субъективной оценки.

В самом деле, если ценность вещи есть ее значение для субъекта, то ''величина'' ценности вещи должна быть адекватна степени этого значения ее. Степень же «значения» вещи, совершенно очевидно, адекватна важности той потребности, которую эта вещь удовлетворяет. Отсюда вытекает необходимость анализа потребностей.

Различные роды потребностей имеют различную важность, различное значение для жизненного благополучия.

Потребность в пище, например, выше, чем потребность в табаке, потребность в одежде существеннее, чем потребность в выездной карете, или шахматной доске. Но и в пределах данного рода потребность не представляет собой нечто неподвижное, наоборот, она является величиной переменной, падающей, по мере ее насыщения. Даже самый заправский любитель блинов и самый набожный почитатель масленицы, облизываясь при потреблении первого блина, при сотом блине начинает «сдавать», и, предчувствуя приближение тошноты, быстро соображает, что конкретная потребность в 101-ом блине для него равна нулю, а посему 101-ый блин используется им для приобщения к святому обычаю своего любимого мопса. (Вообще нельзя не признать, что русская масленица может быть довольно наглядной иллюстрацией для проявления действия так называемого «закона Госсена»).

Комбинируя классификацию потребностей по их разнообразию и по интенсивности их в пределах каждого рода, мы получаем «скалу» конкретных потребностей, при помощи которой имеем возможность количественного соизмерения их. Приводить и комментировать эту скалу мы считаем излишним в силу ее общеизвестности. Проанализировав потребности, нетрудно определить величину ценности экземпляра данного запаса благ. Стоит только спросить себя: удовлетворение какой конкретной потребности зависит от наличия этого экземпляра в распоряжении хозяйствующего индивидуума, наивысшей, средней или наименьшей? Ясно, что не наивысшей, ибо, в случае утраты одного экземпляра из данного запаса, наш хозяин не откажет себе в удовлетворении наивысшей, т. е. самой настоятельной потребности, при помощи остающихся экземпляров, точно также постарается он покрыть и средние потребности, и от утраты вещи пострадают, таким образом, потребности, имеющие наименьшее значение.

Форменным идиотом оказался бы тот охотник, который, взяв с собой 2 французских булки — одну, предназначенную для утоления собственного голода, а другую — для собаки, в случае утраты первой, вторую отдал бы собаке, а сам остался голодным.

Пользуясь методом лишения (хотя бы только мысленного) мы и определяем величину ценности единицы данного рода благ, — важностью той конкретной потребности, которая имеет наименьшее значение в ряду потребностей, удовлетворяемых всем наличным запасом. Или, резюмируя в двух словах: ценность вещи определяется наименьшей или предельной пользой. Такова кардинальная формула теории предельной полезности, от которой последняя и получила свое несколько замысловатое название.

До сих пор мы говорили о ценности одного экземпляра данного запаса благ. Теперь поставим вопрос о величине ценности всего запаса. На первый взгляд кажется, что ценность его должна определяться произведением предельной пользы одного экземпляра на число их. Но такой поспешный вывод неправилен, и покоится на забвении решающей роли субъективной оценки.

Какая субъективная польза зависит от обладания запасом?

Только, ли наименьшая? Нет, конечно, и средние и высшие потребности не получат удовлетворения в случае лишения собственника всего запаса. Следовательно, слагаемыми являются неравные величины, а потому очевидно, что ценность суммы не может равняться произведению наименьшего слагаемого на число их, а будет гораздо большей.

Для ясности вообразим такую картину: поселенец, избушка которого стоит в первобытном лесу, обладает 5 мешками зерна; первый из них ему служит для удовлетворения самой настоятельной потребности в пище, потребности не умереть с голода, которую обозначим цифрой 5. Во втором мешке он нуждается для поддержания надлежащей силы и здоровья; обозначим его значение цифрой 4. Третий мешок — наш колонист не вегетарианец — им используется для откармливания птицы; обозначим пользу цифрою 3. Четвертый — наш колонист эпикуреец — предназначается им на выкуривание водки; пользу его выразим цифрой 2. Последний, пятый мешок — наш колонист большой эстет — пойдет у него на откармливание попугаев, болтовню которых он любит слушать; потребность эту обозначим цифрой 1.

Чему равна в этом случае ценность каждого мешка?

Предельной пользе его, т. е. 1, ибо, если колонист лишится одною мешка, то он откажется лишь от прокормления попугаев, и, подавив легким вздохом разбитые эстетические надежды, изрядно выпьет, закусит дичью, и досыта наестся хлебом.

Чему равна ценность пяти мешков?

Единице ли, умноженной на 5, предельной ли пользе одного мешка, умноженной на число мешков, упятеренному ли удовольствию держать попугаев? Конечно, нет. Если у колониста пропадут все пять мешков, то ему придется распроститься не только с попугаями, но и с собственной жизнью; ценность пяти мешков будет равняться, следовательно, при наших цифровых обозначениях не <math display="inline">1 * 5 = 5</math>, но <math display="inline">1 + 2 + 3 + 4 + 5 = 15</math>. Итак, ценность суммы благ не пропорциональна ценности единицы их.

Ценность запаса измеряется непосредственно величиной всей совокупной субъективной пользы, полученной от запаса, взятого в целом.

Этого не понимают многие критики, в том числе даже остроумный марксист Густав Экштейн, который в статье, озаглавленной «О четверояком корне недостаточного обоснования теории предельной полезности», пытается довести до абсурда приведенный пример Бем-Баверка следующим образом:

Предположим, что наш лесной Робинзон пересыпет каждый большой мешок в 2 маленьких; вместо 5 мешков у него будет 10; ценность каждого из этих 10 мешков будет равняться уже не единице и даже не половине, но, скажем, одной трети; ценность всего запаса <math display="inline">⅓ * 10</math>, т. е. <math display="inline">З⅓</math>; перед роковым же пересыпанием ценность всего запаса равнялась <math display="inline">1 * 5 = 5</math>; другими словами: единственно лишь из самой манипуляции с пересыпкой потеряна польза в <math display="inline">1⅔</math>, между тем, как величина запаса осталась неизменной.

Курьезный вывод. Но в нем повинен не Евгений Бем-Баверк, а курьезная интерпретация его Густавом Экштейном. Чтобы ошибка его стала наглядной, представим себе Экштейна в роли Робинзона, вообразим, что он один-одинешенек на всем белом свете.

Однако, находясь в таком затруднительном положении, он не покидает мысли уничтожить в конец ненавистную австрийскую школу, доведя ее посылки до нелепых выводов.

Противостоя всей вселенной в единственном числе, он решает ее субъективно оценить, при чем за единицу оценки принимает один атом.

Чему равна ценность одного атома с точки зрения Экштейна-Робинзона?

Ясно, что нулю, ибо в случае, если один атом как-нибудь улизнет из вселенной, то Экштейну на него ровным счетом наплевать, он даже не заметит его исчезновения.

Вся вселенная состоит из мириада-мириадов атомов. Но если ценность каждого из них равна нулю, то ценность мириада-мириадов атомов будет равняться мириаду-мириадов нулей, т. е., по сути дела, — все тому же круглому нулю.

Вывод: ценность вселенной, согласно субъективной оценки Экштейна, равна нулю. Однако это пессимистическое заключение неверно. Экштейн просто не овладел еще вполне логикой субъективных оценок. На самом деле он должен рассуждать так: я оцениваю всю вселенную. Что будет, если я лишусь всей вселенной, если она вся без остатка провалится в нирвану, в небытие? Будет очень скверно, — тогда погибну и я сам, Густав Экштейн. Ergo, вселенная должна представлять для Экштейна бесконечно большую ценность.

Психологически заблуждение Экштейна, однако, понятно: он жил в обществе «при господстве производства, основанного на разделении труда и обмена», и потому, при анализе Робинзонады впал в иллюзию, порожденную в нем теми «казуистическими модификациями» субъективной ценности, которые имеют место лишь в меновом обществе.

<blockquote>«В последнем, — говорит Бем-Баверк, — в продажу поступает в большинстве случаев избыток продуктов, совсем не предназначенных для удовлетворения личной потребности собственника».
</blockquote>
<blockquote>«Один центнер или 1.000 центнеров сахару продает сахарозаводчик — это ни мало не отражается на удовлетворении его личных потребностей в сахаре; 1.000 центнеров в данном случае действительно представляют из себя лишь один центнер, умноженный на 1.000».
</blockquote>
Но кроме этого установления пропорциональности между ценностью суммы и ценностью единицы, существование обмена вызывает к жизни ряд других «казуистических особенностей», с которыми мы сейчас познакомимся.

Возможность обмена несколько видоизменяет субъективную оценку материальных благ по непосредственной предельной пользе их, превращая их в оценку, по так называемой субституционной пользе.

Этот принцип «субституции» или замещения состоит вот в чем: субъективная ценность безусловно необходимых материальных благ, приобретаемых на рынке хозяйствующими субъектами, определяется не той непосредственной высокой предельной пользой, на удовлетворение которой они предназначаются, а («субституционной») предельной пользой благ другого рода, которые употребляются для приобретения благ первого рода. Это понижение предельной пользы естественно происходит потому, что в случае утраты безусловно необходимого материального блага пострадала бы не та высокая потребность, которая им удовлетворяется, но потребности менее важные, удовлетворяемые благами, которые используются для «замещения» утраченной вещи. Напр., для хозяина его единственный дом непосредственно представляет собой очень высокую предельную пользу, удовлетворяя одну из самых настоятельных потребностей его, потребность в жилище.

Но однажды его дом сгорел, при чем удалось спасти из него лишь шкатулку с бриллиантами. Повлечет ли за собой утрата дома превращение бывшего хозяина в бездомного бродягу? Ни капельки. Погорелец, быстро найдет себе новое помещение, реализовав некоторую часть спасенных от пожара драгоценностей; таким образом он переложит одну более тяжелую утрату в сферу потребностей, имеющих относительно меньшее значение.

Или, наприм., хромой, у которого сломался единственный костыль, имеющий для него, разумеется, огромнейшее значение, не оставит себя в дальнейшем без костыля, а постарается переложить утрату на другого рода блага, блага составляющие для него второстепенную важность. Он продаст имеющуюся у него пару театральных билетов, и на вырученные деньги приобретет новый костыль.

Прежде чем перейти к другим вариациям субъективной оценки в рамках менового хозяйства, нужно остановиться вот на каком очень важном явлении ценности. Бывает так, что одна и та же вещь допускает различные способы употребления, давая при этом не одинаковую предельную пользу.

Чем же будет измеряться субъективная ценность такой вещи?

Ответ очевиден: она будет определяться наивысшей предельной пользой, получаемой от наиболее рационального употребления, так как хозяйственный расчет всегда заставляет индивидуума выжимать из данного материального блага максимум пользы. И действительно, никто ведь не станет оценивать: алмаз — по его способности служить в качестве тары на весах, скаковую лошадь — как конину, редкую картину — как старый холст, редкую книгу — как топливо, и т. д. В меновом обществе особенно важен и рационален меновой способ употребления благ. Поэтому, ценность материальных благ, употребляемых для продажи, определяется не их ничтожною порой близкой к нулю предельной пользой, которая реализовалась бы при употреблении этих благ в качестве субъективной потребительной ценности, но предельной пользой, получаемой при употреблении их как, меновой ценности, т. е. предельной пользой предметов, получаемой в обмен за продаваемые блага.

Этот вариант субъективной оценки проливает яркий свет на соотношение между потребительной и меновой ценностью, разгадать которое тщетно пытались прежние экономисты. Потребительная и меновая ценность не представляют собой явлений, лежащих в совершенно различных, принципиально друг друга исключающих, плоскостях; наоборот, — они суть лишь, как говорит Менгер, «две формы одного и того же явления ценности». В зависимости от характера и размера потребностей и от имущественного положения собственника, субъективная оценка вещи базируется то на потребительной ценности ее, то на меновой.

Наприм., для миллионера золотой бокал представляет собой большую потребительную ценность, чем меновую; для жулика, укравшего золотой бокал из магазина, напротив, меновая ценность его покажется гораздо существеннее, чем потребительная. Кроме указанных факторов на субъективную меновую ценность блага влияет, конечно, и объективная меновая ценность его, так как этим моментом определяется количество вымениваемых на него благ.

В особенности благом, субъективная меновая ценность которого решительно превалирует над потребительной, являются деньги. А так как мы знаем, что субъективная оценка блага, допускающего разные употребления, базируется на его высшей предельной пользе, на ценности наиболее выгодного его употребления, то деньги будут оцениваться нами по их меновой ценности, а не по потребительной.

Польза от употребления золотых денег для детской забавы, или польза от применения бумажных денег для свертывания папирос неизмеримо ничтожнее, по сравнению с пользой их в качестве меновой ценности. Это и объясняет нам то экономическое явление, что с деньгами мы постоянно встречаемся в процессе обмена.

До сих пор мы анализировали ценности готовых благ, предметов непосредственного потребления. Но запасами потребительных благ не исчерпывается богатство народов. Огромную, если не большую часть «последнего составляют, так называемые, «производительные блага», средства производства. Производительные блага подразделяются в зависимости от расстояния от готового продукта — на блага «высшего» и «низшего» или «отдаленного» порядка.

От чего зависит ценность производительных благ?

Приложим принцип субъективной оценки. Ценность производительных благ определится тогда, как значение их для хозяйствующих субъектов. В чем же состоит это значение? Ясно, что сами по себе производительные блага значения не имеют. Последнее они приобретают лишь постольку, поскольку из них изготовляются те или иные продукты. Значение, предельная польза продукта, т. е. ценность его и явится конституирующим элементом ценности производительных благ. Значит, «не ценность продуктов определяется ценностью их средств производства, а, наоборот, ценность средств производства определяется ценностью их продуктов». (Б.-Б. Основы, стр. 108).

Многие экономисты ставят вещи на голову, когда утверждают, что ценность продуктов определяется издержками производства, впадая при этом в самое нестерпимое противоречие с фактами.

Ибо, как можно отрицать то, что «ценность ртутного рудника зависит от ценности ртути, а ценность земли, на которой сеется пшеница — от ценности пшеницы».

<blockquote>«Не потому дорого токайское вино, что дороги токайские виноградники, а, наоборот, токайские виноградники дороги потому, что высока ценность их продукта».
</blockquote>
Но все же принцип издержек не должен быть без дальних слов отброшен в сторону, как никуда негодный, и вот на каком основании.

Часто одни и те же производительные блага применяются в производстве различных продуктов, имеющих неодинаковую предельную полезность. Продукты эти «родственны по производству», являясь (по выражению Визера) как бы «аллотропическими модификациями» одних и тех же производительных элементов.

Как же определить ценность производительных элементов, из которых изготовляются продукты с разной ценностью?

Ценность производительных благ будет определяться ценностью «предельного продукта», т. е. продукта с наименьшей предельной пользой, потому что в случае утраты данной группы производительных благ, мы, при помощи остающихся производительных групп, постараемся реализовать как максимальную, так и среднюю пользу, изготовляя наиболее дорогие продукты, и утрата производительной группы ляжет на предельный продукт.

Но будет ли ценность остальных «родственных по производству» продуктов измеряться непосредственно предельной пользой их самих. Нет, ибо, потеряв продукт, дающий высокую предельную пользу, мы не откажемся от ее реализации, но произведем новый продукт такого рода, затратив часть средств производства, ценность которых мы уже определили.

Следовательно, так как в этом случае начнет действовать известный нам принцип «субституции» ценность всех других продуктов кроме «предельного» будет определяться через издержки производства.

Получается, стало - быть, цепь: исходный пункт — ценность предельного продукта, ей определится ценность средств производства, а последние послужат определяющим фактором ценности остальных продуктов.

Понятна теперь истинная роль закона издержек производства; он является лишь «промежуточным этапом», по которому закон предельной пользы осуществляет свое действие.

Закон издержек производства есть лишь частный закон, подчиненный общему закону предельной пользы.

Вот что говорит Бем-Баверк: «Как луна отбрасывает на землю не свой, а заимствованный у солнца свет, точно так же допускающие многостороннее употребление производительные материальные блага отбрасывают на другие свои продукты ценность, получаемую ими от их предельного продукта. Основа ценности лежит не в них, а вне их — в предельной пользе продуктов». (Основы, стр. 107).